Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Российский политический процесс XX-XXI вв. власть, партии, оппозиция. Учебник
.pdf
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
и мобилизованными рабочими. Что касается репатриированных, то для этой категории советских граждан ограничения
были связаны главным образом с мотивами политическими.
Многие из демобилизованных были на территории бур-
жуазных государств, видели капиталистическое хозяйство,
буржуазную культу ру и демократию и что отдельные из них,
особенно политически слабо подготовленные, за время пребывания на территории буржуазных госу дарств поддались буржуазному и мелкобуржуазному влиянию и будут проводить
враждебную агитацию, восхвалять капиталистическую систему хозяйства, культуру и демократию.
О судьбе репатриантов за последние годы было написано
немало [40]. Выводы историков о количестве репатриированных советских граждан не сколько расходятся, как расходятся
эти данные и в документах Управления Уполномоченного СН
К СССР по делам репатриации: на 1 февраля 1946 г. таких
граждан числилось 5 229 160 человек, на 1 марта того же года –
5 352 754 чел. [41].
Для приема репатриированных в пограничных областях
создавались проверочно-фильтрационные пункты, на которых
и решалась дальнейшая судьба возвращающихся на родину
людей. Эти пункты были мало приспособлены для жизни
и, обнесенные со всех сторон колючей проволокой, скорее напоминали лагерь.
Несмотря на заявления пропаганды, что «основная масса
советских лю дей, находившихся в немецком рабстве, осталась
верной Cоветской родине, отношение к репатриантам, особенно со стороны местных властей, было скорее негативным
и почти всегда подозрительным.
Чтобы не допустить распростране ния информации о пребы-
вании на Западе, власти не могли пойти на полную изоляцию
репатриантов, хотя именно такое стремление демонстрировали
отдельные чиновники, особенно на местах. Следуя этой логике,
тогда пришлось бы, помимо репатриантов, изолировать и всех
других носителей информации о жизни на Западе. А это была
ни больше, ни меньше, как вся демобилизо ванная армия.
461
Глава 7
Случаи коллаборационизма в годы войны действительно
имели место, но, обвиняя всех оставшихся на оккупированной
территории и попавших в плен как потенциальных коллаборантов, власти явно перестраховывались. После войны все
эти люди носили незримое клеймо «неполноценных» советских граждан. В анкетах, обязательных при поступлении на
работу или в высшее учебное заведение, появился специальный пункт о пре бывании в плену или оккупации. У человека,
отвечающего на этот вопрос анкеты утвердительно, практически не было шансов обрести в дальнейшем престижную профессию или учиться в вузе. Исключения, конечно, были, но
они лишь подтверждали правило.
Вместе с окончанием войны началось движение за возвращение домой в среде эвакуированных и мобилизованных рабочих. Уже с середины мая 1945 г. в ЦК ВКП(б) регулярно
поступали сообщения из обкомов, что рабочие самовольно покидают предприятия «по мотивам окончания войны».
Сдвиг в массовом сознании, обозначивший переход от войны к миру, произошел быстрее, чем к такому переходу оказались готовы государственные структуры и сама власть.
Власть и на центральном, и на местном уровне оказалась
неготовой к столь резкой смене настроений и к такому нажиму со стороны людей, апеллирующих к ней в стремлении
отстоять свои права. В местные административные органы,
но чаще – в наркоматы, ЦК ВКП(б), Президиум Верховного
Совета СССР шли письма, коллективные и индивидуальные,
с одной просьбой – разрешить вернуться в родные места.
Во второй половине 1945 г. резко увеличился поток писем-обращений в Приемную председателя Президиума Верховного Совета СССР. Канцелярией Приемной в 1945 г. было
зарегистрировано 208 225 письменных обращений, тогда как
в 1944 г. таких обращений было 156 145, а в 1940 г. – только
86 890. Четверть этих обращений каса лась так называемых
трудовых вопросов, среди которых на первом месте находились проблемы рабочих, эвакуированных вместе со своими
заводами [42].
462
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
Тем не менее настроения в Пользу реэвакуаций были та-
кими массовы ми, что это потребовало принятия специальных
запретительных мер: руководители, соответствующих наркоматов издали распоряжения, запрещающие рабочим покидать свои предприятия под угрозой судебной ответ ственности.
Однако даже репрессивные меры не остановили тогда стихийную реэвакуацию.
Дезертирство с предприятий превращалось в своеобразную
форму протеста людей, которые не желали мириться с нормами военного быта в условиях наступившего мира. Власть
была вынуждена реагировать.
Постановлением Совета Министров СССР от 7 марта
1947 г. было прекращено применение одного из «военных»
указов – от 26 декабря 1941 г., предусматривающего ответственность за самовольный уход с предприятий, в целом ряде
отраслей промышленности и на всех предприятиях и стройках Москвы и Ленинграда. Самовольный уход с работы стал
квалифицироваться по Указу от 26 июня 1940 г., предусматривавшему более «мягкие» меры ответственности (вместо
5–8 лет 2–4 месяца). Тем не менее толь ко в течение 1948 г.
