Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Российский политический процесс XX-XXI вв. власть, партии, оппозиция. Учебник
.pdf
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
Доминирующие настроения не были всеобщими, а проявле-
ния нравственно-психологического и морально-политического
феномена войны были даже сильнее, чем у взрослых (критически-альтернативное мышление, инициативность, стремление к реализации права личного выбора и т. д.). Более того,
«новые» настроения и нравственно-психологические установки вскоре обнаруживаются в проявлении так называемого
«молодежного фрондизма».
Молодежная «фронда» представляет собой явление, зна-
комое любому обществу. Обостренное стремление к самовыражению, свойственное молодым людям, и отсутствие сколько-нибудь значимого социального опыта часто толкают молодежь к эпатажу, нарочитой демонстрации своей непохожести
на окружающий «взрослый» мир, а отсюда и его неприятие.
«Фронда» означает противопоставление себя окружающему
из чувства противоречия, несогласия, личного недовольства,
часто почти демонстрационно-протестное поведение.
Послевоенная общественная атмосфера становилась благо-
датной почвой для развития «молодежной фронды». В первую очередь – характерная двойственность сознания, которая
у молодежи проявлялась еще более обостренно. Была «чистая» и восторженная вера в коммунистические идеалы, Сталина и гораздо более критическое восприятие действительности, и, в особенности – официальной пропаганды. Это толкало молодежь на самостоятельное осмысление многих явлений
и реалий жизни, а отсюда и на – независимое поведение.
Тяга к знаниям, получению образования часто сопровожда-
лась стремлением выйти за рамки официальных школьных
и вузовских шаблонов, расширить глубину знаний и методику
познания. В этом, пожалуй, крылся основной исток молодежного фрондирования, так как самообразование и самопознание с неизбежностью вело к появлению независимой мысли.
Внешний информационный прорыв (знакомство с бытом,
модой, искусством, и пр. Запада) порождал начало культуротворческой инновационной деятельности молодежи и т. д.
Ранее всего фрондирующие начала обнаружились в ду-
471
Глава 7
ховно-творческой и социально-личностной сферах. Поток
информации, хлынувший в СССР из стран Восточной Европы, в котором одно из центральных мест принадлежало ознакомлению с иными культурными ценностями, фундировал
реставрацию неформальной духовной жизни, уничтоженной
в 30-е годы. Важное место в этом процессе занимала импортная кинопродукция, расширявшая представление о мире по
ту сторону «железного занавеса». Кино было тогда буквальным окном в Европу. Постепенно у части молодежи закрепилось стремление соответствовать общеевропейскому стилю
(одежды и образу жизни). Но поскольку это рассматривалось
как низкопоклонство перед Западом и пресекалось, то молодые люди облекали «моду» в протестные формы.
Нельзя было читать запрещенных авторов, даже тех иностранных писателей, которые публиковались в довоенной
«Интернациональной литературе», нельзя было слушать
и исполнять западную танцевальную музыку, однако и читали, и слушали, и исполняли. Благодаря кинематографу образец подражания был общим «от Москвы до самых окраин»,
куда не могли попасть трофейные модные журналы, тем более
сами «стильные» вещи. Людей, которые стремились одеваться по американской моде, слушать американский джаз называли «штатниками». Это движение за свой стиль было одной
из составляющих «молодежной фронды».
Определенным фрондерством, противодействием пропагандистскому насилию становится «стиляжничество» – возникновение особой субкультуры, ориентированной на Запад. Оно
не выражало настроений всей советской молодежи, и было
скорее исключением из правил, но исключением ярким и запоминающимся. Общество воспринимало стиляг, как антиобщественный элемент. Объяснить подобное отношение несложно. Общество, воспитанное на лозунге «Кто не с нами, тот
против нас» слишком медленно расставалось с привычкой к
единообразию. Кроме того, стилягой мог быть не каждый, так
как это было дорого (комплект одежды, пластинки). А то, что
недоступно большинству легко представить, как не наше, как
472
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
враждебное. Возникло пропагандистское клише: «Сегодня он
танцует джаз, а завтра Родину продаст».
