Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Прощай Дебора
.pdf
– Вот, вот, – перебивает Володька, – а ты зна ешь, у нас
в части тоже был хор. Когда в него наби рали, прошел слух,
что «певцы» будут освобож даться от нарядов сколько-то
раз в неделю, ну и на брали человек сто. И глухие тоже попали. Конечно, бывали проверки. Приходит на репетицию
подпол ковник, замполит части по культурной работе … у
него, между прочим, был еще свой зам, майор, кото рый боролся за культуру речи. Ну вот, приходит зам пол на репетицию, сидит, слушает. Кончили петь. «Хорошо» никогда не
скажет: «Вы знаете, ничего во обще-то, но концовочка слабовата. И в начале несо гласованность была». Вот так побурчит
и уходит, причем, всегда говорит одно и то же… С ним еще
одна история у нас была, полный цирк. Как-то раз нас, нескольких хористов, назначили красить Ленин скую комнату.
Командиром назначили одного «ста ричка», солиста. Он на
концерты в округ ездил – ох, как же он матерился… А почти
никто из нас кисточки в руках не держал раньше. Хорошо,
нашлись двое, они, в общем, всю главную работу сделали,
в то время как мы подтаскивали им краски, алебастр и еще
что-то. А командир наш вообще ничего не де лал, сидел на
верху стремянки и матерился. Ну, на конец, сделали. Приходит смотреть тот дуб, зампол по культурной работе, и с ним
еще полковник. Смот рят-смотрят, потом зампол морщится
и говорит, что для Ленинского кабинета желтый цвет не подойдет. Полковник, тот тоже поморщился и промычал чтото. И решили они, что надо перекрасить, и ушли. Ну, парень,
наш начальник опять матом. Все разозлились. Но краску потом все-таки нашли. Голубую. Покра сили. Опять приходит
наш подполковничек, опять морщится. Затем уходит, возвращается с завхозом и заявляет, что для картинок, которые
есть у завхоза и которые будут развешаны в Ленинской комнате, си ний цвет не годится. Солист наш чуть с лестницы
не свалился… Что делать? Перекрасили. Опять в жел тый –
другой-то краски все равно не было. Снова пришли эти,
зампол и полковник. «Вот теперь, – го ворят, – хорошо, то,
что надо», а сами почти и не смотрели ничего… Цирк…
221
Вроде бы все эти хохмы рассказывались живо и смешно, а у
Скундина они не вызывали ничего, кроме тоски и раздражения.
Впрочем, в первую неделю в боль нице его раздражало всё: кроме соседей по палате, и больничные запахи, и безвкусная пища,
и болезненные уколы в веко, и слишком покатая кровать, и жена,
только один раз посетившая его в больнице, и, больше всех, он
сам. Причиной всего этого была любовь – самое болез ненное и тоскливое человеческое чувство. Когда Скундин понял, что влюбился в медсестру, как говорится, «по уши», как зеленый мальчишка,
и когда к постоянному раз дражению добавилось еще и какое-то
неясное смущение перед семьей, он, как достаточно совестливый
человек, начал выискивать причины для самооправданий…
Первая вина, естественно, была возложена на жену («Это ж
надо, за неделю всего один раз навестила боль ного мужа … и то
без дочки – интересно, чем она там за нимается?»..), затем – соседи по палате и вообще все больные отделения («Какие же они
все бестактные, какие эгоистичные… всё требуют от Неё чего-то,
лезут со своими болячками… Как же Ей тяжело, бедняжке»…).
– Да он просто обязан хоть как-нибудь, например, легким,
интеллигентным ухаживанием скрасить ее нелег кий труд, естественно, не без целенаправленного, льсти вого лганья, – размышлял про себя Скундин. Затем очень кстати ему вспомнилось, что
он – поэт, писатель, и, как писатель, он должен любить людей или
хотя бы серьезно интересоваться их жизнью. В конце концов, последние ос татки терзаний были сломлены, когда Скундин догадался убедить себя в том, что, как у любого поэта, рядом с ним
обязательно должна быть помогающая в трудную минуту его Муза.
А тут и судьба благоволила Скундину: как раз в тот вечер, когда он
полностью разобрался в себе и был готов, выражаясь высокопарно, пасть к ногам своей Музы, она заступила на ночное дежурство.
