Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Развитие предпринимательства и факторы деловой активности в Беларуси (социологический анализ)
.pdf
или, наоборот, андеграундных социальных групп и классов). Кроме того,
руководящая роль в существенной части заключается в навязывании всему
обществу типа социальных взаимоотношений, закрепляющих эту роль и отражающих социальную суть господствующей группы или класса (понятно,
что феодальный класс навязывает и оберегает тип социальных взаимоотношений, свойственный феодальному обществу, а буржуазный класс, соответственно, – капиталистическому).
Все эти факторы обеспечивают то, что называют социальной силой той
или иной группы или класса. Например, в эпоху постепенного становления
господства буржуазии проявились все три перечисленных фактора. Во-первых, очевиден численный рост буржуазии относительно феодального класса.
Если в эпоху расцвета феодализма лишь незначительное количество протобуржуазных элементов существовало в небольших городах, то с развитием
буржуазных отношений и сами города вернули себе размеры, известные еще
с древнеримских времен, а зачастую и превосходящие их, и буржуазный элемент существенно вырос. Во-вторых, решительно изменилась роль молодой
буржуазии в общественном разделении труда. В эпоху расцвета феодализма
протобуржуазные элементы в лучшем случае только посредничали в форме
торгового капитала в ничтожном по масштабу обмене между основными производящими единицами – феодальными поместьями, ведущими по большей
части натуральное хозяйство. Со временем отношения товарно-денежного обмена, найма рабочей силы и иные, ставшие социально-экономической базой
развития капитализма, проникли во все сферы общественного производства
и, постепенно превращаясь в основные, оставили элементы натурального хозяйства на периферии общественных отношений. И, в-третьих, деятельность
интеллектуалов того времени, сначала в религиозной форме, известной как
протестантизм, а затем и в светской (французские просветители), обеспечила
осознание буржуазией (как класса) своих интересов и, соответственно, своего
единства. Все это позволило буржуазии достаточно интенсивно заняться переустройством общества в своих интересах, т. е. изменением системы социальных отношений на пути освобождения от мешающих прежних форм производственных взаимодействий и социальных отношений, закрепленных традицией и связанных с феодализмом.
Но каким образом? Обычно речь идет о революции как о смене общест венного устройства силовым путем. Сегодня под революциями принято понимать хаос и разруху, организованных кучкой революционеров – авантюристов, террористов, анархистов и т. п. Однако такое представление о революциях
не совсем верно. На самом деле революции начинаются с краха, разложения
старого порядка, с ситуации, когда в рамках старых общественных отношений или, иначе говоря, старой системы социальных взаимодействий становится невозможным осуществление общественного производства и хозяйственной
жизни на адекватном исторической ситуации уровне. Ведь экономические
институты – это, если говорить упрощенно, типичные способы организации
191
совместной деятельности людей в процессе общественного производства. И когда они перестают соответствовать условиям производства, в кризисном положении оказывается сама возможность общественного воспроизводства. Но поскольку производственная деятельность есть базовое условие человеческого
существования, в кризисе оказываются и социальные формы (институты),
обеспечивающие общественное производство. Общество разрушается, разваливается, а социальные взаимодействия в базовой, производственной сфере
слишком затрудняются. Это значит, что не революционеры разрушают общество, они просто становятся влиятельной силой в обществе, разрушенном по
объективным причинам.