за самовольный уход с работы по Указу 1941 г. было осуждено 24,6 тыс. человек, а число осужденных за ту же провинность по Указу 1940 г. возросло с 215,7 тыс. в 1947 г. до
250 тыс.– в 1948 г. До мая 1948 г. сохранялось военное положение на железнодорожном и водном транспорте, где действовали особые судебные органы. Сохранение этих атрибутов
военного времени, наличие которых и в годы войны не всегда
было оправданным, в условиях перехода к миру становилось
одним из источников роста критических настроений.
31 мая 1948 г. Указом Президиума Верховного Совета
СССР Указ от 26 декабря 1941 г. был признан утратившим
силу, однако законодательство, предусматривающее уголовную ответственность за самовольный уход с работы, прогулы
и опоздания, продолжало действовать до 1956 г. [43].
Внешний поток информации начался тогда, когда совет-
ский солдат перешагнул границу своей страны и соприкос-
463
Глава 7
нулся с другой культурой – политической, духовной, экономической. Контраст между уровнем жизни в Европе и у нас,
контраст, с которым столкнулись миллионы воевавших людей, был нравственным и психологически ударом.
Никак не поколебав веру в преимущества своего строя, советский солдат не мог объяснить, почему простые люди на Западе имеют чистенькие добротные дома с железными и черепичными крышами и аккуратно расставленные на полочках
в подвалах запасы продуктов. Шок постепенно сменялся новым виденьем, восприятием жизни не через идеологические
рамки, а через реалии. Реалии всегда вариантны. Таким образом, информационный прорыв способствовал осознанию вариантности бытия и ценности личного выбора.
И, наконец, война, став страшным испытанием, надрывом
всех человеческих ресурсов, побудила жгучее желание лучшей жизни, лучшей участи, тем самым она как бы поставила
точку в мобилизационной системе, которая строилась на чистом энтузиазме. Послевоенный восстановительный процесс
был последним его всплеском.
Таким образом, феномен Великой Отечественной войны
отразился в зарождении главного противоречия всей последующей эволюции советской политической системы, а именно: война стала завершающим аккордом тоталитарного социализма, и, с другой стороны, – именно война заложила заряд
огромной разрушительной силы под его основание, принеся
с собой то, что принципиально противоречило данной системе:
дух свободы и раскрепощение; формирование общественного
сознания; критически-альтернативное мышление; потребность и способность личного выбора; идеи общечеловеческих
ценностей и демократической трансформации социалистического строя.
Новые явления и тенденции в послевоенном обществе лишь
зарождались, на поверхности доминировали традиционные
черты, помноженные на пафос Победы, высочайший патриотизм и трудовой энтузиазм. В этом суть и парадокс переходного периода, от войны к миру.
464
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
В реальной, повседневной жизни новые настроения и со-
циальные ориентиры советских людей нашли отражение
в проявлении так называемого «критического отношения
к действительности» или развитии «критической волны снизу». Радость Победы ощущалась одновременно со «щемящим
душу ожиданием перемен». Этим ожиданием жила страна,
жил мир, жил каждый конкретный человек. Ожидания перемен создавали особый психологический настрой послевоенных лет, их неповторимое своеобразие, колорит. Отныне
установка на обновление становится главным мотивом социального поведения и главной причиной нарастания конфронтации общества и власти. Новым методологическим подходом в осмыслении послевоенного времени стало признание
историками факта существования общественного мнения,
отличного от официального. Длительное время в исторической
науке руководствовались определенным стереотипом восприятия советского общества сталинского периода, как общества
почти безмолвствующего. В 20–40-е годы сформировалось у
большинства безразлично-равнодушное отношение к действительности и политике властей. Люди усвоили житейскую мудрость тоталитарных условий: «На верху, виднее, а внизу изменить ничего нельзя». Но после войны многие уже не могли и не хотели быть безучастными. И активно включились
в поиск путей и средств налаживания мирной жизни. Но во
многих случаях они сталкивались с бездушием, спесивостью,
чванством партийных и государственных чиновников, нарушением законов справедливости, ложью, укрывательством
и т. д. И тогда духовный настрой войны прорывался публичными заявлениями, письмами, публицистикой по поводу всего
происходившего.
Поток писем в Президиум Верховного Совета СССР в
1945 г. увеличился более чем в два раза по отношению
к 1940 г. Значительная часть писем касалась так называемых
трудовых, бытовых вопросов, обеспечения инвалидов и т. д.