Было уже довольно поздно, когда в отделении на ступила
тишина. Скундин осторожно выглянул в коридор. Старшая медсестра сидела за стойкой, и она была одна. Скундин мгновенно
оказался перед ней:
– Добрый вечер, Наталья Павловна, – полушепотом произнес он.
222
– Добрый, – ответила она, – а почему вы не спите, Нико-
лай… Сергеевич?
– Арсеньевич, но мне нравится, когда меня назы вают про-
сто Николай… Вот, никак не могу уснуть.
– А-а, так вам… Николай, нужно снотворное?
– Нет-нет, что вы, Наташенька. Разве можно уснуть, когда
рядом не спит такая хорошенькая женщина? Тут никакой феназепам не поможет. А почему вы сегодня такая грустная?
– Почему грустная? Обычная… Ну, может быть, устала немножко…
– Муж, дети, да?
– Да какой это муж! Военпред… Из Кап Яра меся цами не
вылезает… Хорошо, что мама живет рядом, есть кому приглядеть
за дочкой, когда я на работе…
– Так у Вас тоже дочка? Надо же… И сколько ей?
– Восемь, во второй класс пошла.
– А моей Ирине Николаевне в январе уже десять будет… Э-э,
Вы, Наташенька, меня, конечно, извините, но, как я понял, Ваш
муж вроде бы не совсем, чтобы очень, как муж… Надо же, у такой
красавицы…
– Нет-нет, что Вы! если бы у него кто-то был, я бы сразу почувствовала…
– Ну, конечно, конечно, он у Вас святой… Интересно, понимает ли он, какой он счастливчик! Иметь такую жену… А Вы,
Наташенька, знаете, что писал о Вас Пушкин?
– Кто? Пушкин? Обо мне?
– Ну, конечно, не конкретно о Вас, но о женщине, также
звавшейся Натальей Павловной и, по описанию, очень похожей
на Вас… сейчас, сейчас вспомню… ага: Наталья Павловна была…
э-э-э… большой проказницей, с довольно круглым, полным станом, с
румянцем на ще ках и голосом приятным. Ведь похоже?
– Ну, не может такого быть, я вам не верю…
– Клянусь Вам, пушкинская Наталья Павловна опи сана
именно так. Как будто Пушкин писал ее с Вашей близкой родственницы… У Вас не было прапрабабушки, которую тоже звали
Наталья Павловна?
223
– Ну, не знаю… а что еще там написано?
– Э-э… конечно, сейчас я всё не помню… Это ж це лая поэма… Но одно место … я, как только увидел Вас, сразу подумал…
сейчас, сейчас… ага, вспомнил:
Наталья Павловна раздета –
Я в упоенье перед ней…
– Ну, ну, и дальше?
– Дальше… Что дальше? Пушкин – это вам не Бар ков…
Дальше идет много строк из многоточий…
– То есть… а-а, ну понятно, – Наталья Павловна за улыбалась,
ее грусти как не бывало,
Тут Скундин начал было подумывать о том, что, возможно,
уже пора передислоцироваться за стойку, по ближе к полному
стану Музы, как где-то невдалеке раз дались быстрые шаги, и он
услышал тревожный девиче ский голос:
– Наталья Павловна, Наталья Павловна! Старуха Борзенкова опять не хочет спать, всё говорит, говорит… Соседки жалуются… В прошлый раз только Вы сумели ее успокоить…
Скундин повернул голову, увидел запыхавшуюся молоденькую медсестру из женского отделения и понял, что сегодня кон-
церт окончен, что и было тут же подтвер ждено старшей медсестрой:
– Ну надо же, какое неспокойное нам нынче дежур ство выпало, – недовольно произнесла она, – вот и у меня тоже сегодня
больной с бессонницей… Спать, спать, идите спать, Николай.
Спокойной ночи.
Скундин побрел в свою палату, слушая, как Наталья Павловна уже полностью окунулась в свою работу:
– Значит так, Танечка. Ты подежурь пока здесь, а я пойду
к твоей скандалистке. Когда вернусь, пойдем в ор динаторскую
пить чай… у меня мама сегодня пирожков напекла…
А на следующее утро к работе приступил вернув шийся с
симпозиума главврач отделения, и…совсем дру гая болезненная
мука пришла Скундину на смену его любви. После осмотра его
глаза Яков Григорьевич выра зительно посмотрел на находившу-
224
юся рядом лечащую докторшу, довольно явственно матюгнулся и
назначил но вое лечение, препятствующее росту бельма: утром –
ли даза непосредственно в глаз, вечером – горячее молоко в руку
для поддержания температуры тела на уровне 40ºС.
