Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Развитие предпринимательства и факторы деловой активности в Беларуси (социологический анализ)
.pdf
ститут частной собственности в ее конкретно-исторической форме), поэтому
и комплексы моральных норм объединены в единую систему, также иерархически организованную. Однако институты постоянно меняются, а за ними меняется и общественная мораль. Как и почему это происходит? Большинство
современных социологов дают на этот вопрос самые разнообразные ответы.
Одни говорят, что первичны организации (просто нужно учредить правильные организации, например законы для предпринимателей, – люди покряхтят,
да и изменят поведение через некоторое время, полагая его естественным).
Таким образом, изменится институт, а за ним и мораль. Другие утверждают,
что люди совершенствуются морально и в этом заключается ход истории. За
моралью меняются институты, а за ними и организации, которые тянут за собой технологии. Некоторые же считают, что правильную мораль нужно сконструировать, придумать, изложить ее в текстах – можно даже в фантастических романах, и сначала уверовать самим, а затем убедить и других.
В марксизме же этот процесс толкуется иначе: источник социальных изменений, и в частности моральных норм, в конечном счете лежит в том или ином
способе общественного воспроизводства. Когда он меняется, меняются не только технологии и навыки. Меняются и способы человеческих взаимодействий,
которые приводят к желаемому результату. Впрочем, и сами цели меняются.
И тут появляется проблема: моралью освещены старые способы деятельности, но в условиях изменившегося нового способа производства к успеху они
не приводят. А те, что приводят, как минимум безнравственны, а как максимум – решительно аморальны. И какое-то количество людей готово поступать
аморально ради достижения определенных целей. В начале становления новой системы отношений такие люди являются изгоями. При этом есть еще
один важный момент: все это происходит неосознанно, и люди как слепые котята тыкаются во все стороны и массово гибнут. Судьба первых незавидна.
Ведь большинство таких людей на грани позднего средневековья и раннего
буржуазного общества стали вовсе не протобуржуазией, а авантюристами,
бандитами, куртизанками и сгинули на плахах, под шпагами и кинжалами
убийц и подобных себе деятелей или сгнили в далеких землях. Кстати, возможны и обратные примеры, например известный герой Сервантеса.
Однако нас интересует не их судьба, а состояние морали. Так же, как
и важнейший элемент институтов – ролевые диспозиции все в меньшей степени обеспечивали людей возможностями добиваться своих целей, а цели, имея
не индивидуальный, а общественный характер, постепенно теряли ценность
в их глазах, так и мораль теряла легитимность и свою принудительную силу.
Наступала аномия (от франц. аnomie – беззаконие, безнормность). Как говорилось выше, «передовики» аномии в основном гибли. Можно вспомнить первую
попытку утверждения раннекапиталистических тенденций в Италии, потом –
в Германии, Чехии. Только единицы достигали сногсшибательного успеха (например, Бальтазар Косса – Папа Иоанн XXIII). Только единицы, да и они чаще
всего оставались пустоцветами. Только последующие ряды новаторов, просто
201
по закону больших чисел, добивались твердого, уверенного успеха и постепенно своей деятельностью и способами взаимосвязей формировали новые
социальные институты, т. е. те новые типичные правила и нормы отношений,
которые со временем закреплялись как нормативные, те, которым нужно подражать, если хочешь добиться успеха. В этом процессе любопытна роль меньшинств – тех же евреев или итальянцев вне Италии. С одной стороны, они
имели легальную возможность нарушать устоявшиеся нормы поведения, но
с другой – зачинателями изменений не становились. Почему? Просто потому,
что именно по причине институционально оформленной «инаковости» их поведение не копировали «добрые христиане» (тут, на наш взгляд, Вебер с рядом своих примеров заблуждался). Так что настоящие перемены происходили
тогда, когда новые способы поведения и аномия все более охватывали основные массы населения.
С этого момента в обществе начинаются поиски новой нравственной парадигмы, т. е. нового основания иерархии, в соответствии с которым выстраивается вся система общественной морали. Ведь людям неудобно жить в аномном обществе: как с точки зрения самочувствия и мироощущения, так и по
чисто прагматическим причинам – транзакции в таком обществе слишком
дороги, ибо у людей нет оснований доверять друг другу и приходится крайне
затратно страховать риски взаимоотношений. Названное выше негативное самочувствие и есть социально-психологическое выражение высокой дороговизны транзакций в обществе всеобщего недоверия. Соответственно, появлялась общественная нужда в новой морали, которая соответствовала бы новым
способам деятельности и взаимоотношений. Так что вкупе с моральным разложением начинается активный поиск новых моральных скреп общества. В эпоху
угасания феодализма и рождения раннебуржуазных обществ появился целый
комплекс направлений, религиозно оформленных в виде разнообразных ересей. В зависимости от того, в каком социальном слое вызревала ересь, она
приобретала или более демократические и, соответственно, экстремальные
формы, или более мягкие – реформистские. В конце концов пришла Реформация. Новые формы социальных отношений, соответствующие новому способу
производства, получили и новую моральную легитимацию.