Впрочем, нас интересуют революции не такого рода, где общества проходят через развал и пересборку, а социальные революции более мирного, реформаторского типа. Собственно говоря, их зачастую даже и не называют революциями. Нам они интересны потому, что позволяют увидеть, как взаимодействуют разные группы, обладающие социальной силой и собственными
интересами, с государством как системой власти. Рассмотрим, например, эпоху реформ в Швеции, когда она из феодальной страны превратилась в преуспевающее буржуазное государство. Хотя Швеция, которая до Северной войны с Россией была могучей североевропейской империей, в результате многолетней войны и поражения в ней обеднела, но исторически быстро пришла
в норму. Тем не менее Швеция продолжала оставаться экономически отсталым,
аграрным государством с сословным обществом и абсолютистской политической системой. Попытки буржуазных элементов, связанных с партиями Колпаков (головного убора буржуа того времени в противовес партии Шляп –
дворянского головного убора), провести через Ригсдаг (сословный парламент
Швеции) некоторые буржуазные реформы провалились, и, более того, окончились поражением и реакцией аристократии. Вследствие этого была принята
новая конституция, усилившая власть короля и аристократического государственного совета. Новая же история Швеции началась с 1820–1830-х годов,
когда повысился спрос некоторых стран (Англия, Голландия и др.) на строительный лес и шведское железо. Экспорт леса в больших объемах привел
к бурному строительству паровых лесопилок и, соответственно, сложных
производств, а производство железа – к росту производства железных изделий
внутри Швеции, что изменило (привело к укрупнению) сельское хозяйство
и увеличило его производительность. Эти факторы и демографический рост
вызвали переизбыток сельского населения, его миграцию в города и рост
промышленности. К середине столетия промышленная буржуазия усилилась
настолько, что смогла сначала потеснить, а затем и победить старую полуфеодальную земельную аристократию даже в старых феодальных государственных органах. Значимым результатом этой борьбы стали реформы в экономике
и социальных институтах. Наверное, нет смысла скрупулезно описывать процесс реформ от воцарения Оскара I (в начале 1840-х годов), когда либеральные
реформы год за годом меняли страну, до реформ, связанных с именами Луи де
192
Геера и И. Грипенстедта и появлением в Швеции не сословного, а буржуазного двухпалатного парламента. Можно лишь сказать, что в конечном счете
в Швеции произошла социальная революция.
Нас интересует процесс, в рамках которого новая социальная сила – растущая буржуазия не просто явочным порядком (в процессе эволюции экономической жизни и изменений в сфере производства), но и фактом проникновения в политическую сферу меняла систему общественных отношений в стране.
Все попытки консерваторов, отражающих интересы сословной аристократии,
остановить процесс изменений пропали втуне, несмотря на тактические успехи, а сам состав таких органов, как Государственный совет и Ригсдаг, постепенно сменился, превратившись из оплота феодального консерватизма в орган
власти буржуазии.
Но вернемся к источнику всех этих изменений. Была ли тут воля прогрессивных королей или мудрых реформаторов? Очевидно, нет. Причиной социальных изменений в Швеции были изменения в производственной сфере
и, в частности, в производительных силах: благоприятная экономическая конъюнктура породила или усилила социальные группы (классы), заинтересованные в изменениях в системе экономических и социальных отношений. При
этом, чем больше данные группы захватывали политическую власть, тем больше конкретизировались их интересы и тем более конкретными были государственные действия в экономической сфере. Появление рынков сбыта для
шведского леса и железа – вот источник социальных изменений в шведском
обществе.
Подобную ситуацию, связанную с явлением так называемого китайского
экономического чуда, можно наблюдать и в современном Китае. Многие задаются вопросом, а с каких именно событий началось успешное движение КНР
по капиталистическому пути? На самом деле никакой тайны нет. Начальная
точка этой траектории лежит в решительном потеплении отношений КНР
и США в 1970-х годах, причем причины были в первую очередь политическими – речь шла о союзе против СССР. Уже только «во-вторых» решались и экономические проблемы обеих стран. Можно, конечно, полагать, что ни с того,
ни с сего Дэн Сяопин после десятилетий развития страны по определенной
траектории в 1978 г. принялся реформировать китайскую экономику. Однако
вряд ли случайным является совпадение начала реформ и подписание «Соглашения о торговых отношениях КНР и США» 1979 г., согласно которому стороны взаимно предоставили статус наиболее благоприятствуемой страны,
причем очевидно, что сам договор готовился задолго до его формального подписания.
Дело в том, что реформы Дэн Сяопина имели смысл только при одном условии – наличии рынков сбыта. Капитализм развивается тогда, когда капиталистическая экономика имеет рынки сбыта. Наличие рынков является, по
сути, единственным источником успеха капиталистического развития. Таким
образом, на рубеже 1970–1980-х годов для китайских производителей были
193
открыты громадные американские рынки. Только вследствие этого в китайскую
экономику стало выгодно инвестировать. Просто по той причине, что произведенное в Китае было куда продать. Даже такой показатель, как дешевая рабочая сила, стоит на втором месте, ибо стран с дешевой рабочей силой много,
а вот стран, допущенных на самый большой на тот момент рынок в мире, куда
меньше. Согласно данным Белой книги китайско-американских отношений,
«по статистике Китая в 1979 г., объем китайско-американской торговли составил 2,45 млрд. долларов США, в 1996 г. – 42,84 млрд. долларов. Согласно статистике Китая и США, в 1996 г. товары из США составил 11,6 процента общего объема импорта Китая, товары из Китая составили 5,42 процента общего
объема импорта США. Соединенные Штаты стали одним из наиболее быстрорастущих рынков сбыта китайских товаров, а Китай, в свою очередь, стал для
США одним из наиболее быстро растущих рынков экспорта»1.