Курс его лечения составил 10 дней, которые для Скундина,
постоянно находившегося в полусонном жару, пролетели, будто
их не было вовсе. Остались только ка кие-то обрывки воспоминаний: вот жена с дочкой, уговари вающие его выпить куриный
бульон, тут же Володька, рас сказывающий пикантную историю,
связанную с нехваткой посадочных мест в казарменном туалете во время массо вого отравления недоброкачественной пищей,
вот стар шая медсестра, спорящая о чем-то с его лечащей докторшей, выписывающийся старик-сосед, громко прощаю щийся со
всеми… Когда, наконец, Скундин пришел в себя, то из старых
соседей в палате уже никого не было: Во лодькина кровать была
теперь занята очень благообраз ным на вид старичком, на кровати хориста сидел мужчина примерно одних лет со Скундиным,
а еще две кровати были пустые. Старичок, стараясь как можно
ближе при близить свое лицо к собеседнику, тихим, ласковым
голо сом спрашивал:
– Так ты, Димитрий, говоришь, что ты здесь уже в третий
раз? А что ж так? Что ж, тебя в те разы-то не выле чили?
– Ну, у меня же производственная травма, в глазу железные
опилки… и потом… в прошлый раз меня отсюда за пьянку раньше срока выписали…
– Вот так да!
– Да-а, я, понимаешь, выпить люблю… Но в этот раз решил:
все, хватит… я вот уже два дня не пью.
– Порядочно,– задумчиво говорит дед.
– Да, ни пива, ни красного.
– Ну, у тебя сила воли есть… Тебе бы и курить еще нужно
бросить. У тебя что, здоровья что ли слишком много? А если
много, то нас, больных, пожалей. Вон, всю палату провонял своей гадостью, твою мать… на лестницу из-за вашего дыма выйти
невозможно… Э-ва, э-ва, смотри-ка, сосед наш проснулся… Ну
что, давайте, мил человек, знакомиться…
225
Старику Бокулеву, попавшему в больницу с катарак той правого глаза, было 73 года. Его старуха приходила к нему каждый день,
и он каждый день подолгу расспраши вал ее обо всем на свете: и о
событиях в мире, и о много численных родственниках (как будто
за один день могло что-то у людей измениться…), и о том, что она
делала в тот день до прихода к нему… В общем, любознательный
и рассудительный был старик: расспрашивал, комментиро вал, давал советы – и всё это с легким матерком и зна нием дела.
У Скундина многословность старика не вызывала раздражения. Возможно, как он думал вначале, из-за не громкого и приятного голоса старика, но потом ему пришла в голову мысль, что
причина его толерантности кроется в нем самом: он с удивлением
обнаружил, что всего за не делю с небольшим его недавняя, почти
юношеская, влюб ленность каким-то странным образом, неожиданно куда-то испарилась. Впрочем, признаки внимания к старшей
мед сестре он, скорее по инерции, оказывать продолжал: не изменно
улыбался при встречах в коридоре, как бы невзначай старался коснуться и слегка погладить ее, шутливо справлялся о здоровье мужа...
И вот уже был назначен день выписки Скундина из больницы, когда случилось то, чего он никак не ожидал. Он, как обычно, слонялся по коридору, когда, чуть ли не нос к носу, столкнулся с шедшей ему навстречу Натальей Павловной, которая, приостановившись, тихо шепнула:
– Николай, я сегодня сутки. Как всё успокоится, при ходите
в ординаторскую, посидим, попьем чаю…
– Я, – начал Скундин, но, от удивления не зная, что сказать,
попытался одной рукой обнять ее и как-то не ловко поцеловал
ее щечку. Она улыбнулась и, добавив «Я буду ждать», как бы нехотя оттолкнула его и поплыла дальше. «Ай да я, ай да я…» – завертелось в голове у Скундина. Игривые мысли мгновенно отодвинули куда-то очень далеко недавнее равнодушие, и мужская
гордость заговорила в нем: «Она сама хочет этого… ты должен
доказать ей, показать себя… эх, только бы никто не поме шал»…
В тот вечер палата № 106 успокоилась позже обыч ного. Сначала бузил постоянно вскакивавший с кровати и что-то громко
выкрикивавший Димитрий, как нарочно, именно в тот день, на-
226
рушивший воздержание от любимого пойла. Потом стал просить
сделать то одно, то другое старик, начавший постепенно приходить в себя после опе рации, которую ему сделали накануне. Шел
уже двенадца тый час, когда Скундин, наконец, отправился на
свидание.