Таким образом, неудовлетворенность серостью и однообра-
зием бытия породила в 1946–1947 гг. попытки формировать
неформальное общение между людьми. Политического протеста в этом не было, это был протест общественного характера,
протест против казарменного единообразия.
Одним из самых, может быть, тревожных симптомов
в молодежной среде власти считали тягу к независимому,
самостоятельному познанию. Константин Симонов в своих
воспоминаниях очень точно подметил то, как формировалось
закрепощенное сознание у советской молодежи: «Весь строй
жизни, начиная даже, казалось бы, с вольных студенческих
лет, учил будущих политиков, теоретиков, журналистов писать, говорить и даже думать чужими мыслями – «классиков» марксизма-ленинизма» [48].
Однако, послевоенная атмосфера, как уже отмечалось, вы-
явила начало раздвоения официального и внутреннего самосознания.
Культурные пристрастия молодых выступали как непод-
контрольная властям часть внутреннего «я», отстаиваемая
ими, несмотря на угрозу репрессий, которыми ответил режим на молодежные инициативы, не имевшие пока политической подоплеки. Агрессивная среда провоцировала уход
движения молодежных инициатив в подполье. Одной из первых форм неформальных объединений выступали кружки
самообразования по интересам, складывающиеся на основе
тяги молодежи к закрытым темам, потребности в свободных
дискуссиях, преодолении навязчивых оценок вузовских программ и т. д. По большому счету, эти объединения не имели
строгой организованности и не могли причинить вреда системе. Однако нелегальными считались практически все объединения нетрадиционно мыслящих людей, которые не были
санкционированы властью. К такого рода группировкам, например, в Ленинграде были отнесены: «Искатели правды»
и «Есенинцы» из Госуниверситета и даже группа Горного
473
Глава 7
института, назвавшая себя «Обществом лодырей». «Искатели правды», студенты филологического факультета ЛГУ, занимались, например, тем, что собирались узким кругом для
обсуждения острых литературных проблем. Говорили о том,
что Ахматова была неправильно подвергнута критике, что
советские писатели не могут в своих произведениях открыто высказывать свою точку зрения. К аналогичным выводам пришли и участники литературного кружка из Ростовского госуниверситета, назвавшие себя «настоященцами».
Они полагали, что советская литература во многом ущербна, поскольку концентрируется на положительном примере
и в массе своей является невыразительной м бесцветной. Литературные кружки выявлены были в Свердловском университете, Челябинском педагогическом институте и др. [49].
О природе и характере неформальных образовательных
кружков свидетельствует Эрнест Неизвестный: «Учась
в Академии художеств и на философском факультете МГУ,
мы обнаружили, что при существовавшей системе образования, после огромных трудов и нагрузки, выйдем из университета безграмотными людьми. О Ленине тогда узнавали от
Сталина, о Марксе узнавали от Ленина и Сталина, о Дюринге – из «Антидюринга» [50].
В послевоенные годы зафиксировано существование молодежных организаций и с более выраженной политической направленностью, в том числе антисталинской.
Таким образом, мы видим, что основу зарождавшегося
политического инакомыслия составляло не разочарование
в социалистической модели, а осознание ее принципиальной
противоположности сталинизму. Это был уже не фрондизм,
а скорее отражение начавшегося прозрения, освобождения от
табу в отношении И. Сталина и его системы.
В конце 40-х гг. появлялись кружки, которые рассматривали себя в качестве альтернативных партийным структурам.
К организациям такого рода можно причислить «Демократический союз» и «Коммунистическую партию молодежи»
(КПМ), которые действовали в Воронеже. КПМ – нелегальная
474
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
молодежная организация с марксистско-ленинской платформой. 17 октября 1948 г. в КПМ вступил Анатолий Жигулин,
которому мы обязаны бесценными сведениями об этой организации. Жигулин, вспоминая послевоенное время, раскрывает
причины создания КПМ: «Мы пережили тот страшный голод.