Множество писем – просто крик души по поводу нечеловеческих условий жизни и нищеты защитников Родины [44]. Но
465
Глава 7
большинство индивидуальных и коллективных писем не замыкались на частых просьбах, а посвящались более широкому
кругу вопросов послевоенной повседневности: условиям жизни
и работы, реэвакуации, отношениям с чиновниками и т. д.
Критическое содержание писем, как правило, не выходило
за рамки констатации конкретных проблем, фактов, обстоятельств, осложнявших или мешавших налаживанию мирной
жизни, восстановлению производства. Но при этом акцент
делался на необходимости поворота государства к реальному
человеку, его заботам и интересам. Это было новое в позиции
и настроении советского человека. Усиливается и критическое отношение к действительности.
А вот конструктивного было мало. Люди как бы ставили
на вид, но что менять и как менять – не знали. Многое уже
не принимали в системе, но не могли даже представить ее какой-либо другой. В этом характерное противоречие послевоенных лет: раскалывающееся сознание людей, ощущение несправедливости происходящего и безысходности попыток этот порядок изменить, поскольку он воспринимался как неизменная
данность. Хотя само по себе критическое отношение к действительности содержало уже потенциальный заряд инакомыслия.
Наибольшую активность в этом плане обнаруживали: фронтовики; молодежь; интеллигенция.
Фронтовики – этот слой был самостоятельным, отличным
от других, с множеством своих собственных, помимо общих,
проблем. Всего из армии было демобилизовано 8,5 млн человек. Проблема перехода от войны к миру и в социальном, и
в психологическом плане для фронтовиков была гораздо болезненнее, чем для всех остальных. Четыре года они жили
в другом режиме. При этом фронтовики чувствовали себя героями, гордыми и отважными, свободными и переполненными желанием как можно быстрее окунуться в мирную созидательную жизнь и изменить ее. Но в то же время они были
чрезвычайно измотаны, подорваны тяготами войны и, может
быть, еще более сильный морально-психологический надрыв
получили от увиденного дома.
466
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
Это о них, о фронтовиках, может несколько категорично,
но в то же время во многом верно в 1946 г. поэт Борис Слуцкий сказал: «Когда мы вернулись с войны, поняли, что мы
не нужны!» И когда эти люди сталкивались еще и с вопиющими нарушениями справедливости, закона, бездушием, –
они взрывались потоком писем, выступлений и пр. однако
далеко не все испытывали такие тяготы и трагедию перехода
к мирной жизни. Судьба других складывалась благополучно.
Имел место процесс, который М. Гефтер назвал как «разлом
поколения победителей», при чем, процесс, как считают некоторые историки, не стихийный, а целенаправленно управляемый сверху [45].
Осознание критического положения в стране, потребности
в действиях, направленных на изменение этого положения,
сомнения в способности правительства и даже самого Сталина осуществить необходимые перемены – все это приводило
к началу политического прозрения.
Об этом ощущении тех лет историк А. Я. Гуревич вспо-
минает: «После победы началось отрезвление. Фашизм был
повержен, но в стране происходили такие вещи, которые не
вмещались в голове. Постепенно и мне стал делаться очевидным колоссальный разрыв между словами и делами, между
действительной природой системы и ее официальной «упаковкой» [46].
Что касается позиции властей по поводу возможных преоб-
разований, то историки сегодня не располагают сколько-нибудь определенными документами, подтверждающими готовность их или хотя бы имевшиеся разногласия на этот счет.
Определенно одно – любые радикальные и даже просто либеральные идеи не встречали у властей понимания, а лишь
активное противодействие.
Либеральные идеи в более или менее конструктивном пла-
не получили отражение в письмах – отзывах и предложениях
на проекты Конституции СССР (1946 г.) и программы ВКП(б)
(1947 г.). Содержание этих проектов свидетельствовало о том,
что в какой-то мере после войны и «верхи» оказались охваче-
467
Глава 7
ны либеральным влиянием. Выдержанные в целом в рамках
довоенной политической доктрины, вместе с тем они содержали ряд прогрессивных положений в плане развития прав
и свобод личности, демократических начал во внутрипартийной и общественной жизни, допущение мелкого частного хозяйства крестьян и кустарей и т. д. Проекты не были преданы
публичному обсуждению, а разосланы специальным порядком для закрытого ознакомления в республики и наркоматы.
В предложениях и откликах чаще всего звучали идеи о необходимости децентрализации экономической жизни, предоставлении больших хозяйственных прав местам и наркоматам.
Были предложения о ликвидации специальных судов военного времени, военных трибуналов, по проекту программы –
о расширении внутрипартийной демократии, освобождении
партии от функций хозяйственного управления, разработке
принципов ротации.