В данных примерах нас интересуют социальные последствия разворачивающихся процессов. А они заключаются в том, что родился и вырос класс
китайской буржуазии, причем как мелкой, так и средней и крупной. Решительно возросло ее влияние. И именно наличие социального класса, заинтересованного в определенных правилах игры, стало источником институциональных изменений и их законодательного оформления.
Может создаться впечатление, что государственное регулирование, по
сути, и не нужно или, вернее, должно выступать всего лишь политическим
выражением воли влиятельных социальных групп (классов). Но это не совсем
так. Мы уже говорили о том, насколько важным является осознание крупными социальными группами своих интересов и своего единства в них. Однако
существует и другая сторона вопроса, которую Маркс определил следующими словами: «Отдельные индивиды образуют класс лишь постольку, поскольку им приходится вести общую борьбу против какого-нибудь другого класса;
в остальных отношениях они сами враждебно противостоят друг другу в качестве конкурентов»2. Это говорит о том, что определенные интересы, связанные с противостоянием иным группам и классам, осознаются существенно
быстрее, чем другие, с этим противостоянием не связанные. Последние могут
и вовсе не осознаваться. Соответственно, сами по себе они редко артикулируются, поэтому с трудом могут найти путь к организационному выражению
в виде законов, норм и конкретных социальных форм. И тут важна роль государства, которое функционирует, в том числе, и для того, чтобы, выражая интересы влиятельных групп, согласовывать их и придавать им конкретную
форму, конкретное выражение. Более того, отдельные представители и даже
политически активные группировки господствующего класса зачастую преследуют только свои непосредственные интересы и ставят себе тактические
цели, тогда как государство, как правило, преследует цели стратегического
характера.
1
О торговом балансе между Китаем и США (Белая книга) [Электронный ресурс]. – Режим
доступа: http://russian.china.org.cn/r ussian/32943.htm. – Дата доступа: 27.01.2019.
2
Маркс, К. Сочинения : в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – М. : Политиздат, 1965. – Т. 3.
194
Например, известны поистине революционные реформы Петра I. В научной исторической литературе прошлого (впрочем, такая позиция встречается
и до сих пор) реформаторская деятельность царя представляется как волюнтаристские действия независимо от того, как оценивает конкретный историк деятельность Петра – в качестве блага или зла. Как будто Петр I вследствие жизненных перипетий, связанных с правлением сестры, знакомства с кукуевскими представителями стран Западной Европы и иными частными событиями,
выдумал себе идеальный план реформ и претворил его в жизнь, притом что
страна лишь пассивно и покорно выполняла все приказы царя.
На самом деле ситуация была существенно иная. Петр I смог одержать победу над правительством Софьи и осуществить свои реформы только благодаря тому, что выражал не только специфические интересы такого слоя, как
мелкое и среднее дворянство, но и интересы всего общества. Дело в том, что
по результатам Смутного времени конца XVI – начала XVII в. вовсе не все
социальные противоречия и напряжения, вызвавшие смуту, были решены.
Несмотря на то что материальное положение мелкого и среднего дворянства
благодаря утверждению крепостничества укрепилось, социально-иерархические претензии этого класса не были удовлетворены и, более того, укрепление материального положения лишь усилило эти претензии. В противовес им
существенно ослабленная в Смуту старая титулованная аристократия все же
сохранила свои господствующие позиции, причем в довольно архаичных формах, которые резко ограничивали возможности социального возвышения дворянства. Хотя местничество было отменено Земским собором 1682 г., т. е. еще
в детские годы Петра, фактически элементы этого явления существовали
еще не одно десятилетие, особенно на периферии. Одновременно этими же правовыми формами ограничивалась и царская власть, что неудивительно, ибо
указы и иные законодательные акты, принятые прежними государями, не отменялись без особой надобности. А так как они были рождены совсем в другую эпоху, эпоху удельной монархии, то мешали становлению абсолютизма.
Закономерно, что аристократия в своей антиабсолютистской фронде, которая
то затухала, то разгоралась, апеллировала к «старине».