Что из этой модели мы можем вынести? В первую очередь то, что новые
формы морали невозможно волюнтаристски придумать и установить. Их можно, пока еще не выстроенных в систему, но отражающих самые новые, самые
современные формы практической деятельности и общения, только обнаружить в реальности. Однако вычленить такие формы очень сложно. Ведь кому-то и деятельность пресловутого Маска может показаться именно той, что
двигает технологический прогресс. И в этом смысле крайне важен опыт взаимосвязи производственных и нравственных отношений в СССР. Наиболее талантливые писатели как выразители тенденций нравственного сознания и отношений могли и должны были трансформировать опыт современных им передовых тенденций в этической сфере. Особенно это заметно на примере
202
научно-фантастических произведений. В частности, учитывая то, что СССР
сам переживал ряд эпох и тенденций в сфере передовых направлений производственной деятельности, можно увидеть эпохальные различия в провозглашаемых фантастами тех или иных моральных ценностях. Например, Ефремов
к 1960-м годам попросту устарел. При этом даже не с точки зрения, например,
описываемой техники и технологий, а в том, что описывал идеальные институты и этические нормы индустриального общества, только вышедшего из
традиционного состояния. Стругацкие, напротив, попытались очертить принципы этики, базирующейся на более передовых производственных практиках,
на тенденциях, когда наука становилась непосредственной производительной
силой. И хотя они не завершили ее построение, скатившись в антисоветизм,
однако довольно успешно попытались обнаружить в современности те передовые слои и этические тенденции, которые уже существовали в советском
обществе.
Если говорить о взаимоотношениях способа производства и морали, то хотелось бы поспорить с утверждением о том, что передовая мораль всегда базируется на заботе об общественном благе (чем более заботится о нем, тем
более она передовая). Возьмем, например, ту же протестантскую этику. Она
вовсе не утверждала необходимость общественного блага, а фактически провозглашала республику избранных в мире отверженных, причем избранные
по отношению к отверженным имели право на все. Если задуматься – совершенно людоедская этика, этика изначального разделения людей. Однако
с точки зрения общественного прогресса и интереса эпохи протестантская
этика была прогрессивна, ибо стала моральной оболочкой прогрессивных общественных отношений. Но когда мы говорим о загнивании того или иного
общественного строя, то обнаруживаем совершенно паразитическую мораль,
зачастую позиционирующую собственное людоедство как общественное благо. Так что не стоит упрощать сложность проблемы. Именно это и есть то, что
Маркс называл классовым характером морали, а вовсе не вопросом арифметического большинства или провозглашения заботы обо всех.
Кроме того, мораль вовсе не инструмент социальных изменений. Мораль –
это совокупность ценностно окрашенных представлений о взаимоотношениях людей (о правильном и неправильном поведении и т. п.) в соответствии
с принятыми в обществе представлениями о добре и зле, справедливом и несправедливом, должном и не должном и др., и отражающая определенный
уровень развития социальных и производственных отношений. Любопытно
то, что в истории бывали периоды, когда мораль была единой для всех: и для
господствующих классов, и для трудящихся. Речь идет о тех исторических
моментах, когда тот или иной способ производства находится на начальной,
восходящей стадии. Поэтому, несмотря на классовый характер такого общества, мораль у него едина. Например, мораль раннебуржуазных слоев была
едина, хотя уже наметилось разделение мастеров-собственников и подмастерьев, превращающихся в «вечных подмастерьев». Ведь «избранными» в рам-
203
ках религиозных представлений протестантизма были не только собственники,
«избранным» мог быть и подмастерье. Главное – образ жизни и неустанное
«доказывание» своей принадлежности к избранным, причем «доказывание»
в первую очередь трудом. Именно в то время впервые в истории в общественной морали появляется акцент на труде как основе морали. Так же, как ни удивительно, единой была мораль в эпоху классического феодализма (тут вообще
много периодизаций, но мы бы назвали VIII–XII вв.). Это была эпоха, когда
крестьянин действительно нуждался в феодале-защитнике до тех пор, пока
феодал не умирал в своей постели. Социальные лифты, связанные с храбростью и умением владеть оружием, еще вполне работали, и простолюдин имел
возможность перейти в благородное сословие. Эксплуатация по причине повсеместного господства нетоварного, натурального хозяйства была относительно сносной, а феодал в быту мало чем отличался от простолюдинов. Но с развитием производительных сил единая мораль все более испытывается на разрыв
и в конечном счете рвется. Дело в том, что именно низшие классы, трудящиеся
непосредственно включены в отношения, возникающие в процессе материального производства. И именно они в первую очередь вынуждены менять
свое поведение вслед за изменением производительных сил. Только за ними
меняются средние слои, а самой консервативной остается верхушка правящего класса. Более того, в моменты смены способа производства верхушка уже
в принципе не может настолько измениться, чтобы сохранять свое положение.
