Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская философия права. Очерки 2007-2017 гг.
.pdf
медленно прими и пострадай за него сам, его же без укора отпусти. И даже если
б самый закон поставил тебя его судиею, то сколь лишь возможно будет тебе сотвори и тогда в духе сем, ибо уйдет и осудит себя сам еще горше суда твоего.
Если же отойдет с целованием твоим бесчувственный и смеясь над тобою же, то
не соблазняйся и сим: значит, срок его еще не пришел, но придет в свое время; а
не придет, все равно: не он, так другой за него познает, и пострадает, и осудит, и
обвинит себя сам, и правда будет восполнена. Верь сему, несомненно верь, ибо в
сем самом и лежит все упование и вся вера святых» [13].
Юридическому познанию религия служит не больше чем искусство или
философия. Связывать его исключительно с наукой – слишком наивно. Только
ходячей можно назвать распространившуюся с советских времен классификацию наук, согласно которой они делятся на естественные, общественные, технические. Отнесение юриспруденции к общественным наукам всегда вызывало
массу вопросов. Полезнее для изучения, да и правильнее по существу делить
науки на фундаментальные и прикладные. В этом случае место юриспруденции в прикладных науках, а, к примеру, математики – в фундаментальных. Проблема осложняется тем, что невозможно провести четкие границы
между сферами фундаментальных и прикладных исследований. Давно замечено, что самой практичной оказывается наиболее чистая теория. У самого фундаментального математического знания рано или поздно обнаруживается прикладное значение, точно так же, как со временем влияют на криминалистику,
казалось бы, далекие от повседневных нужд криминологические обобщения.
Значительный интерес и практическую важность имеют науковедческие исследования одного из крупнейших юристов первой половины XX в. и до сих пор
по достоинству у нас в стране не оцененного С.И. Гессена, скончавшегося в эмиграции в 1950 г. В 1923 г. им было опубликовано исследование «Основы педагогики», переизданное в нашей стране только в 1995 г., в котором доказывалось, что
место юриспруденции, как и богословия, находится в группе наук «гетерономных». И действительно, как и богословие, юриспруденция имеет дело главным
образом со специально созданными людьми текстами – будь то судебные реше-
21
ния, писаные конституции, кодексы, декларации или законы, указы, положения
и т.п. Как и богословы, юристы трепетно относятся к своим текстам, считают их
священными и яростно изобличают аналогичные, но чужие как еретические. При
таком понимании места юриспруденции среди наук достаточно легко снимаются
проблемы, возникающие при ее размежевании, как, скажем, с политологией (прикладная наука), так и с математикой (фундаментальная наука).
Думая о злоключениях юриспруденции в России, невольно замечаешь,
что юриспруденция по своему предназначению и по своей принадлежности –
это не столько философия и не только правовое благоразумие, а скорее всего,
если не богословие (как шариат или марксизм-ленинизм), то попросту разновидность техники. При этом мы имеем в виду не проблематику теории права,
где «юридическая техника» рассматривается наряду с «правовым отношением»,
«юридическим фактом», «системой права», «правомерным поведением», «правонарушением» и т.п. Точно так же, как любое техническое действие, юридическое действие воплощается в собственных артефактах – нормах права, правовых актах, правоотношениях и т.п. Точно так же, как любое техническое знание, юридическое знание представляет собой предписание по созданию правовых артефактов и описание этих артефактов. Точно так же, как любое техническое сознание, юридическое сознание заключается в выявлении места и роли
собственных артефактов, деятельности, знания в истории и современности.
Бесконечные рассуждения о фундаментальности (чуть ли не математичности [14]) или гуманитарности (чуть ли не философичности) юриспруденции
до сих пор не смогли опровергнуть сказанное. Стоит ли удивляться, что на
уровне обыденного претерпевания наш соотечественник постоянно воспринимает юриспруденцию как бездушную машину? Не менее показательно, что
юриспруденция всегда воплощена в персональном мастерстве. О русской
юриспруденции как правотворчестве мы судили и будем судить по законодательной деятельности глав государства, их помощников, депутатов, партий; как
правоприменении – по деятельности государственных лидеров, должностных
лиц, милиционеров или полицейских, нотариусов; как правосудии – по дея-
22
тельности судей, прокуроров, адвокатов; как правосознании – по деятельности
ученых, идеологов, философов. Юрист по профессии, по роду занятий – это
практик, а не теоретик. Вся его ученость – практическое мастерство. Примечательно, что сначала юристами были священники. Это особенно заметно в
нашей стране, потому что юриспруденция в Московском царстве появилась в
форме христианского православия, а дьяком здесь называют священника. Затем
дьяком стали называть приказного человека, служилого юриста, т.е. представителя юридического сословия. Наконец, в Российской империи – дьяк снова становится служителем Церкви, никак не связанным с юридическим поприщем.