1946 г. Особенно отвратительно было в это время читать лживые газетные статьи о счастливой жизни советских людей –
рабочих и колхозников. Тогда почему-то особенно часто печатали плакаты с изображением румяных девушек с золотыми караваями в руках. И часто показывали веселые фильмы
о деревне и почему-то именно пиршества, колхозные столы,
ломящиеся от яств. Вот отчего дрогнули наши сердца. Вот почему захотелось нам, что бы все были сыты, одеты, чтобы не
было лжи, чтобы радостные очерки в газетах совпадали с действительность». В других городах было раскрыто несколько
подобных организаций, поразительно схожи даже названия:
«Кружок марксисткой мысли», «Ленинский союз студентов»,
«Юные ленинцы», «Юные коммунисты», «Молодая гвардия»;
школьники из Ульяновска назвали свою организацию «Всесоюзной партией против Сталина» и т. п. [51].
Таким образом, не сами по себе тяготы послевоенного вре-
мени шокировали, ведь все и так понимали, что нужно время
для их преодоления. Самым главным стало ясное понимание
того, что официальная пропаганда контрастировала с реальностью, власть просто обманывала свой народ. Молодежь стала искать объяснения этим контрастам, и приходила к выводу
о неспособности и нежелании данного политического руководства вывести страну из кризиса.
В своеобразие послевоенного общественного климата нема-
лую лепту внесла интеллигенция. Именно она раньше других и осознаннее других улавливала перемены в настроениях,
и именно она была носителем (распространителем) как общественных идей, так и официальных установок.
Это они, представители интеллигентских кругов, сразу же
зафиксировали в своих ощущениях «щемящее душу ожидание перемен». Война пробудила в интеллигенции надежды на
475
Глава 7
ослабление партийно-идеологического пресса. Деятели культуры рассчитывали, что наметившаяся в годы войны тенденция к относительному смягчению контроля за интеллектуальной жизнью общества получит развитие. Союзнические
отношения с западными демократиями, как и заграничный
подход Красной Армии, не только прорвали «железный занавес», но и создали возможности для развития и укрепления
культурных контактов с ними.
К. Симонов отчетливо помнил: «…сразу после войны довольно широким кругам интеллигенции… казалось, что должно произойти нечто, двигающее нас в сторону либерализации –
послабления, большей простоты и легкости общения с интеллигенцией». С этими ощущениями интеллигенция устремилась к творческим поискам, в том числе научным, открытому диалогу с обществом (публицистика, проза, поэзия и пр.)
и властью. Она охотно шла на различного рода поручения,
перемещения, заказы, встречи и обсуждения, инициированные «сверху». В отношениях с властью поначалу тоже превалировали радужные настроения. При этом интеллигенция
готова была стать посредником между властью и народом,
представлять общественные интересы, но не в борьбе с нею,
а в своего рода служении и тем, и другим. Интеллигенция
в массе своей, как и все слои послевоенного общества, была
во власти эйфорического восприятия единения власти и народа. Однако в понимании своего гражданского долга появились
и существенные нюансы. Она рассчитывала на откровенность
власти. Как писал поэт-фронтовик Д. Самойлов, «нам нужно было разъяснение смысла и целесообразности ее решений.
Мы решительно не хотели быть бездумными исполнителями,
эдакими «что изволите». Свою позицию, они определяли, как
«откровенный марксизм», а свои отношения с властью рассматривали как откровенный диалог [52].
Таким образом, готовность к служению (но не прислуживанию) становилась характерной чертой сознания послевоенного
поколения интеллигенции и одной из причин последовавших
разочарований и прозрений.
476
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
Показательно, что, несмотря на большие возможности
личного общения с властными структурами и даже со Сталиным основной формой диалога и для нее оставались письма
и обращения. В них излагались взгляды на будущие принципы творческого процесса, политики по отношению к искусству, оценка происходящего и пр.