Она должна только уйти, поэтому отчаянно держится за сохранение отживших институтов и отжившей этики, хотя следовать ей вовсе не собирается.
Иному поведению все больше мешают старые моральные нормы. Все эти феодальные идеалы о храбрости и наградах за нее, о рыцарских шпорах на поле
боя вне зависимости от того, благородный ты или простолюдин, все более
приобретают характер мифов. По причине окончания внутренней колонизации во Франции (речь идет о Франции как стране классического феодализма)
и исчерпания фонда свободных земель в XII в. благородное сословие «закрылось». Не благородные потеряли возможность перехода в благородное сословие (даже за претензию на такое возвышение грозила виселица), что входило
в противоречие с принципами феодальной морали. Конец раздробленности
и укрепление королевской власти привели к тому, что и защитная (на уровне
феодальных владений) функция феодалов исчезла, а в общегосударственной
сфере военным претензиям рыцарства положили конец Креси и Пуатье. Так
наступил кризис феодальной морали, обернувшийся социальными потрясениями. И мораль господствующего класса эпохи сделалась откровенно паразитической. Повторим: паразитической делает мораль не сам факт ее принадлежности к господствующему классу, а то, что со временем, с развитием производительных сил любой господствующий класс превращается в паразита.
И, соответственно, мораль этого класса приобретает паразитический характер.
Некоторые авторы с той или иной долей справедливости полагают, что
волны чумы, прокатившиеся по Европе с IV в., в определенной степени «спас-
204
ли» общество от социальной катастрофы. Трудно сказать, но можно заметить
одно: господствующий класс феодального общества претерпел решительную
трансформацию, существенно изменив и свою мораль, и свое мировоззрение,
превратившись в служилый класс раннебуржуазного абсолютизма – эпохи,
когда буржуазия еще не могла взять на себя полноту власти, но терпеть феодализм уже не желала. Раньше производительные силы и отношения более
или менее соответствовали друг другу (тут тоже все сложно, поскольку история не дискретна, чтобы можно было выбрать некий момент, когда все соответствует какой-то схеме, но, поскольку речь идет о теоретической модели,
можно закрыть на это глаза). Но производительные силы понемногу развиваются. К чему это приводит? К усилению несоответствия названных выше сил
и отношений. Если отойти от общих слов к жизненной практике, то это несоответствие сил и отношений приводит к тому, что привычные модели поведения не дают желаемого результата. Сначала в незначительной, а потом во все
большей степени. Какой же результат? В конечном счете это повышение статуса в рамках референтной группы. Конечно, после минимального, элементарного физического выживания. Статус в разные времена и в разных социальных
группах повышается разными способами. Тот же рыцарь может побеждать на
турнирах, а крестьянин – драться в трактире. Но все это внешнее проявление.
Всегда на всех этапах эпохи экономической формации одним из наиболее значимых признаков (и оснований) статуса в конечном счете было богатство.
И тут есть один интересный момент. Формально статус благородного сос ловия в средние века определялся не количеством золотых монет в сундуках,
а местом в феодальной иерархии, которое обусловливалось положением феодала как землевладельца (правда, имело значение и место в формальной иерархии, т. е. кто сеньор и кто вассал). Так вот, в эпоху стабильного средневекового общества (классического феодализма) все эти моменты совпадали. Тот,
кто имел больше земель, был в формальной иерархии высокопоставлен и одновременно имел больше золота в сундуках. Но когда производительные силы
стали развиваться и возросло денежное обращение, производство, общество
понемногу начало выбираться из ремесленно-цеховой организации. Рост производительных сил решительно изменяет деревню. Во-первых, возросшие
возможности по обработке приводят к расслоению крестьянства, когда большая часть крестьянства просто выталкивалась из деревни в города (знамением эпохи стал резкий рост городов). А ведь нужно помнить, что богатство феодала – это в первую очередь количество зависимых людей. Те относительно
богатые крестьяне, что остались, превращаются из поземельно обязанных
людей в сравнительно крупных арендаторов. Дело в том, что рост денежного
оборота (в результате технологического усовершенствования в горнодобыче
в первую очередь серебра) привел к инфляции, и денег феодалам стало остро
не хватать. Феодалам приходилось продавать свои привилегии, а крестьяне,
располагая средствами и не желая тянуть традиционные тягла, задешево выкупали их.