Некоторые специалисты по истории государства и права России утверждают, что до судебной реформы 1864 г. наша страна не знала независимого
судопроизводства. Юстиция в течение многих веков была ответвлением административной системы и поэтому основной ее заботой было проведение в
жизнь воли государства и охрана его интересов [15]. Если считать, что по русской юриспруденции основная функция законов страны заключается не столько
в нацеленности на отправление правосудия, сколько на поддержание порядка,
то понятен русский анархизм. Примечательно, что даже П.А. Сорокин, работавший американским профессором, не перестал считать себя «консервативным
христианским анархистом» [16]. В нашей стране и в правотворчестве, и в правоприменении, и в правосудии, и в правосознании, т.е. юриспруденции в целом,
изначальна и значима лишь ключевая роль главы государства. Глава государства до сих пор – и закон, и суд, и правление, и мысль. Юристы же – это те люди, которые только помогают главе государства, и сначала как бы скрыты его
тенью, затемони все больше на виду и действуют по своему разумению, только
прикрываясь его именем. Смириться с этим трудно.
Примечания
Очерк был опубликован в журнале «Социальные и гуманитарные науки на Дальнем Востоке» (2012, № 1), в разделе «Полемика» вместе со статьей А.М. Ковальчука «Ответ пессимисту». В № 4 журнала за тот же год редколлегия поместила ответную статью Герасименко А.П. « Философско-правовой реализм и историко-правовой пессимизм».
23
1. См.: Герасименко А.П. Политика и право в России (введение в историю учений). – Бла-
говещенск: АмГУ; УКЦ «Юрист»,2006.
2. См.: Герасименко А.П., Кичигин С.А. Юриспруденция (введение в специальность).
Учебное пособие. – Благовещенск:АмГУ,2007.
3. См.: Дигесты Юстиниана // Памятники римского права. – М.: Норма, 1997. – С.157-159.
4. См.: Цицерон. В защиту Луция Лициния Мурены //Цицерон. Речи: В 2 т. – М.: Наука,
1993. – Т.1. – С.338-341.
5. См.: Секст Эмпирик. Против риторов // Секст Эмпирик. Сочинения в 2 т. – М.:
Мысль,1976. – Т. 2. – С. 129; более подробно: Герасименко А.П. Философия права пирронистов // Вестник АмГУ. Серия «Гуманитарные науки». – 2008. – Вып.42. – С.3-5.
6. См.: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов: В 2 т. – М.; Л.:
Соцэкгиз, 1935.– Т. 2. – С. 253-255; позже более подробно об этом: Герасименко А.П., Умрихин А.В. Здравомыслие в философии права // Политика и право. Ученые записки. – Вып. 16.
– Благовещенск: АмГУ, 2016. – С. 6-28.
7. См.: Секст Эмпирик. Против ученых // Секст Эмпирик. Сочинения в 2 т. – М.: Мысль,
1976. – Т. 1. – С. 246.
8. См.: Секст Эмпирик. Против ученых… – С. 251.
9. См.: Андреевский С.А. Избранные труды и речи. – Тула, 2000.
10. См.: Бабичев Н.Т., Боровский Я.М. Словарь латинских крылатых слов. – М.: Русский
язык, 1982.
11. См.: Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. – СПб.: Диамант, 1996.
12. См.: Достоевский Ф.М. Дневник писателя. 1873 // Достоевский Ф.М. Полное собрание
сочинений в 30 т. – Л.: Наука, 1980. – Т. 21. – С. 15.
13. См.: Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 т. – Л.: Наука, 1976. – Т. 14. – С. 291.
14. В 1996 г. В.С. Нерсесянц (1938-2005) опубликовал работу под названием «Право –
математика свободы», что, как ни забавно, не помешало ему пропагандировать собственный
рецепт спасения человечества под лозунгами «либертарно-юридической теории» на пути
«постсоциалистического цивилизма и цивилитарного права».