Наталья была в ординаторской одна: она полуле жала на диване, облокотившись на подушку и поджав под себя ноги. Неяркий свет от настенного бра создавал атмо сферу уютного полумрака, в котором она, со шлепанцем на одной ноге и без белого
халата, выглядела так естест венно, такой домашней.
– Ну, наконец-то, – сказала она, – кипяток уже давно остыл;
придется снова его греть.
Она встала с дивана, нащупала ногой второй шле панец, надела его и направилась к столу, на котором Скундин рассмотрел
стеклянный кувшин, две кружки и ки пятильник. Он двинулся
за ней, оправдываясь на ходу: «Да это… моя палата всё никак не
могла угомониться…». Сблизившись с ней, он обхватил ее талию, сомкнув свои руки на ее животе, и начал целовать в шейку,
в ушко, в щечку…
– Ну, подожди, подожди, не торопись, – шептала она, – давай сначала посидим, поговорим…
«А вот это совсем не обязательно», – подумал он, почувствовав, как она задрожала, когда его руки как-то сами собой двинулись вверх и начали слегка приподни мать ее груди. И в это самое
мгновенье из коридора раз дался негромкий, протяжный писк.
Скундин замер. Писк также прекратился, но через несколько секунд послы шался вновь.
– Черт. Звонят. Это меня… – сказала она, – и ночью нет от
этих больных покоя… Надо идти.
И она, извернувшись, коснулась губами его губ и по спешно
вышла из ординаторской. Он поплелся за ней. В едва освещенном коридоре над одной из дверей горела красная лампочка.
Это была дверь его палаты. Скундин ускорил шаг. Войдя в палату следом за старшей медсест рой, он включил свет. Старик
Бокулев, сидевший на кро вати, свесив ноги, заговорил сразу,
как они вошли:
227
– Сестра, это ты что ли? – спросил он.
– Я, конечно, я, дедушка. Что случилось?
– Слава Богу, пришла. Я уж думал, никогда не поя вишься.
Один храпит, другого на месте нет, тебя не дозо вешься…
– Ну вот, дедуля, я здесь. Что вы хотите?
– Что хотите, что хотите… Ты вот мне скажи, почему мне ба-
бью рубашку дали?
Приглядевшись, Скундин действительно увидел, что на старике надета женская ночная рубашка, до колен и с кружевами
на коротеньких рукавчиках. А старшая сестра сквозь смех стала
выспрашивать:
– Как же ты, старый, узнал, что рубашка-то бабья? Ведь не
видишь ничего…
– Так ведь, – отвечает, – уже вторую ночь бабы снятся… Дух
от нее идет…
– Ну, дедуля, будем тебя теперь звать Акулина.
– Во-во, мать твою… Акулина, посмотри какой х... . Ты эта,
сестра, ты мне валерьянки накапала бы, что ли…
– Хорошо, хорошо… ох, хулиган…
Когда Наталья Павловна и вслед за ней Николай вышли из
палаты, она неожиданно обняла его и, поцело вав, шепнула:
– Пока я буду возиться с дедом, ты иди в ординатор скую и
займись чаем. Иди, иди, я быстро…
На «занятие чаем» Скундину понадобилось всего несколько минут, которые ушли на то, чтобы набрать воды из-под крана и вскипятить ее с помощью кипятильника в стеклянном кувшине, – собственно, чай был уже давно го тов, заварен самой
Натальей в небольшом фарфоровом чайничке, хотя и начал уже
остывать. «Еще она просила сначала поговорить, – вспомнил
Скундин, развалившись на диване в ожидании Натальи, – зачем говорить? о чем? Вот ты, вот я, вот диван… Хотя… а что,
если…». Ему вдруг вспомнился известный артист Малого театра, с ко торым он недавно случайно оказался за одним столиком в ресторане ЦДЛ. Как-то незаметно, под хорошую закуску,
было выпито немереное количество армянского коньяка, из-за
чего буквально все рассказывавшиеся народным ар тистом удивительные, курьезные происшествия, в основ ном, случавшиеся
228
с ним на гастролях, из памяти Скун дина, которого артист под
конец вечера стал именовать коллегой, стерлись безвозвратно.
