Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская философия права. Очерки 2007-2017 гг.
.pdf
(общительность), влекущем как изменение его самого (индивидуализация), так
и вида в целом. И здесь единство тоже равнодействующая, сумма изменений в
каждом индивидууме. «Без постоянного усиления общительности и, следовательно, интенсивности жизни и разнообразия ее ощущений жизнь невозможна.
В этом ее сущность. Если этого нет, жизнь идет на убыль – к разложению, к
прекращению». Жизни всегда присуще двойственное (двоякое) стремление – к
«общительности» (социализация) и вытекающей из нее «личности» (персонализация) [11].
Человек движется силой всемирного потока жизни, представляющегося
ему как всеохватная природа и всеобщая причинность. Его среда – «бесконечная жизнь миров, или, чтобы не потеряться в бесконечном и неведомом, жизнь
нашей солнечной системы, или хотя бы нашего земного шара; наконец, еще более ограничивая себя: человеческий мир – движение, развитие, жизнь человеческого общества на земле» [12]. В свою очередь общество (человеческая среда)
предстает как «очень сложный результат тысячи столкновений и тысячи соглашений, вольных и невольных, множества пережитков старого и молодых
стремлений к лучшему будущему. Тени прошлого и облики будущего, обычаи
и понятия, сохранившиеся еще от каменного века, и стремления к будущему,
еле обрисовывающемуся на горизонте, – все это существует в нем в состоянии
постоянной борьбы в каждом человеке, в каждом общественном слое и в каждом поколении, как и во всем обществе, взятом в целом» [13]. Хотя Кропоткин
неустанно обращался к социальным антагонизмам и признавал, что даже в небольшом сообществе «тесное сожительство» – для людей «вещь нелегкая» и
что они «начинают просто не выносить друг друга», особенно ожесточаясь изза преобладания друг над другом, он считал главным орудием прогрессивного
развития взаимную помощь. «Взаимная помощь действительно есть не только
самое могучее орудие для каждого животного вида в его борьбе за существование против враждебных сил природы и других враждующих видов, но она есть
также главное орудие прогрессивного развития» [14].
101
Все сказанное призвано убедить, что для человека мир, бытие, сущее –
это жизнь, включающая все внешнее и внутреннее. Бакунин пишет: «В сущности, главные черты самого утонченного человеческого существования и самого
непробудного животного существования суть всегда останутся те же самые:
рождаться, развиваться и расти, работать, чтобы есть и пить, чтобы иметь кров,
и защищаться, поддерживать свое индивидуальное существование в равновесии
с социальной жизнью своей природы, любить, воспроизводиться, затем умирать…К этим элементам для человека только присоединяется еще новый:
мышление, познание – способность и потребность, которые только в человеке
достигают такой повелительной и преобладающей силы, что мало-помалу переделывают всю жизнь». И еще: «Мимолетное и неприметное существо среди
безбрежного океана всемирной видоизменяемости, с неведомой вечностью позади него и такой же неведомой вечностью впереди, человек мыслящий, деятельный, сознающий свое человеческое назначение остается гордым и спокойным в сознании своей свободы, которую он сам завоевывает, просвещая, подкрепляя, освобождая и в случае нужды бунтуя окружающий его мир. Вот его
утешение, его награда, его единственный рай. Если вы его спросите после этого, каково его внутреннее убеждение и последнее слово относительно реального единства вселенной, то он вам скажет, что оно заключается в вечной и всемирной видоизменяемости в безграничном движении без начала и без конца» [15].
«Жизнь, взятая в этом всеобъемлющем смысле, – пишет Бакунин, – не является применением той или другой человеческой или божеской теории; жизнь
– это творение, сказали бы мы охотно, если бы не боялись быть неправильно
понятыми. Если мы колеблемся употребить слово «творение», то только потому, что ему припишут смысл, который мы никак не можем допустить. Кто говорит о творении, говорит как будто о творце, а мы отвергаем существование
единого творца по отношению к человеческому миру так же точно, как и по отношению к физическому, которые оба составляют, на наш взгляд, один нераздельный мир. Даже говоря о народах, творящих свою собственную историю,
102
мы сознаем, что употребляем метафорическое выражение, неподходящее сравнение. Мы подразумеваем под словом «творение» просто продукт бесконечно
сложного комплекса бесчисленного множества причин, больших или малых, из
которых часть известна, но громадное большинство остается еще неизвестным
и которые, в определенный момент, комбинировавшись между собой, понятно,
не без причины, но без преднамерения, без предначертанного плана, создали
данный факт» [16]. В человеке жизнь находит лишь одно из своих воплощений.