15. В подзаголовке одной из работ по истории государственной службы России читаем –
«нравственные ценности и профессиональный этикет». Судя по содержанию книги, подзаго-
ловок нужно бы поменять, потому что показаны в ней изначальная и поголовная безнравственность госслужащих, а их профессиональный этикет заключается в мастерстве приспособления к конкретно-историческим состояниям этой безнравственности. См.: Левченко В.М. и др. История государственной службы России. – Иркутск, 2000.
16.См.: Сорокин П.А. Долгий путь. – Сыктывкар,1991.
24
II. ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ ПРАВА В РОССИИ
Экзистенциальная философия не обделена вниманием. Скорее наоборот, с середины XX в. – она среди самых известных. Почти все, кого относят
к ее представителям, написали о себе сами. Делалось это обычно в ответ на
критику, изредка в популяризаторских целях, часто – в целях самопознания,
что само по себе в духовных исканиях не редкость. Мало кто из философов
не претендовал на внимание или уклонялся от полемики, хотя каждый занимался своим делом прежде всего потому, что не мог им не заниматься.
Стремление к мудрствованию, несмотря на библейское предостережение, а
возможно наперекор ему, затягивает неодолимо. Философы экзистенциального направления, особенно французы, выходили на широкую публику как
драматурги и прозаики. Помогли им и средства массовой информации. Почти
все экзистенциалисты, но преимущественно русские и немцы, вяло возражали против причисления себя к так названному течению, опасаясь любого
«...изма» как формы порабощения духа, потому что испытали это на себе при
русском коммунизме и немецком нацизме. Эти философы как бы превращая
в подопытных самих себя, демонстрировали собой уникальность человеческой жизни не только говоря, но и показывая другим – сколько ни умствуй и
ни геройствуй, ты такой же, как все остальные и каждый, ты неповторим,
незаменим, невоспроизводим в своей конечности и бесконечности. Правда,
бесконечна лишь внутренняя свобода духа. В нем для человека нет ничего
запретного, немыслимого, невозможного. В обществе эта свобода исчезает.
Здесь для человека масса невозможного, немыслимого, запретного. Считается, что личное в обществе нейтрализуется взаимодействием людей. В человеческом общении возникает такая сила, которая не может разложиться на
силы участников. Доверчиво отдавая свою силу обществу, человек взамен
неожиданно получает совсем другую силу – несокрушимого противостояния
и неодолимого подчинения. Общество почти всегда и всецело враждебно
25
ему. Более того, в самом себе человек постоянно находит нечто враждебное,
и источник этого – общество, т.е. другие люди, хотя каждый их них такой же,
как он сам.
Любая философия – это всегда философия чья-то и о чем-то, т.е. она
персональна и предметна, но, оставаясь философией, не может выйти за пределы жанра, воплощенного в трудах многочисленных предшественников,
эти пределы обозначивших. Существенно и то, что философия не способна
находиться в стороне от злобы дня или устоять посредине идейной борьбы,
потому что по настроенности может быть только апологетичной (т.е. оптимистичной из-за консерватизма) или критичной (т.е. пессимистичной из-за
бунтарства). Что неизменно являют если не сами философы, то их сторонники и последователи, опрометчиво уверовавшие в учение как рецептуру счастья и очнувшиеся ошеломленными у как всегда разбитого корыта. Экзистенциальная философия оригинальна тем, что в ней взыскующая смыслов
мысль тождественна личному опыту. Эта философия сосредоточена не на
уточнении, прояснении, развитии всеобщих категорий, т.е. восхождении к
всеобщему, а на аналитике, понимании, истолковании житейских обстоятельств и состояний, т.е. нисхождении к персональному. Личный опыт необозримо многообразен, но существенно его концентрирование на фазах
жизненного цикла, а не на сферах бытия. Философия не поднимается над
жизнью, она погружается в жизнь. «Все понятия, в которых я мыслю мир и
историю, – вина, свобода, судьба – родились в глубинах моей личной жизни,
– вспоминал Ф. Степун. – Я ощущал историю не царством неизбежных законов, а миром свободы, греха и подвига» [1]. Здесь значимы вопросы, возникающие при последовательном (для тебя) и одновременном (для других)
хождении по кругам семьи, учебы, работы, досуга, совершаемом каждым в
экономическом, социальном, политическом, духовном пространствах, представленных не как иерархия пластов, а как пересеченность сфер. Перестань
ходить – и все исчезнет. «Я называю экзистенциальным философом того, у
кого мысль означает тождество личной судьбы и мировой судьбы», – писал
26
Н. Бердяев. А еще он добавлял: «Думаю также, что русская философия, в
наиболее своеобразных своих течениях, всегда склонялась к экзистенциальному типу философствования» [2].