Так, в ноябре 1945 г. главный редактор журнала «Октябрь»
Ф. И. Панферов направил в ЦК ВКП(б) записку, в которой,
сославшись на авторитет Сталина, доказывал необходимость
предоставления писателям большей самостоятельности, возможности перехода к более правдивому отображению действительности. Эти идеи нашли отображение в последующей
статье автора «О черенках и черепушках» («Октябрь», май,
1946 г.), а также в целом ряде публицистических произведений других авторов первых послевоенных лет.
Однако ссылки «на авторитет» не спасли новые идеи от рез-
кой критики со стороны власти, назвавшей их «ничем иным,
как скрытой попыткой подвергнуть критике партийное руководство художественной литературой.
Однако этим надеждам не суждено было сбыться. С лета
1946г. Власти развернули широкое наступление против «западного влияния» на развитие отечественной культуры. По
существу, речь шла о наступлении на свободомыслие и любое
проявление творческой самостоятельности интеллигенции,
о возвращении безраздельного партийно-политического контроля над ней.
В августе 1946 г. Был создан новый журнал «Партийная
жизнь», призванный взять под контроль развитие культуры,
которая, по мнению партийных чиновников, «страдала идеологической вялостью, проявлением новых идей и иностранных влияний, подрывающих дух коммунизма».
Но, интеллигенция настойчиво стремилась к правдивому
отображению жизни. В 1946 г. появилась повесть В. Некрасова «В окопах Сталинграда», затем В. Пановой «Спутник»,
Казакевича «Звезда». Это были произведения о войне «как
она есть» – без выдуманной героики, без ложного пафоса,
477
Глава 7
о войне как о трудной и опасной работе. Вскоре появились
в печати публикации о правде в послевоенной деревне, самой
острой теме тех лет. (В. Овечкин «Районные будни», Ф. Абрамов «Люди послевоенной колхозной деревни» и др.). Конечно,
не эти повести определяли «лицо» послевоенной литературы,
скорее такие как С. Бабаевский «Кавалер золотой звезды»
и др., но раз открыто поставив вопрос о правде жизни и правде искусства, интеллектуальная мысль не отступала от данной заданности, несмотря на запреты [53].
Более откровенные мысли и суждения послевоенной интеллигенции нашли отражение в «Дневниках», переписке, личных архивах и т. д.
В этом плане представляют исключительный интерес
«Дневники» Ольги Берггольц [54]. «И я Тобой становлюсь,
Эпоха, и Ты через сердце мое говоришь» – эти строки автора в точности отражают уникальность ее «Дневников»,
в которых по крупицам собраны факты, события, судьбы,
преломленные через сердце и душу современника той эпохи,
и выстроенные в целостную панораму многострадальной жизни. Научная ценность данного источника еще и в том, что
Ольга Берггольц, посетив одно и то же место (село Старое
Рахино, Новгородской области) в 1944 г. и в 1949 г., зафиксировала эволюцию в общественных настроениях крестьян российской глубинки. В записях военного времени – оптимизм,
вера в то, что выстоим и построим, что задумали. Встреча же
с теми же людьми весной 1949 г. поражает описанием безысходных драм послевоенной деревни: пахоту на рогатом скоте,
вскапывание землю вручную, запрет обрабатывать свои огороды (даже вдовам и сиротам) и т. д. Столкнувшись с суровой
жизнью сельчан, утратой ими веры, Ольга Берггольц делает
такие смелые, резкие и значительные политические оценки,
которые позволяют утверждать о том, что интеллигентская
мысль (особенно подспудная) намного опережала общественное сознание. «Каждый день моих наблюдений принес только
лишнее доказательство: полное нежелание государства считаться с человеком, полное подчинение, раскатывание его со-
478
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
бой, создание для этого целой, огромной, страшной системы».