205
Данный процесс можно описывать подробно и в большем объеме, но главное заключалось в следующем: добиться желаемого результата, т. е. повышения
своего статуса старыми, феодальными способами, стало очень сложно, если
не невозможно. Невозможно простолюдину стать дворянином, как раньше. Просто потому, что где-то с XII в. во Франции – стране классического феодализма
благородное сословие «закрылось». Как раз в XII в. закончилась внутренняя
колонизация страны, и фонд свободных земель перестал расти. Невозможно
дворянину, усиливая феодальную эксплуатацию, разбогатеть – рычагов практически не осталось. Дворянам оставалось только пойти на королевскую
службу за плату. При этом возникли совершенно новые способы социального
роста, связанные с новой городской промышленностью, торговлей и т. д.
И вот теперь мы обращается к тому, о чем собственно и шел разговор, –
к морали как аксиологическому обоснованию институциональных изменений.
Дело в том, что все комплексы человеческой практики, о которых шла речь, сопровождаются изменениями в надстроечной системе, представлениями о том,
почему эти практики правильны, к чему нужно стремиться, а что, наоборот,
нехорошо. Эти представления, основанные на ценностных установках и идеалах, и называются общественной моралью. Так вот, новые практики никак не
соответствовали старой феодальной морали. Старая мораль утверждала, что
феодалу нужно заниматься мечом и копьем, а не «делами», и когда-то это
было правильным. Но в новые времена меч и копье не дают никаких возможностей для социального роста, а «дела» дают.
Так появляется двоемыслие, которое хорошо описано в известном произведении дона Сервантеса. С одной стороны, старая мораль формально еще господствует, т. е. проговаривается, возвышенно вещается с высоких трибун,
находится в благородном прошлом (до порчи нравов) – в тех же рыцарских романах. Но на человека, который в реальности попытается вести себя в соответствии с принципами старой морали, будут смотреть как на сумасшедшего.
Почему же тогда старая мораль все еще остается и провозглашается? Дело
в том, что верхушка господствующего класса позже всех остальных социальных групп попадает под волну изменений, вызванных развитием производительных сил. На низовом и среднем уровне уже все поменялось, а герцоги
и графы – наиболее богатые, занимающие государственные посты, с которых
кормятся, получают от королей пенсии и т. п., все еще заинтересованы в сохранении феодальных порядков. Поэтому имеют прямой материальный интерес поддерживать эти устаревшие нормы морали, хотя бы гласно и формально, ибо эти нормы оправдывают их положение и существование. И не просто
поддерживать. Дворянам Франции было законодательно запрещено заниматься тем, что сегодня называют бизнесом. А в Англии нет. Может быть, поэтому
промышленная революция происходит в маленькой Англии, а не в 22-миллионной на тот момент Франции.
Таким образом, институциональный подход к исследованию изменения
и развития морали позволяет сделать следующие выводы: во-первых, мораль
206
есть своего рода аксиологическое обеспечение институализированных взаимодействий людей, и в этом смысле является имманентной институциональной
структуре общества; во-вторых, конфликт между привычными, институализированными способами взаимодействий, освященными нормами морали, и новыми, которые диктует развивающийся экономический уклад, в непосредственной практике происходит в первую очередь в рамках организаций – формальных структур, организующих взаимодействие людей в соответствии
с той или иной функцией на базе господствующих социальных институтов;
в-третьих, в этих рамках типы взаимодействий обосновываются, легитимизуются, регулируются и поддерживаются не только нормами морали, но и законами и иными нормативными актами, которые отличаются от норм морали
своим формальным характером. Именно в рамках конкретных организаций
институциональные правила взаимодействий людей, удобные и полезные в новом экономическом укладе, вступают в конфликт с формальной структурой
этих организаций. В результате эта структура начинает разрушаться: сначала
вследствие возникновения двоемыслия, а в конечном счете по причине разрушения моральных норм и их функций.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Основная задача авторского коллектива заключалась в обосновании социологического подхода к объяснению возможностей и границ регулирующего
воздействия государства на развитие бизнеса. На теоретическом и конкретно-социологическом материале было показано, что успех любых институциональных изменений, экономических реформ и социально-экономических новаций в целом обеспечивается благодаря перманентному взаимодействию государства и социальных групп, заинтересованных в этих изменениях. Какой бы
элемент или этап экономической деятельности ни рассматривался в монографии (от малого до крупных частных и государственных предприятий, от разработки проекта той или иной экономической реформы до оценки регулирующего воздействия), всегда подчеркивалась мысль о том, что все институциональные изменения в обществе и экономике есть результат не столько
субъект-объектных отношений (где государство – субъект экономических новаций, а социальные группы и экономические акторы – лишь объект воздействия), сколько субъект-субъектного взаимодействия, в котором социальные
группы выступают в качестве равноправных партнеров государства в реализации всех социально-экономических новаций в экономике и обществе.