В целом русская философия – это европейская философия, а не арабская или китайская, и различима она в отечественной литературе с конца
XVIII в. Как и любой другой человек, русский впервые узнает о философии
из тех книг, по которым учится. В нашей стране учились по книгам, написанным в Англии, во Франции, в Германии. Так было триста лет назад, так
обстоит дело в наши дни – просто для многих философия марксизма-ленинизма замаскировалась под историю философии. Несложно заметить, что
первоначально в европейской философии тон задавали англичане (Ф. Бэкон,
Т. Гоббс, Д. Локк, Д. Беркли, Д. Юм), затем средоточие мудрствования переместилось во Францию (Р. Декарт, Ш.-Л. Монтескье, Ф. Вольтер, Ж.-Ж. Руссо,
Д. Дидро, П. Гольбах), потом – в Германию (Г. Лейбниц, К. Вольф, И. Кант,
Ф. Шеллинг, Г. Гегель, К. Маркс). Стандартный европейский уровень философской образованности, претендующей на преемственность с античной, выражаясь на юридический манер, в общей части в любое время один и тот же для всех
нас. Особенная часть – у каждого народа своя, причем по преобладающему
настроению национальная философия, как правило, апологетична, оптимистична и патриотична во всех своих подразделениях, с заметно разработанной в педагогических целях политико-правовой (этической) тематикой. Русская же философия с самого начала была критичной, пессимистичной и космополитичной,
систематичности чуралась, воплощалась не в наукообразных трактатах, а в беллетристике, на педагогику смотрела свысока и привлекала ее не проблематика
закона и порядка, а смысл жизни.
Первые шаги русской литературы, если не считать официальных и церковных текстов, – это комедия и сатира, перемежаемые одами правителям. Исчерпав тоску по поводу превратностей судьбы, Н. Карамзин написал «Историю
государства Российского», которая на какое-то время затмила иностранцев по
числу читателей, принесла автору славу первого историософа, хотя и монархи-
27
ста, породила немало последователей. Роль первого философа досталась
П. Чаадаеву, написавшему даме о всемирной никчемности России на французском. Как в театре, философ разделил судьбу вольнодумного героя «Горя от ума»
А. Грибоедова. Карамзин, Грибоедов, Чаадаев в умах соотечественников стали
вровень с зарубежными авторитетами, а А. Пушкин, Н. Гоголь, М. Лермонтов
даже потеснили последних. С этого времени, как заметил Г. Флоровский, можно
стало говорить не о философии в России, а о русской философии: «Ибо рождается
или пробуждается русское философское сознание – некто новый начинает философствовать» [3]. Совершенно ясно, что и в это время, и много позже многие у
нас продолжали довольствоваться зарубежной философией, не находя ничего полезного в отечественной. Более того, самые передовые (как они о себе тогда думали) знали новинки, особенно социалистического толка, гораздо лучше, чем земляки этих новомодных теоретиков. Но наше философское пробуждение совпало с
протрезвлением европейской мысли от Французской революции 1789 г., якобинского террора, наполеоновских войн. Теперь везде новым становилось старое
слово против просвещенческого рационализма, и это слово в ряде аспектов правопонимания явно опровергало былых кумиров. Оказалось, что высокая и широкая
просвещенность людей в политике и праве на деле способна вывести на свет таких
монстров, которые непросвещенному уму являлись разве что во сне. А ведь внутри
этих чудищ находились так сильно, пламенно и долгожданные конституции и декларации прав. Испытать это нужно было только на себе, что наиболее просвещенные из наших соотечественников не преминули сделать в 1825 г. Как бывает, не
всем этот опыт показался безупречно чистым и нашлись более подготовленные, как
они сами считали, испытатели – продолжатели. Примечательно, что среди них
каким-то образом оказался молодой литератор Ф. Достоевский. Похоже, мы
нисколько не устали за предыдущее столетие от аналогичных испытаний-упражнений, продолжая и сегодня примерять на себя зарубежные новинки.
