Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Российский политический процесс XX-XXI вв. власть, партии, оппозиция. Учебник
.pdf
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
кой войне воспринимается как общая победа. Спаянная единым интересом, единой задачей выживания общность народ–власть начинает раскалываться лишь постепенно, по мере налаживания мирной жизни, формирования комплекса обманутых надежд «снизу» и обозначения
первых признаков кризиса во властных структурах.
Во-вторых, необходимо учитывать фактор психологическо-
го перенапря жения людей, четыре года проведших в окопах
и нуждающихся в психологической разгрузке, в освобождении от экстремальности последних лет. Люди, уставшие разрушать, естественно стремились к созиданию, к миру. Мир
на тот момент был высшей ценностью, исключающей насилие
в какой бы то ни было форме. «Великая бездомность миллионов людей, име нуемая войной, надоедает», – писал домой
с фронта писатель Э. Казаке вич, подчеркивая, что война «надоедает не опасностью и риском, а имен но этой бездомностью
своей» [26].
После войны неизбежно наступает период «залечивания
ран» – и физических, и душевных – сложный, болезненный
период возвращения к мирной жизни, в которой даже обычные бытовые проблемы, например, проблема дома, подчас становятся в разряд неразрешимых. Проблема дома не только
в смысле жилья, а прежде всего, как проблема жизни, семьи
(для многих за годы войны утраченной), становится главной
проблемой послевоенного бытия. Ведущей психологической
установкой на тот момент для фронтовиков была задача приспособиться к этой жизни, вписаться в нее, научиться жить
по-новому. Для большинства фронтовиков проблема включенности в мирную жизнь имела на тот момент времени исключительно положительную заданность: обстоятельства принимались такими, какие они есть, как дан ность, в которой предстояло жить.
В-третьих, восприятие окружающего порядка вещей как
данности, формирующее в целом лояльное отношение к режиму, само по себе не означало, что всеми фронтовиками без
исключения этот порядок вещей рассматривался как идеаль-
451
Глава 7
ный, или во всяком случае справедливый. И практика предвоенных лет, и опыт войны, и наблюдения во время заграничного похода заставляли размышлять, ставя под сомнение
если не справедливость режима как такового, то его отдельных проявлений. Однако между фактом неудовлетворенности
внутренним строем жизни и действием, направленным на изменение этого строя, не всегда существует прямая связь. Для
установления такой связи необходимо промежуточное звено,
содержа щее программную конкретизацию будущих действий:
замысел (что имеется в виду получить в результате перемен)
и механизмы осуществления этого замысла (как, каким способом могут быть достигнуты первоначально заявленные
цели). Этого промежуточного, по сути решающего, программного звена как раз и не хватало. «Мы многое не принимали
в системе, но не могли даже представить какой-либо другой», – такое, на первый взгляд, неожиданное признание сделал В. Кондратьев [27].
В нем отражение характерного противоречия послевоенных
лет, раскалывающего созна ние людей ощущением несправедливости происходящего и безысходностью попыток этот порядок изменить, поскольку он воспринимался как неизменяемая данность, не зависящая от собственной воли, собственных
стремлений и желаний.
Все названные факторы позволяют подтвердить вывод о невозможности впервые годы после победы открытого противостояния народа и власти. Такова была особенность момента.
Вместе с тем процесс вызревания Политической оппозиции
внутри страны имел и свою потенциальную динамику. Это
значит, что у него была перспектива, и вполне возможно, что
именно фронтовики (конечно, далеко не все, а либерально настроенная часть) могли стать потенциальной опорой и одной
из главных движущих сил будущего реформационного процесса. Последнему, как правило, всегда предшествует эмоционально-критический этап, характеризующийся брожением
умов и консолидацией активных политических сил. Начало
этому процессу положила война. После войны он продолжал-
452
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
ся, хотя развитие его шло как бы исподволь, заслоненное другими задачами, и получило довольно специфические формы
выражения.
Главным образом специфика эта обуславливалась особенно-
стями каналов общения фронтовиков, которые и после войны
продолжали тянуться друг к другу, связанные невидимыми
нитями военной судьбы и общими нелегкими послевоенными
проблемами. Жизнь в общих бараках и коммунальных квартирах, типичная для многих, была малопригодной средой
для такого рода общения. Поэтому оно проходило, как правило, вне дома – либо в студенческих общежитиях (вернулись
с фронта в вузы бывшие студенты, фронтовики пополнили
ряды послевоенных абитуриентов), либо – что было гораздо
чаще и, пожалуй, типичнее – в открывшихся после войны
небольших кафе, закусочных, пивных (в народе их называли
«голубыми дунаями»). Именно последние стали теми островками общения, благо даря которым возник совершенно особый
феномен послевоенных лет – «шалманная демократия».