Более выраженная общественно-политическая мысль и
инакомыслие обнаружились в ходе первых послевоенных
политических кампаний, в частности, выборов в Верховный
Совет СССР 1946–1947 гг. Бесспорно, что для большинства
людей выборы были, как сообщалось в официальных сводках,
демонстрацией единства народа и партии, могущества страны
и т. п. Однако критические мнения не публиковались, но они
существовали и выявлялись наблюдателями от парторганизаций и информаторами органов госбезопасности. Интересны
донесения с перечнем вопросов, задаваемых на предвыборных
собраниях агитаторам. Люди, прежде всего, активно выражали сомнения, что система выборов соответствует принципам
демократии и положениям Конституции. Часто в связи с этим
звучало сопоставление советской демократии с демократией,
западной – от вопроса – «Какая разница между избирательной системой в СССР и избирательной системой США и других капиталистических странах»?» до вполне категоричных
утверждений: проводится диктатура одной партии, тогда как
в других странах имеется много партий; у нас в стране одна
партия и, значит, у нас не может быть такой предвыборной
468
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
борьбы как в капиталистических странах; нельзя происходившее назвать свободными выборами, так как ЦК утверждает
кандидатов в депутаты и т. д.
Агитационно-пропагандистская предвыборная кампания
наводила на грустные мысли по поводу судьбы советской демократии и искренних сторонников власти, еще оставшихся
в живых старых большевиков. В этом плане интересно письмо А. Аладжалова И. Сталину (27 декабря 1945 г.). Старый
большевик, обращаясь к вождю, писал: «…У нас в стране нет
другого пути, чтобы выразить то, что жжет душу, что никак в себе удержать нельзя, кроме одного пути – писать тебе.
Без надежды быть услышанным, без надежды, что писание
дойдет до тебя…, а все-таки пишу, потому что жжет душу
и не могу удержаться…». Особенно болезненно воспринимал
автор письма лицемерие по вопросу демократии: «И даже
ты, товарищ Сталин, поддерживаешь это лицемерие. Зачем
тебе действительно, великий Сталин, ведущий нас от победы
к победе, импонирующий миру и истории, зачем тебе унижаться этим лицемерием? Каждое твое слово величественно.
Ты спокойно можешь сказать, что у нас из-за капиталистического окружения произошла задержка что демократия у нас
осуществляется далеко не полно, но демократическое переустройство государственности в ближайшее время неизбежно».
В действительности же «учение о генеральной линии партии
столь тонкое и узкое, что надо молчать, чтобы не свалиться
с него вправо или налево. Невозможно не только критиковать
действия правительства или сомневаться, но я, старый большевик, не могу даже обсуждать решения высших органов –
должен только «изучать и аплодировать». В последней части
Аладжалов предупреждал Сталина, что «народ культурно растет и желает сам организовывать свою власть»; «пока власть
в твоих руках, народ будет поддерживать строй, но, собственно говоря, не строй, а тебя – переложи на народ эту тяжесть,
сделай народ ответственным за свою судьбу, за свой государственный строй» [47].
469
Глава 7
Но выборы проводились по старой схеме и в последующие
годы, вызывая нарастание недовольства и очаги политического инакомыслия.
Особый социальный феномен после войны представляла
советская молодежь. 17–20-летние граждане 1945 г. – это
школьники периода войны, побывавшие под оккупантами, эвакуированные, блокадные, работавшие на тыл, фронт
и в промежутках учившиеся; многие осиротевшие, вышедшие
из детдомов и т. п. Очень разные судьбы. Но объединяло всех
то, что они рано взрослели, воспитывались, несмотря ни на
что, на «чистой», нравственно высокой почве военных лет; не
знали страха 1937–1938 гг.; не испытали разочарований от
краха надежд, как взрослые, и были охвачены невероятной
тягой к образованию, познанию. У этого поколения, чье детство прошло в тяжелые военные годы, был какой-то особый
запас внутренней самостоятельности, и жгучая потребность
эту самостоятельность реализовать.
Стоит ли говорить, что эйфория Победы, вера в то, что
сильнее и лучше советской страны нет, вера, и обожествление И. Сталина у молодежи во сто крат были ярче, чем
у взрослых, так как они меньше ощущали потери и быстрее от
них освобождались психологически. Неразделимая триада –
Партия, Родина, Сталин – была усвоена советской молодежью
с детства и твердо вошла в их систему ценностей. «Спасибо
товарищу Сталину за наше счастливое детство!» – казалось,
с этими словами они просыпались и засыпали. Горизонты казались необъятными, а энергия била через край. Но в то же
время молодежь сильнее была, охвачена ожиданием перемен
и именно в ее среде это чувство раньше стало обретать осознанную установку.
Власть предвидела серьезные перемены в умонастроениях
и социальных ориентирах молодого поколения после войны.
Еще на заключительном этапе ее были организованы различного рода комиссии, опросы, обследования отдельных категорий молодежи: студенческой, рабочей, армейской и т. д.
470
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]