Но один совет остался:
– Представь себе, творческий вечер с благодарными зрителями… всё, казалось бы, пересказано, все вопросы вроде бы
удовлетворены, а зритель хочет чего-то еще… надо бы что-то говорить, а говорить-то уже нечего… ну ты знаешь, как это бывает,
обычная ситуация… Так вот, слу шай меня: когда тебе говорить
нечего, а говорить надо, то говори стихи, не важно какие, хорошие, плохие, просто стихи… Поскольку ты, коллега, истинный
артист, то у тебя всегда в загашнике должны быть стихи.
«Но ведь это моя сегодняшняя ситуация, – подумал Скундин, – стихи, стихи… Может быть, прочитать ей что-нибудь из
Пушкина? Например, из «Графа Нулина»… нет, не выйдет: почти
ничего не помню… а может, «К Наташе»: Свет-Наташа! где ты
ныне? Что никто тебя не зрит? Или… тра-та-та единый с другом сердца разделит? Нет, это тоже не помню, да оно будет и не
к месту… А мо жет, попробовать самому? Все равно ведь делать
нечего». И Скундин принялся за дело, и когда минут через пять
На таша со словами «что за ночь сегодня выдалась, то одно, то
другое» вошла в ординаторскую, катрен (а на большее он не замахивался) был готов.
– Мадам, Ваше приказание выполнено. Можно при ступать
к чаю, – быстро поднимаясь с дивана, заговорил довольный собой Скундин, – но перед началом церемонии чаепития я хотел
бы преподнести Вам, моя королева, скромный подарок, коротенькое стихотворение, которое называется «Наташе».
– Ой, как интересно… и как торжественно… Читайте, я приказываю! – принимая необъявленную игру, отвечала «королева».
– Слушаюсь и повинуюсь, Ваше величество.. Итак, слушайте:
НАТАШЕ
Признаниям твоим внимая,
Твой дивный стан я обнимаю,
Но, поцелуями тебя лаская,
Немного большего желаю…
229
– Это Пушкин?! – в вопросе Натальи послышалась гамма
чувств: от сомнения до удовольствия.
– Увы, нет. У Пушкина таких слабых стихов быть не может,
– честно заявил Скундин.
– А мне понравилось… А-а, наверное, это тот са мый… кото-
рый на Б…
– Нет-нет, для Баркова они слишком целомудренны. Это…
я… только что сочинил их… для тебя.
– Ты? Не может быть, – удивилась она, и тут же, хитро улыб-
нувшись, следуя своей женской логике, доба вила:
– А чего немного большего ты желаешь?
– А вот сейчас я тебе это покажу, – тут Скундин под скочил
к ней, схватил в охапку и понес к дивану. Когда ди ван был уже
совсем рядом, произошло то, о чем Скундин впоследствии вспоминал со смешанным чувством огорче ния и облегчения одновременно. Сзади него скрипнула дверь, и тут же его женщина
вырвалась из его рук, сильно толкнула и каким-то неизвестным
Скундину голосом заве рещала:
– Яша, Яша, ты же говорил, что будешь только по слезавтра…
как же ты… у тебя опять с твоей был скан дал?
Скундин повернул голову к двери и увидел глав врача отделения с букетом хризантем в руке, который в упор смотрел на
Скундина.
– А-а-а… а это больной из 106-й палаты, говорит, что у него
бессонница… он просто требует феназепам, а я ему не даю. Яков
Григорьевич, хоть Вы ему объясните…
– Да-да, больной, привыкание к подобным препара там –
очень опасная вещь. Лучше попробуйте сейчас по мыть ледяной
водой пальцы рук и ног, это зачастую помо гает… Идите, идите,
больной…
Из больницы Скундин был выписан на следующее утро – на
два дня раньше, чем планировалось.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]