Мирная жизнь строилась уже на иных принципах: солдат,
ко торый на войне испытал чувство «словно ты один в своих
руках судьбу России держишь», после войны вынужден был
с горечью признать: «есть я, нету меня, все по-обычному течет». Прежние ценности существовали только в узком дружеском кругу, да еще на маленьких островках «голубых дунаев». «9 мая 1950 года», – пометил в своем дневнике Э. Казакевич [28].
Фронтовая ностальгия задавала тон общению в «голубых
дунаях», где откровенность разговоров и чувств была привычной, даже, несмотря на присутствие соглядатаев. Там
общение по-прежнему строилось по законам войны, а открытость, с которой люди делились пережитым, контрастировала
с совершенно противоположными процессами, заполнявшими
атмосферу внешнюю. Как бы ни относиться к самому факту существования «голубых Дунаев», но они, в силу обстоятельств, стали последним прибежищем фронтового духа свободы – при всех неизбежных издержках этой специфической
453
Глава 7
среды. Другие каналы были просто перекрыты; и не вина
фронтовиков, что вместо свободы истинной им предоставили
свободу по говорить за кружкой пива, да и ту свободу в скором
времени отобрали, поставив последнюю точку в растянувшейся на годы кампании по целена правленному уничтожению потенциала Победы.
Началась эта кампания фактически на другой день после
Победы, кото рую сразу же постарались «поделить». В первом
же послепобедном редакционном (читай: установочном) материале «Правды» распределение ролей выглядело следующим
образом: «Победа не пришла сама собой. Она одержана самоотверженностью, героизмом, воинским мастерством Красной
Армии и всего советского народа. Ее организовала наша непобедимая большевистская партия, партия Ленина–Сталина
к ней привел нас великий Сталин... Да здравствует наша великая сталинская Победа!» [29]. Итак, победа была названа
одновременно «нашей» и«сталинской», но смысл подтекста
был очевиден: «нашей» победа стала только потому, что она
изначально была «сталинской». В том же номере «Правды»
в разделе «Вести из страны» победа характеризовалась как
«день, предсказанный товарищем Сталиным».
В Обращении к народу самого Сталина акценты были расставлены не сколько иначе. Вождь обращался к «соотечественникам и соотечественницам», отдавая должное народу-победителю: «...Великие жертвы, принесенные нами во имя свободы и независимости нашей Родины, неисчислимые лишения и страдания, пережитые нашим народом в ходе войны,
напряженный труд в тылу й на фронте, отданный на алтарь
отечества, не прошли даром и увенчались полной победой над
врагом» [30].
В Обращении не было ни слова сказано о партии и ее роли
в организации победы. Ста лин просто исключил это промежуточное звено, между собой и народом.
24 мая Сталин произнес свой знаменитый тост «за здоровье русского народа», в котором назвал русский народ «руководящей силой Советского Союза среди всех народов нашей
454
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
страны», причем говоря о «руководящем народе»; он вновь
не обмолвился о «руководящей партии» [31]. Спустя ме сяц,
25 июня, на приеме в Кремле в честь участников парада Победы в сталинской интерпретации появился новый нюанс –
положение о «винтиках». Несмотря на то, что этот тост часто
цитируется, выхваченный из общего контекста публикации,
он представляет ограниченное поле для анализа. Между тем
контекст в данном случае не менее важен, чем содержание тоста. Сталин выступил в заключительной части приема – после
того, как отзвучали здравицы в честь военачальников, организаторов науки, руководителей промышленности. Его речь
как бы выбилась из общего ключа: Сталин предложил тост
«за здоровье людей, у которых-чинов мало и звание незавидное. За людей, которых считают «винтиками» великого государственного механизма, но без которых все мы – маршалы и
командующие фронтами и армиями, говоря грубо, ни черта не
стоим <...>. Это – люди, которые держат нас, как основание
держит вершину» [32].
Таким образом, Сталин несколько скорректировал свой
прежний тезис о единстве во ждя и народа, построив отношения между ними на принципе «вершины» и «основания»,
одновременно понизив статус «руководящего и великого народа» до народа – «винтика». Тост заключал в себе и другой
смысл: в нем Сталин не только устанавливал принцип иерархической общности между вождем и народом, но и одновременно противопоставлял «простых людей» – «начальникам»,
сохранив за собой положение верховного арбитра, центра, где
сходятся нити управления и массами, и руководителями.
Еще до того, как вынесенная из войны система жесткого
Противостоя ния мы – ониначнут менять субъекты отношений, Сталин осознанно или подсознательно пытался направить этот процесс в нужное ему русло. Он вычленил себя из
общности мы, оставаясь за рамками всей конструкции, сохраняя за собой право управления процессом размежевания,
в том числе и право определения «наших» и «не наших»,
«своих» и «врагов». Фактиче ски это был возврат к довоенной
455
Глава 7
системе властных отношений, восстанав ливающей абсолютную власть вождя и игнорирующей заслуги истинного творца
военной победы.