Мы не сильно ошибемся, если скажем – не человек живет, а жизнь бывает какое-то время в человеке, становясь для поэта «живой жизнью» [17]. Психологически, – как считал Кропоткин, – человек представляет собой «множество отдельных способностей, множество независимых стремлений, равных между собой, функционирующих независимо друг от друга, постоянно уравновешивающих друг друга, постоянно находящихся в противоречии между собой». Место
средоточия всех этих способностей и стремлений – мозговые клетки и нервные
центры. «Все они связаны между собой и влияют друг на друга, но каждый и
каждая из них живет своею независимою жизнью, не подчиняясь никакому
центральному органу, никакой душе» [18].
Проясняя свое понимание всецелой материальности сущего, Бакунин писал: «Но, скажут, ведь умственные вещи, религиозные, политические и социальные институты, идеи, наконец, существуют вне этих условий. Отнюдь нет. У
всего этого есть действительность только во внешнем мире, только в отношениях людей между собой, и все это существует только при явно материальных
географических, климатологических, этнографических и экономических условиях. Все это – комбинированный продукт материальных обстоятельств и проявления чувств, человеческих потребностей, человеческих стремлений и человеческого мышления. Но любое из этих проявлений, как я уже многократно повторял и доказывал, – это продукт нашего мозга, являющегося совершенно материальным органом человеческого тела. Самые отвлеченные идеи имеют действительное существование только для людей, в людях и посредством людей.
Записанные или напечатанные в книге, они суть лишь материальные знаки,
103
набор материальных и видимых букв, начертанных или напечатанных на какихто листках бумаги. Они становятся идеями лишь тогда, когда какой-нибудь человек, лишь бы он был телесным существом, их читает, понимает и воспроизводит в своем собственном уме; следовательно, исключительно умственный
характер идей – это большая иллюзия; идеи материальны по-другому, но они
так же материальны, как все самые грубые материальные существа. Одним словом, все, что называют духовным, божественным и человеческим миром, сводится к комбинированному действию внешнего мира и человеческого тела, которое представляет собой самую сложную и самую полную организацию из
всех существующих на земле вещей» [19].
Наконец, бытийствут все сущее только как действующее: «В природе все
есть движение и действие: быть не означает ничего иного, как делать. Все, что
мы называем свойствами вещей, свойствами механическими, физическими, органическими, животными, человеческими – суть не что иное, как различные
способы действия. Любая вещь есть определенная и действительная вещь лишь
при посредстве свойств, которыми она обладает; а она обладает ими лишь постольку, поскольку она их проявляет, так как эти свойства определяют ее отношения с внешним миром, то есть ее различные способы действия на внешний
мир; отсюда следует, что каждая вещь действительна лишь постольку, поскольку она проявляется, действует. Сумма ее различных действий – в этом все ее
бытие» [20].
«Таким образом, – подытоживал Кропоткин, – гармония в природе является для нас временным равновесием, устанавливающимся между различными
силами, – некоторым временным приспособлением, которое может существовать лишь при условии постоянного видоизменения, представляя собою в каждый данный момент равнодействующую всех противоположных сил. Стоит
только одной из этих сил оказаться стесненной на время в своем действии, и
гармония исчезнет. Способность к действию будет тогда постепенно накопляться в данной силе и рано или поздно должна будет проявиться, должна будет обнаружиться. Если другие силы будут ей противодействовать, она все-
104
таки не исчезнет, а нарушит, в конце концов, равновесие и нарушит гармонию,
чтобы найти новое равновесие, новую форму приспособления. Так бывает в
вулканических извержениях, когда заключенная внутри сила пробивает, наконец, застывшую лаву, которая мешает выходу газов, расплавленной лавы и раскаленного пепла. Так бывает и в революциях» [21].