Как бы то ни было, заинтересованность мелкого и среднего дворянства
в уничтожении сословных ограничений, в социальном росте за счет аристократии, а также в укреплении крепостного права (мелкий дворянин в отличие
от крупного аристократа не имел достаточных механизмов и возможностей,
чтобы удержать крестьян добровольно или силой, – особенно после развития
процесса колонизации на восток) совпала с интересом царской власти, который заключался в укреплении самодержавия. Вследствие совпадения этих интересов царь Петр в своих реформах опирался на такую социальную базу, как
мелкое и среднее дворянство, а оно, в свою очередь, нашло в политике Петра
отражение своих интересов, своей коллективной воли. Собственно говоря,
Петр и выполнил социальный наказ класса, на который он опирался. «Табель
о рангах» дала возможность любому дворянину дорасти до самых высоких
195
чинов государства, а петровское «упорядочивание» сословий решительно закрепило институт крепостного права.
Итак, мы видим, что Петр не являлся пассивным исполнителем воли социальных сил, заинтересованных в его реформах. Описанные интересы мелкого
дворянства были актуальны еще в период Смуты и по ослаблению (скорее
физическому угасанию) старых аристократических родов могли быть реализованы. Но фактически для их реализации понадобилась активная роль царской, государственной власти. Более того, нужно понимать, что желания нетитулованного дворянства не были реализованы в полной мере. Аристократия
сохранила определенную часть привилегий, и во многом это было следствием
деятельности государственной власти, старавшейся соблюдать определенный
баланс в регулировании противоречивых интересов социальных групп и классов. Другое дело, что привилегии титулованной аристократии уже не ограничивали развитие абсолютистских тенденций в политике царской власти.
Таким образом, роль государственной власти нельзя сводить лишь к пассивному выражению интересов наиболее влиятельных групп. В приведенном
выше примере государственная власть в собственных интересах, которые, правильно или нет (на уровне представлений той эпохи), но воспринимались как
интересы всего общества, своей реформаторской деятельностью реализовала
интересы определенного класса, причем настолько, насколько считала нужным. Это вполне активная позиция государства. В случае китайских реформ
роль государства с данного ракурса проявляется еще решительнее. Государство своими действиями (исходя из политико-экономических интересов страны) создало условия для формирования совершенно новых для китайского общества 1970-х годов социальных групп, которые, в свою очередь, своей активностью поддержали реформы. Следовательно, основываясь на марксистской
традиции, можно сделать вывод, что, несмотря на классовый характер любой
государственной власти и то, что она выражает интересы наиболее влиятельных групп общества, нельзя отрицать и определенной и иногда весьма высокой степени самостоятельности государственной власти, ее активного характера в конфигурации социально-экономических изменений.
Выше мы рассмотрели, как и почему происходят социально-экономические изменения в их классическом виде, при этом на историческом материале
продемонстрировали конкретные примеры взаимодействия государственной
власти и влиятельных социальных групп общества, имеющих свои интересы.
Однако анализ реалий постсоветских обществ и иных, не принадлежащих
к ядру капиталистического мира, демонстрирует, что на практике ситуация
складывается зачастую намного сложнее. И это напрямую связано с процессами глобализации. Хотелось бы заметить, что глобализация обычно рассматривается достаточно многозначно. С экономической точки зрения под глобализацией понимается появление глобального рынка на месте довольно слабо
связанных региональных рынков, распространение единой системы разделения
труда на весь мир и изменения структуры хозяйства. С социологической же
196
точки зрения под глобализацией следует понимать процессы, в результате
которых социальные институты приобретают глобальный характер. Под глобальным характером социальных институтов как моделей социальных взаимодействий подразумевается ситуация, когда они формируются на базе доминирующих тенденций в экономической жизни наиболее влиятельных и богатых государств мира, но распространяются на весь мир. Собственно, это
и лежит в основе унификации в экономике, социальной сфере и культуре.
Вследствие этого на мировой периферии возникает противоречие между социально-экономическими институциями, сформированными на базе особенностей общественного производства доминирующих стран Запада, и институциями, которые являются продуктом типизации отношений, реально складывающихся в периферийных обществах. В результате того, что первые, как
правило, выражены в форме объективации второго порядка, т. е. осознаны
и обоснованы научно и идеологически, а вторые – нет, конкретные формы
организации в периферийных обществах зачастую строятся на базе первых,
а не вторых. При этом государственная власть в лице политиков и чиновников, хорошо знакомых с мировыми идеологическими и политическими веяниями и тенденциями, но в меньшей степени соприкасающаяся с непосредственной экономической жизнью, зачастую играет определяющую и неоднозначную роль.