Вспоминая свои ощущения тех первых послевоенных лет,
А. Черняев, фронтовик, тогда студент Московского университета, пишет: «Атмосфера не только в университете, но
и во всей Москве отнюдь не способствовала выделению фронтовиков в особую, почитаемую категорию. Потом только стало
понятно, что это и политика. Политика нивелировки общества, где почет, слава, официальное признание – только тем,
на кого укажет партия. Сталину не нужна была “суверенная”
и гордая энергия “поколения комбатов” <...>. Их надо было
поставить в один ряд с прочими, а если и выдвигать, то «по
партийной линии», тогда они вынуждены будут играть по
установленным правилам. Претензии стать носителями «нового декаб ризма» были быстро рассеяны в скучной и озабоченной повседневке» [33].
Превращение «поколения победителей» в обычных, управляемых граж дан действительно было целью государственной
политики, главный смысл которой заключался в том, чтобы
не допустить какой-либо консолидации фронтовиков. В мае
1945 г. председатель Совинформбюро А. Лозовский об ратился
К В. Молотову е предложением создать два объединения ветеранов войны – Совет Маршалов (под председательством Сталина) и Общество Героев Советского Союза (это звание носили
тогда 9,5 тысяч человек). «Имея в виду, что среди Героев Советского Союза имеются люди разной культуры, разных национальностей, представителя всех народов Советского Союза, –
писал Лозовский, – было бы желательно сохранить как-то
связь между ними через общественную организацию» [34]. Это
предложение не было принято, хотя речь шла об общественной
(официально контролируемой) организации. Тем более власть
не могла допустить какого-либо неформального, а значит,
и неконтролируемого, объединения фронтовиков.
9 мая 1945 г. была учреждена медаль «За Победу над Германией в Великой Отечественной 1941–1945 гг.» На медали –
456
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
сталинский профиль и слова «Наше дело правое». С. Щепачев
написал стихи, посвященные Победе: «Тебя мы в лицо увидали, был путь суров и велик. На бронзовых наших медалях
твой сталинский профиль отлит» [35].
Так формировался новый лик Победы – со «сталинским
профилем». Начиная с победного выпуска 1946 г. «Правда»
в этот день, 9 мая, выходи ла с большим портретом Сталина.
Так было в 1947, 1948, 1949 и 1950 гг. С 1951 г. победные
материалы появлялись уже без привычного порт рета официально канонизированного символа победы, а 9 мая 1953 г.
слова «День Победы» и «Победа» исчезли из газетных «шапок» и были упомя нуты только в опубликованном здесь же
традиционном приказе Министра обороны. Как будто вместе
с уходом «вождя» Победа потеряла свой смысл и даже право
на память. По крайней мере, в действиях пропаганды прочитывался именно такой контекст. Другое Дело, что у Победы
была живая память ее непосредственных носителей – не парадная, но подлинная – с привкусом горечи от несбывшихся
надежд и нечаянных прозрений.
Свыше года около 7 млн советских воинов сражались за
пределами Родины. Больше миллиона из них погибли за освобождение народов Европы от фашистской оккупации [36].
Война, опалившая миллионы советских людей, вместе
с тем внутренне освободила многих из них, подняла в человеческом достоинстве, дала новый опыт и независимость
мышления. На многое война заставила взглянуть по-другому, самым суровым образом возвращала не только к горькой
действительности, но и к подлинным ценностям и реальным
представлениям, требовала сознательного выбора и самостоятельных решений. Без этого невозможно было одолеть врага.
На прочность проверялись слова, принципы, убеждения. И не
только они. «Там, на войне, – вспоминал бывший командир
пехотного взвода В. Плетнев, – я научился ценить и понимать людей. <…> За короткий срок, если не разумом еще, то
чувством, постигались истины, к которым человечество шло
иногда столетиями» [37]. «Была в войне одна странность, –
457
Глава 7
признавал В. Кондратьев, – на ней мы чувствовали себя более
свободными, нежели в мирное время» [38].
Но, чтобы осознать в полной мере феномен поколения, на
плечи которого всей тяжестью обрушилась война, необходимо
помнить, что общественное сознание советских людей, формировавшееся в обстановке 1930-х гг., было разноплановым
и противоречивым явлением. В нем причудливо сплетались:
искренняя вера в социалистические идеи и психология страха, трудовой энтузиазм и порожденные репрессиями, подозрительность и пассивность, вполне реальный советский патриотизм, верность государству и негативные черты тоталитарного
мировосприятия, благородные идеалы и деформация извечных норм морали «классовыми принципами», жертвенность
во имя высоких целей и наивное доверие к пропагандистским
штампам.