Диагноз основного заболевания командно-административной
системы казарменного социализма был поставлен только
в конце ХХ столетия, а Ольга Берггольц распознала его еще
в конце 40-х. Естественно, что такого уровня раскрепощения
мысли, духа и прозрения достигали одиночки. Но они появлялись и это был симптом.
Поход против «западничества» возглавил член Полит-
бюро и секретарь ЦК ВКП(б), отвечающий за идеологию
А. А. Жданов. «Железный занавес» был окончательно восстановлен в ходе, развернувшейся в конце 1948 г. Кампании по
борьбе с «космополитизмом». Страна вновь оказалась не только в идеологической, но и в культурной изоляции от остального мира.
Один из первых ударов был нанесен по отечественной ли-
тературе. В постановлении ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г.
«О журналах «Звезда» и «Ленинград» эти издания обвинялись в пропаганде идей «чуждых духу партии», предоставлении литературной трибуны для «безыдейных, идеологически вредных произведений». Особой критике подверглись
М. М. Зощенко, А. А. Ахматова, названные в постановлении
«пошляками и подонками литературы». В постановлении отмечалось, что Зощенко проповедует «гнилую безыдейность,
пошлость и аполитичность» с целью дезориентации советской
молодежи, «изображает советские порядки и советских людей
в уродливо-карикатурной форме», а Ахматова является типичной представительницей «чуждой нашему народу пустой
безыдейной поэзии», пропитанной «духом пессимизма и упадничества… старой салонной поэзии». Журнал «Ленинград»
был закрыт, а в журнале «Звезда» заменено руководство [55].
Резкой критике были подвергнуты даже те писатели, твор-
чество которых вполне отвечало требования партии. Так, руководитель Союза писателей А. А. Фадеев был раскритикован за первоначальный вариант романа «Молодая гвардия»,
в котором было недостаточно показано партийное руководство
молодыми подпольщиками; поэт-песенник М. А. Исаковский –
479
Глава 7
за пессимизм стихов «Враги сожгли родную хату». Критике
подвергались драматург А. П. Штейн, писатели Ю. П. Герман
и Э. Г. Казакевич, М. Л. Слонимский. Литературная критика
перерастала и в прямые репрессии. В ходе борьбы с «космополитами» были расстреляны П. Д. Маркиш и Л. М. Квитко,
велось следствие по «делу» И. Г. Эдинбурга, В. С. Гроссмана,
С. Я. Маршака.
В дальнейшем были приняты и другие постановления по
проблемам литературы: «О журнале «Крокодил» и мерах его
улучшения» (1951 г.) и др. итогом «борьбы за чистоту литературы» стало закрытие ряда журналов, запрещение литературных произведений, «проработка», а порой и репрессии
авторов, а главное застой в отечественной литературе [56].
Подобная ситуация наблюдалась и в мире театра, кино
и музыки. Наметившееся в годы войны обращение к историческим традициям народов СССР, чувствам и переживаниям
людей после ее окончания подвергалось критике. В 1946 г.
было принято постановление ЦК ВКП (б) «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению», в котором
осуждались «идеализация жизни царей, ханов, вельмож»,
«внедрение в репертуар пьес буржуазных западных драматургов, открыто проповедующих буржуазные взгляды и мораль»
и потакание «обывательским вкусам и нравам». В постановлении говорилось: «Многие драматические театры не являются
на деле рассадниками культуры, передовой советской идеологии и морали. Такое положение дел… не отвечает интересам
воспитания трудящихся и не может быть терпимо в советском театре». Было приказано расширить количество пьес,
«посвященных пафосу борьбы за коммунизм». Однако создать
такие пьесы «на заказ» было делом не простым и удач было
не так много. Одним из ярких спектаклей послевоенной поры
стала «Свадьба с приданым» Н. М. Дьяконова (Московский
театр Сатиры). Особое звучание имели постановки о только
что окончившейся войне – «Молодая гвардия» (по роману
А. А. Фадеева), «За тех, кто в море!» Б. А. Лавренева и др.
В эти годы на сцене Большого театра в Москве блистательно
480
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]