Само представление о возможности строить систему взаимодействий людей в тех или иных сферах в соответствии с институтами, выработанными
в так называемых современных странах, игнорирует тот факт, что социальноэкономические институты базируются на конкретных формах общественного
производства. Поэтому, не имея возможности скопировать особенности производственной системы (а это затруднительно как минимум потому, что страны периферии имеют отличную от доминирующих стран позицию в глобальной системе разделения труда), бессмысленно пользоваться означенными институтами для выстраивания общественных и экономических отношений
в своем обществе.
Данная тенденция касается не только экономики, но и системы образования, реформ политической и военной системы, организации социальных служб
и многого другого в современных постсоветских обществах. В армии сегодня
в моде переход на контрактную систему, что для сравнительно небогатого, например российского, государства, обладающего самой большой сухопутной
границей в мире, крайне затруднительно. То же – с платной медициной, стремительно распространяющейся на постсоветском пространстве, которую
не может поддерживать относительно низкий уровень доходов населения,
во всяком случае в достаточно массовом масштабе. А попытка в Российской
Федерации увеличить долю платных автодорог столь решительно поднимет
транзакционные издержки, что отрицательно скажется на состоянии экономики такой огромной страны. Доходит до смешного, как, например, введение
для характеристики погодных условий цветовых уровней опасности, приня-
197
тых в западном мире, которые ничем не лучше цифровых обозначений, используемых ранее. В этом смысле можно сказать, что ситуация смахивает на
проявления карго-культа (религия «самолетопоклонников» или культ Даров
небесных – термины, которыми называют группу религиозных движений
в Меланезии). Согласно культу, западные товары созданы духами предков
и предназначены для меланезийского народа. Считается, что белые люди нечестным путем получили контроль над этими предметами. Проводятся ритуалы, похожие на действия белых людей, чтобы этих предметов стало больше.
В переносном смысле под карго-культом подразумевается вера в то, что копирование формальной стороны тех или иных социальных практик западных
обществ обеспечит меланезийцам подобное им благосостояние.
Приведенные выше примеры демонстрируют три явления: во-первых, глобальный характер утвердившихся общественных представлений и социальных институтов, которые вступают в противоречие с глобальной системой
разделения труда, предопределяющей различные типы и формы экономической организации в разных странах; во-вторых, наличие интересов относительно молодого буржуазного класса в постсоветских обществах, заинтересованного в расширении рынков; в-третьих, расширение рынков за счет вовлечения в рыночный оборот новых сфер ввиду неспособности и невозможности
расширять их географически.
На сегодняшний день проблема усугубляется также тем, что непосредственные интересы собственников капитала противоречат его долгосрочным
планам. Вторжение рыночных отношений во многие сферы деятельности, ранее рынком не затронутые, ведет к увеличению транзакционных издержек.
Платная медицина, платные автодороги, перманентно платное модульное образование – все это в перспективе сделает транзакционные издержки в периферийных экономиках неподъемными. К сожалению, состояние современного
капитализма таково, что горизонты планирования, сами возможности долгосрочных стратегий сведены к минимуму. Капитал сегодня существует по
принципу «день простоять да ночь продержаться». И то, что распространение
рыночных отношений на ранее нерыночные сферы в результате роста транзакционных издержек в перспективе приведет к сжатию рынков в целом
и ухудшению деловой ситуации, не берется в расчет и не может быть учтено
агентами рынка.
Каковы же пути решения описанных проблем? В первую очередь они лежат в рациональном подходе к ним. К сожалению, в рамках научного анализа
в обществознании сегодня господствуют идеологические, ценностно окрашенные подходы. Например, под негласный запрет попали такие понятия, как
классы, классовые и групповые интересы, причем зачастую противоположные для социальных групп, борьба классов и социальных групп. Но если признавать, что возможны противоположные интересы, нелепо не осознавать, что
эти группы и классы будут противостоять друг другу. Однако запрет на адекватное изучение общества под идеологическими лозунгами «единства» сродни
198
поведению страуса, сующего голову в песок. Власть, государственная система,
устойчивость которой прямо зависит от способности согласовывать разные,
зачастую противоположные интересы разных классов и общественных групп,
должна иметь о них максимально адекватные, рациональные, минимально
ценностно и идеологически окрашенные представления. Впрочем, даже выражая интересы доминирующих, наиболее влиятельных социальных групп, государственная власть должна понимать описанные выше свойства современного капитала – а именно крайнюю ограниченность его способности к стратегическим действиям. Значит, даже если следовать марксистскому представлению
о государстве как аппарате господства правящего класса, необходимо понимать в данном контексте, что государство должно выражать не непосредст венные интересы этого класса, а его стратегические интересы. И в такой
ситуации государственный интерес вполне может конфликтовать с непосредственными интересами тех или иных социальных групп. Именно способностью определять и следовать стратегическим интересам общества и наиболее
влиятельных социальных групп, а не послушно исполнять непосредственную
волю лоббистских группировок, и определяется качество государственного
управления экономикой.