Всегда оставаясь лишь каплей во всеохватном потоке жизни или суммой
ее проявлений, живое человеческое существо стремится воплотиться в
наибольшей полноте, называя максимальную сумму жизненности счастьем.
Вопрос, вокруг которого сосредоточена анархистская философия, таков: «Какие общественные формы лучше обеспечивают в данном обществе и, следовательно, в человечестве вообще наибольшую сумму счастья, а потому и
наибольшую сумму жизненности? Какие формы общества позволят лучше этой
сумме счастья расти и развиваться качественно и количественно, то есть позволяют счастью стать более полным и более общим?». Желание помочь эволюции
в этом направлении определяет характер общественной, научной, артистической и т.д. деятельности анархиста [22]. По Кропоткину: «Новой реалистической науки о нравственности, освобожденной от религиозного догматизма, суеверий и метафизической мифологии, подобно тому как освобождена уже современная естественнонаучная философия, и вместе с тем одухотворенной
высшими чувствами и светлыми надеждами, внушаемыми нам современным
знанием о человеке и его истории, – вот чего настоятельно требует человечество». Но при этом «задачи этики лучше не смешивать с задачами законодательства» [23].
Равенство в рабстве [24]
В пределах такой онтологии слово «закон» становится не менее неточным, если не более многозначным, чем слово «творение». Бакунин пишет:
«Признаться, я всегда испытываю отвращение, употребляя слова: «Естественные законы, которые управляют миром». Естественная наука позаимствовала
слово «закон» у юридической науки и юридической практики, которая, естественно, предшествовали ей в истории человеческого общества. Известно, что
105
все первобытные законодательства носили сначала религиозный и божественный характер; юриспруденция есть такая же дочь теологии, как и политика.
Следовательно, законы представляли собой не что иное, как божественные распоряжения, навязанные человеческому обществу, и они имели своей задачей
управлять. Перенесенное позднее в естественные науки слово «закон» надолго
сохранило здесь свой первоначальный смысл, причем на большом основании,
так как на протяжении длительного периода своего детства и своей юности
естественные науки, еще подчиненные внушениям теологии, сами рассматривали природу как подчиненную божественному законодательству и божественному правлению. Но как только мы пришли к отрицанию существования божественного законодателя, мы не можем больше говорить ни об управляемой
природе, ни о законах, которые ею управляют. В природе нет никакого правления, и то, что мы называем естественными законами, есть не что иное, как различные упорядоченные способы развития явлений и вещей, которые протекают
неведомым нам образом в недрах мировой причинности» [25]. Здесь следовало
бы уточнить, что в действительности управление – это не что иное, как самоуправление. Без нацеливания, организации, регулирования, подытоживания
люди жить не могут, но делают это они сами, причем порой в настолько причудливых формах, что застывают перед ними в изумлении. А ведь как раз таковы юридические законы, эти «божества нашего времени», о которых Кропоткин
писал так: «Закон – не что иное, как клочок бумаги, который всегда можно
разорвать или написать заново. В современных государствах выпустить новый
закон считается лекарством от всех зол. Словом, на все нужен закон. Закон о
проселочных дорогах, закон для мод, закон против бешеных собак, закон о
добродетелях, закон для обуздания пороков, – законы против всех зол, происходящих от беспечности и трусости людской!» [26].