Результаты теоретических и эмпирических социологических исследований показали, что пока основным субъектом, регулирующим экономические
отношения в Беларуси, выступает государство. Данные социологических опросов свидетельствуют, что, несмотря на постоянное усовершенствование институциональной среды, большинство экономических новаций пока остаются
не востребованными как малым и средним бизнесом, так и крупными предприятиями частной и государственной формы собственности. В частности,
это касается процессов кластеризации, субконтрактации, института корпоративного управления, участия предпринимательства в оценке регулирующего
воздействия государства на развитие экономики и др.
В связи с этим в монографии проанализированы четыре группы факторов,
обуславливающих особенности предпринимательской активности респондентов: экономические (востребованность товаров и услуг населением, конъюнктура рынка); институциональные (благоприятный климат для развития бизнеса в стране и доступ к кредитным ресурсам); социальные (позитивное отношение населения к предпринимателям, знакомства и связи с бизнесменами);
208
личностные (мотивация, уровень образования, компетенции, способности,
ож и дания).
Экономический фактор – наличие спроса на производимые товары и услуги – закономерно рассматривается самими предпринимателями как основной,
а отсутствие рынков сбыта, низкий платежеспособный спрос и сужение рынков сбыта в связи с развитием крупных торговых сетей фигурируют в качестве важнейших препятствий для успешного развития малого и среднего
бизнеса.
Анализ представлений предпринимателей о роли институциональной среды для создания и развития бизнеса показал, что осознают ее важность не более 10 %. Однако, осмысливая реальную практику ведения бизнеса, в суждениях о препятствиях для успешного развития бизнеса респонденты отмечали
именно факторы институционального порядка: несовершенство законодательства, высокие процентные ставки по кредитам, давление со стороны чиновников, протекционизм в отношении государственных предприятий и крупных
компаний, коррупцию, высокие трансакционные издержки.
Социальные факторы, выраженные в общем настроении экономически активного населения, характеризуются довольно высокими оценками института
предпринимательства и его роли в экономике и решении социальных задач.
Взаимодействия в бизнес-среде отличаются высоким уровнем индивидуального социального капитала (опора на личные связи и близкое социальное
окружение) при невысокой активности и мотивации вступления в бизнес-сообщества и объединения предпринимателей и включения в кооперационные
процессы и связи.
Для личностных факторов предпринимательской активности характерны,
с одной стороны, выраженная мотивация социального и психологического
плана (стремление к независимости, самореализации, повышению социального статуса), а с другой – недостаток знаний, необходимых для развития бизнеса,
и растущие потребности в навыках и компетенциях в важнейших для функционирования компании областях (маркетинг, анализ рынка, финансы, законодательство, управление персоналом, инвестирование, внутрифирменное
планирование и др.).
Анализ возможностей и границ регулирующего воздействия государства
на развитие бизнеса показывает, что эффективное развитие предпринимательской сферы невозможно без учета всех факторов и уровней ее обусловленности и создания необходимых институциональных условий, позволяющих
предпринимателям организовывать и координировать свою деятельность, находить оптимальные формы и методы взаимодействия с контрагентами, крупным бизнесом, государством, вырабатывая общие, цивилизованные «правила
игры».
По мнению авторов монографии, наиболее эффективным механизмом выявления сложностей и проблем в развитии предпринимательства и повышения деловой активности населения является институт оценки регулирующего
209
воздействия государства в сфере развития предпринимательства. Оценка регулирующего воздействия нормативных актов позволяет прогнозировать поведение субъектов экономической деятельности и населения при принятии
того или иного нормативного акта. В монографии предлагается в условиях
слабой сформированности института ОРВ, низкой активности предпринимательства в обсуждении социально-экономических инноваций, отсутствия привычки у власти делегировать часть своих полномочий в принятии решений
обществу, незначительной ресурсной базы практиковать социологическую
оценку регулирующего воздействия государства как эффективное средство
получения необходимой информации.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]