7.3. Аксиологическое обеспечение институализированных
взаимодействий людей
Как отмечалось выше, с появлением новых форм и способов общественного
воспроизводства изменившиеся институциональные преобразования в процессе воплощения в более эффективные организационные формы нуждаются
в аксиологически окрашенных представлениях о том, каким должен стать новый социальный институт и весь институциональный порядок в обществе.
В данном случае именно мораль выступает главным функционалом аксиологического обоснования становления новых институтов. Для доказательства
этого тезиса есть смысл подойти к рассмотрению морали не как некой самостоятельной сферы нравственно-эмоциональных проявлений, а с социологического ракурса – как к феномену общественного сознания, где мораль трактуется как своего рода аксиологическое обеспечение институализированных
взаимодействий людей и в этом смысле имманентна институциональной структуре общества. Соответственно, появление, изменение и ликвидацию тех или
иных моральных норм необходимо рассматривать через призму рождения, изменения и исчезновения определенных социальных институтов, где социальные институты выступают как модели устойчивых социальных связей и отношений, отражающих формы типичного поведения людей, на базе которых
в процессе реальной жизни создаются те или иные организации. Организации, по сути, воплощают эти модели на практике уже в виде формализованных комплексов взаимодействия людей. Согласно данному пониманию, институты и созданные на их базе организации, с одной стороны, выполняют те
199
или иные регулятивные функции в обществе, а с другой – «ведут» человека,
вступающего в отношения с иными людьми, по «правильному» или «неправильному» пути. Такие институализированные связи обеспечивают в процессе взаимодействия людей наличие нерефлексивного «знания» форм общения,
которые подсказывают, чего ожидать от других и как соответствовать этим
ожиданиям. Понятно, что слово «знание» употреблено не в прямом значении,
так как люди усваивают эти формы общения и представления в процессе их
интериоризации по мере взросления и социализации, в результате чего эти
знания / представления становятся само собой разумеющимися формами об-
щения. Данные представления рационально не обосновываются. Они утверждаются в другой форме своего существования – в такой сфере общественного сознания, которая называется моралью. Поэтому можно сказать, что сами
социальные институты (семья, церковь, государство) и системы ролей, из которых они состоят и которые правильнее было бы назвать диспозициями поведения, не существуют без ценностей и идеалов, представлений о правильном, должном или неправильном. Собственно говоря, именно моралью институты и обосновываются, легитимизуются, регулируются и поддерживаются.
Социальные институты того или другого общества объединены в институциональные системы с доминированием неких базовых институтов, прямо
обусловленных способом производства. Речь идет в первую очередь об отношениях собственности, ибо в основе институциональной системы лежат правила взаимодействий людей по поводу средств производства. Нужно заметить, что конкретные организации, окружающие человека, созданы сознательно, и поэтому сознательно могут быть закрыты и ликвидированы – это не
сами по себе социальные институты, хотя такая ошибка называть организации формальными институтами в отличие от неформальных зачастую встречается в научной и учебной литературе. Но разница между организациями
и институтами существенна. Организация, например конкретное преступное
сообщество, банда, есть продут рациональной и осознанной деятельности людей. Организация всегда формализирована, пускай правила, как в той же банде, могут и не быть зафиксированы на бумаге. Но они все равно известны,
проговариваются, с ними можно ознакомиться. А институты выстраиваются
и изменяются неосознанно, хотя и являются продуктом рациональной деятельности людей. Организации же базируются на институтах, являясь формальным закреплением институциональных норм, ролей и т. п. Можно сказать, что взаимоотношения организации как жесткой формы и социального
института как модели организаций – это постоянно меняющееся, текучее социальное движение как результат разрешения противоречия между постоянно изменяющимися социальными институтами и консервативными социальными организациями.
Как уже было сказано, социальные институты сопровождаются комплексами моральных норм, причем как институты они взаимосвязаны благодаря
иерархии, их связывающей и ранжирующей (в основе лежит социальный ин-
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]