Люди всегда находили и продолжают находить себя в рабстве. Прежде
всего они в рабстве у церкви и государства, они опутаны, скованы религией и
юриспруденцией, что в действительности одно и то же, потому что первоначально вера и право были вообще неразличимы. Кропоткин, много занимав-
106
шийся историей, был уверен, что у любого закона можно обнаружить только
два первоисточника: «Либо божество – плод страхов дикаря, такое же глупое,
злое и мелочное существо, как сами жрецы, которые прикрывались сверхъестественным происхождением закона; либо насилие, т.е. завоевание народов огнем
и мечом». Кропоткин – с теми обществоведами, кто отличает писанное право
(законы, государственное право) от неписанного (обычаи, привычки, нравы,
обычное право). «Если всматриваться в нравы и обычаи первобытных народов,
то в них заключаются два определенных течения». Первое – в силу самой общественной жизни у людей вырабатываются «привычки, полезные для сохранения общественного быта и для размножения породы», т.е. «правила взаимности». Второе – из себялюбивых стремлений, желания преобладать и навязывать
другим свою волю складываются привычки у «шаманов или жрецов, а также
воинов» преобладания над другими, т.е. «правила первенства власти». Таковы
источники права обычного и права государственного [27].
В сущем (всей реальной действительности) можно найти только то, что все
существующее (вещи) оказывает друг на друга действие и противодействие (силы), которые в едином движении составляют всеобщую солидарность, жизнь,
причинность. Эту солидарность можно назвать как угодно, даже богом или абсолютом. Всемирную жизнь, как движущуюся и действенную солидарность, мы
можем только предполагать (но не способны познать или вообразить) не как
первопричину, а как произведенное. Точно так же человеческий индивид – не
что иное, как производное, результат всех причин, вызвавших его появление на
свет, скомбинированных со всеми условиями его дальнейшего развития. Всемирная жизнь творит и продолжает творить миры – неорганический (геологический), органический, человеческий (общественный). Познавая эти факты, мы выясняем причины, ход процессов, т.е. законы природы (сумму всего существующего, вещей и сил, всех явлений жизни) – механические, физические, химические, физиологические, социологические. Все законы – это абстракции, которые
не могут охватить развитие в его целом, с его аномалиями и исключениями. Более того, из аномального может сложиться новый путь творения, как стало с человеком, который оказался не венцом природы, а ее болезнью и болью.
107
Выходя за пределы абстракций, мы должны признать, что любая жизнь
может быть истолкована как средоточие бунта в подходящей для нее среде.
Сама жизнь – это постоянное возмущение среды. Человеку бунт присущ органично, потому что ему не выжить не сопротивляясь. Человеческая жизнь – это
сопротивление умиранию. Пишущие о героической готовности на смерть, об
идеальной жертвенности пользуются средствами рационализации, которые обращены лишь к одному из свойств живого. В действительности не человек
держится за жизнь, а жизнь держит человека. Сам человек своей жизнью играет, относится к ней совершенно беспечно и меньше всего заботится о том, чтобы прожить как можно дольше. Мало кто сознательно ставит себе такую цель.
На такого человека смотрят как на чудака, которому больше нечем заняться.
Основная масса людей живет просто потому, что пока живется – кому лучше,
кому хуже, но живется, и все тут. Люди могут заботиться о ближних, желая им
долголетия, но не о себе.
Люди не боятся своей собственной смерти, потому что не знают ее. Они
видят и знают смерть других людей, но не свою собственную, в которую часто
не верят. Более того, они очень хорошо знают, что способны умереть за своих
близких (детей, супругов, родителей), чтобы они жили дольше. Они так же хорошо знают, что другие люди в любой момент могут приказать им умереть за
свою страну или за свой народ. Разве смерть пугает человека? Его пугает бесчестье, т.е. негативное отношение других, плохое мнение других, пренебрежительное отношение со стороны других, их насмешки, их презрение и т.п. Мертвому все это не известно. Все это претерпевает тот живущий, который вовремя
не умер. Вот он-то и достоин всяческого уничижения как нелюдь. Люди боятся
именно этого, т.е. жить в презрении.