Влияние философии и склонность к ней стимулировались специфиче-
ским образом жизни тогдашнего русского «просвещенного общества», при-
28
выкшего к регулярному общению в домашне-салонной обстановке, где, по
чисто русскому обыкновению, всегда обсуждались «всемирные и вечные
вопросы» и непременно критиковались власти, чему особенно способствовала публикаторская активность таких поневоле заграничных, в стране запрещенных, но до мозга костей русских деятелей как А. Герцен, читаемых всеми. Отсутствие образовательных кафедр, невозможность беспрепятственно
публиковать свои мысли, традиционно большой интерес к зарубежной литературе способствовали активизации общения в более тесной и непринужденной обстановке, а также делению на «своих» и «чужих». В отечественной
литературе за некоторыми из таких салонов закрепилось имя «кружков». Как
раз в них, в художественной литературе и литературной критике стала складываться та русская философия, которая существенно влияла на правосознание и смогла дать мыслителей уровня А. Хомякова, В. Одоевского,
Ф. Тютчева, а позже – Вл. Соловьева, Л. Шестова, Н. Бердяева, Ф. Степуна,
С. Франка, небезызвестных за рубежом.
Кроме всего прочего, русская философия с самого начала отличается
большой чуткостью к социально-критической проблематике, оборачивающейся против самой себя в самокритичности и отвращении к систематичности мышления. Н. Страхов подметил, что важную черту русского характера
составляет «постоянная потребность самоосуждения, самообличения, и даже
самооплевания. Самодовольство и самовосхваление для нас нестерпимы:
напротив, для нас составляет приятное препровождение времени всячески
казнить самих себя, не давать себе ни в чем пощады, прилагать к себе самые
высокие требования. Малым нас не удовлетворишь; шаг за шагом мы идти
не умеем; подавай нам все сразу, а не то мы и слушать, и смотреть не станем.
И так как за маленьким гоняться не стоит, а большое не так-то легко дается,
то мы и предпочитаем сидеть сложа руки и – ругаться» [4]. Критицизм и
прежде всего самокритицизм вместе с тем обостряли поиск новых путей в
философии, в том числе в познании политико-правовой действительности.
Даже Г. Шпет был вынужден отметить, что к середине 40-х гг. XIX в. в обра-
29
зованных слоях России обнаружилось стремление «идти своею, никем и ничем не предписываемой дорогой». Правда, мыслители этой поры позже были
названы «мечтателями» и «идеалистами», а их творчество признано бесполезным [5].
Дело в том, что эти фантазеры стали понимать нерациональное (рассудочное, интуитивное) как дающее возможность прозревать и постигать
иным способом то, что непостижимо в политико-правовой жизни рациональными средствами, ускользает от них или попросту искажается триадичным
гегелевским схематизмом. В философствующей среде оживились религиозные настроения, но они тоже обретали далекие от православной, католической, протестантской ортодоксии очертания. Атеизм больше не воспринимался как злободневное явление. Но поскольку критика религии все же свою роль сыграла, постольку стали распространяться поиски других способов веры. Все это представляло собой нечто настолько необычное в философствовании, что его не сразу
смогли понять не только искушенный в истории философии Г. Шпет, но и многие
другие. Г. Флоровский писал: «Люди тех поколений не то провидели тайны, не то
грезили наяву. Так вдруг и сразу рождавшаяся русская интеллигенция получила
целую систему мистических возбуждений. Основным было здесь понятие падения
– «искорка света», плененная во тьме» [6]. Позднее выяснился смысл происходившего – так складывалась новая манера мышления в пределах не современной
(классической), а завтрашней (неклассической) философии, т.е. отличная от привычной и вдохновленной просвещением системы философии. Та собственно русская философия, которую Бердяев и Степун назвали экзистенциальной, и формировалась как неклассическая, вплетенная в беллетристику, именовавшая себя порусски любомудрием. В ее русле самобытно были поставлены такие вопросы, которые стали занимать в это же время или чуть позже некоторых западноевропейских мыслителей (С. Кьеркегор, А. Шопенгауэр), совсем не воспринятых современниками, и которые превратились в злободневно общепонятные лишь после
первой мировой войны. Считается, что одним из новых влиятельных направлений
в философии XX в., наряду с некими феминизмом, лингвоструктурализмом, пост-
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]