Именно в послевоенное, тяжелейшее для страны время
общественное сознание сделало первый шаг к разрушению
идеологических стереотипов, подготовив тем самым грядущие
перемены.
Не случайно послевоенная судьба многих фронтовиков, их
отношения с властью складывались далеко не просто. Безусловно, Победа 1945 г. укрепила авторитет Сталина, даже
независимо от эффекта работавшей на это мощной пропагандистской машины. Но столь однозначного доверия к существовавшей системе, готовности принять любые ее действия,
а тем более возобновившиеся репрессии, как перед войной,
в обществе уже не было. Примечательно, что именно фронтовые офицеры стали той силой, которая уничтожила бериевский репрессивный аппарат.
7.2. ИЗМЕНЕНИЕ НАСТРОЕНИЙ В ПОСЛЕВОЕННОМ
ОБЩЕСТВЕ
Война по существу обусловила начало изменения статуса
советского человека. Он уже не ощущал себя «винтиком»,
простым исполнителем, а скорее творцом. Ему приходилось
458
Сталинский тоталитарный режим и общество
в послевоенный период (1946–1952 гг.)
часто брать на себя инициативу и на фронте, и в тылу. Это
разбудило давно уснувшее: жить не только по директивам
и инструкциям, но и по соображениям целесообразности. Война пробудила в человеке потребность и способность личного
выбора.
Но главным морально-политическим итогом войны исто-
рики считают рождение альтернативно-критического мышления. Война приучила альтернативно и критически мыслить,
заменив привычные восклицательные знаки на вопросительные.
Фронтовик и известный советский историк М. Гефтер пи-
сал: «Как очевидец и как историк свидетельствую – 41-й,
42-й множеством ситуаций и человеческих решений являли
собой стихийную десталинизацию». И далее пояснял свою
мысль: «В тяжких испытаниях войны возродился вместе с
чувством личной ответственности за судьбы отечества и личный взгляд на то, каким ему, отечеству, надлежит стать уже
сейчас и тем паче в будущем» [39]. Процесс «стихийной десталинизации», естественно, не затрагивал ни имени Сталина,
ни в целом отношения к режиму.
Психологический эффект войны заключался в другом.
Война пробудила в человеке способность вариативно мыслить,
критически оценивать ситуацию, а не принимать все как
единственную данность. Именно эта способность представляла
потенциальную опасность для режима.
Психологическая переориентация личности связана была
и с так называемым информационным прорывом в ходе войны. Информационные потоки развивались в двух направлениях: внутреннем и внешнем.
Внутренний заключался в том, что война сдвинула с «на-
сиженных» мест огромные потоки людей, которые в мирное
время редко пересекались: город и деревня, центр и глубинка, студенты и рабочая молодежь, интеллигенция и недавние
заключенные. Война стала своеобразным каналом общения,
обмена информацией. Оказалось, что для многих было открытием, что деревня жила, чуть ли не на грани голода.
459
Глава 7
Характерной особенностью послевоенного общества является высокая мобильность населения. Разъединенные войной
семьи, попавшие на чужбину люди, эвакуированные вглубь
страны рабочие – многие из них с наступлением мира стремились вернуться в родные места, в свои старые дома (у кого
они сохранились) и в свои семьи. Основные потоки мигрантов
в первые послевоенные годы состояли из демобилизованных,
репатриированных, эвакуированных и мобилизованных на
работу в военной промыш ленности. Далеко не всегда желания людей совпадали с намерениями властей, и происходило
это по разным причинам. Иногда запрет на возвра щение домой оправдывался «государственной необходимостью» – так
бы ло» в случае с эвакуированными и мобилизованными рабочими. Что касается репатриированных, то для этой категории
советских граждан ограничения были связаны главным образом с мотивами политическими.
Власти вообще подозрительно относились к каждому, кто
побывал за пределами СССР, и это подозрение усиливалось
в отношении лиц, которые на какое-то время вообще вышли из-под контроля советской идеологической машины. К последним относились советские граждане, побывавшие в плену
или оккупации, а также вывезенные из страны в качестве
«остарбайтеров».
Чего же опасались власти? Характерной особенностью послевоенного общества является высокая мобильность населения. Разъединенные войной семьи, попавшие на чужбину
люди, эвакуированные вглубь страны рабочие – многие из них
с наступлением мира стремились вернуться в родные места,
в свои старые дома (у кого они сохранились) и в свои семьи.
Основные потоки мигрантов впервые послевоенные годы состояли из демобилизованных, репатриированных, эвакуированных и мобилизованных на работу в военной промышленности. Далеко не всегда желания людей совпадали с намерениями властей, и происходило это по разным причинам. Иногда
запрет на возвращение домой оправдывался «государственной
необходимостью» – так было» в случае с эвакуированными
460
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]