Действительность такова, что человека заставляют жить, он приговорен к
жизни. Пожизненное заключение – верх садизма, при котором человека мучат
круглосуточным надзором, длящимся непрерывно. Он не может уединиться ни
на какое время. Он постоянно поднадзорен, и это самое страшное, что с ним
можно сделать. На самом деле жизнь и смерть – это одно и тоже. Они неоттор-
108
жимы, потому что без смерти мы не знаем жизни. Смерть – прекращение жизни, которое происходит непрерывно и постепенно. Жить – это значит не только
все время умирать, преодолевая отмеренный срок, но это значит – существовать
за счет живого, потребляя живое, подчиняя живое себе, переваривая его, питаясь, чтобы жить. Человек не может жить, не убивая жизнь. Только за счет другой жизни он живет немного дольше. Смерть нужна людям как символ высшего героизма. Героям ставят памятники. Герои отдавали свою жизнь за других,
не пожалели своей жизни ради великого дела и т.п. Можно сказать иначе – некоторым людям посчастливилось быть убитыми. Люди убивают друг друга постоянно, но бывает такое стечение обстоятельств, когда убитого объявляют героем. Подлинным героизмом нужно считать претерпевание рутины, а не удачный способ покончить с ней.
Природа не виновата в том, что мы в своем уме отделили мир человеческого общества от естественного мира. На деле природа не только ни в чем не
виновата, она вообще ко всему безразлична. В природе нет добра и зла, вины и
ответственности, безобразия и красоты. Природа просто есть, и ей нет никакого
дела до человека, который вносит в нее и относит к ней свои представления.
Причина такого разделения именно в нашем разуме, который способен, кроме
рассудочных, создавать нереальные (рациональные) понятия и комбинировать
их в идеи, т.е. человек мыслит, в том числе абстракциями. Абстракции возвышают нас над блаженством и тупоумной невинностью, вызывают волнение и
возможность анализа и эксперимента. Благодаря такому раздвоению, т.е. способности подняться над собой, появляется сознание или воля. Но воля тоже погружена во всемирную причинность, солидарность, жизнь. Никто не может
освободиться от зависимости от нее, и эту зависимость от животной жизни люди ощущают, чувствуют, принимают рассудком. Это чувство единства живой
жизни, всеобщей зависимости и лежит в основе всякой религии. «В самом деле,
какова действительная сущность всякой религии? Это именно чувство абсолютной зависимости преходящего индивида от вечной и всемогущей природы»,
– заключал Бакунин.
109
Человек живет, и присущий ему инстинкт самосохранения оборачивается
обычной мудростью, которая покоится на интуитивном страхе. Иррациональный страх является еще одним началом религии, которое человеком осознается как собственная религиозность, т.е. человек религиозен по природе. Религия
начинается вместе с самосознанием. «Медленно, шаг за шагом, выходя из магического полусна, в котором находился в состоянии полнейшей невинности,
т.е. в животном состоянии, – будучи к тому же рожденным, подобно всякому
животному, в страхе перед внешним миром, который, правда, его производит и
кормит, но который в то же время его утесняет, давит и грозит каждую минуту
поглотить, – человек необходимо должен был иметь первым объектом своего
зарождающегося мышления именно этот страх». Бакунин подытоживает:
«Свойства, которые собственно, создают и составляют человечность в людях, а
именно: мышление, способность к абстракции, разум, мысль, – одним словом,
способность создавать идеи, остаются, так же точно, как и законы, определяющие появление этих свойств, во все времена и во всех тождественных местностях, всегда и везде те же самые, – так что никакое человеческое развитие не
может противоречить этим законам» [28].
Человек – животное, а у животных есть два противоположных инстинкта:
эгоистический – сохранения индивида и социальный – сохранения породы. В
своем эгоизме человек свирепее самых кровожадных зверей, и в то же время он
более общественен, чем пчелы и муравьи. Все, что есть у человека, приобретено им от животной природы и разума. Идеи добра и справедливости человек
нашел в самом себе, но вложил их в бога. Думая, что он получил от бога законы, он сам вкладывал их в него. Ограничение свободы каждого во имя свободы
всех или общего права и управление (самоуправление) всеми – это и есть государство. Вековая практика и мораль государств покоится на том, что все сохраняющее, укрепляющее, возвышающее его называется добром, а все противоречащее этому – злом. Если государство строится на общественном договоре, то
оно сохраняет общее благо, отлучая от него тех, кто в заключении договора
участия не принимал. Любое государство, как и всякая теология, основывается
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]