Прощай Дебора

Возвращаюсь сегодня вечером с работы, а на пороге дома

Кроме голубя, новым здесь является всего один рисунок – тот, который нахо дится в самом центре (я решил назвать его двойной флажок), поэтому расшифровка этих группы оказалась для меня сплошным удовольствием. Подставив в эти группы вме сто голубя одно из понятий, связанное с вестью, вместо двой- ного флажка «знак вопроса» и вме сто ранее расшифрован ных рисунков их значения, я получил следующее:

(g12) Выдающийся человек учит: известие (вестник, оп-

ределенность, знание), лучше (главнее), гадание (неопре-

(g48) Семья, росток (ребенок), известие (весть, вестник),

Отсюда, поскольку в группах g12 и g48 нет знаков во проса, легко получается их полноценная расшифровка:

Выдающийся человек учит: дело в два раза больше сведе ний, предшествую щих делу, или лучше так: Выдающийся че ловек учит: задумка дела – уже пол дела.

и она станет моей Дэйзи!.. интересно, кем я окажусь для нее? –

Немного погодя, затратив на туалет минимум времени, я спустился в гостиную Эмили. Ее обеденный стол был сервиро ван на три персоны. В центре стола пузати лась фарфоровая суп ница, из кухни доносился запах жаре ного мяса. «А ведь всё по добное было у меня, было в течение 20 лет, и было благо даря Марии», – мелькнуло у меня в голове, а дальше возникла и во все неумест­ная мысль: «Интересно, а Дэйзи умеет готовить?»…

– Проходите, проходите, Андрэ… присаживайтесь… – тако­го растерянного го лоса у Эмили раньше мне слышать не прихо­дилось. – О-о, красное вино? – это очень хорошо… вот ска зала и забыла… а, ну да: оно как раз очень хорошо к яг ненку… У нас сегодня жареный ягненок… Но где же она может быть?

– Ну, мало ли что могло случиться? – попытался успоко ить ее я, – может, Дэйзи задержали какие-то неотложные дела на ра­боте? Может, ее родители…

И это была хорошая идея. Действительно, вместо того что­бы просто сидеть, разго варивая ни о чем, и прислушиваться к стуку трамвая, проходящего по Маркет-стрит, – на этом трам­вае удобнее всего добираться от Южного вокзала – всё то же самое можно было делать, поглощая вкусный и полезный то­матный суп. Неожи данно тихо скрипнувшая калитка разруши­ла овладевшее мной успокоение, одновре менно возродив почти исчезнувшую надежду, – я почувствовал, как кровь бросилась мне в голову. «Ну, наконец-то», – в унисон с моими мыслями произнесла Эмили. Я повернулся к двери, дверь открылась… и в комнату вошел высокий пожи лой мужчина с саквояжем. Еще я обратил внимание на его необычную походку: его правая стопа была вывернута наружу, как это бывает у танцоров, в то время как левая косолапила.

– Привет, – сказал он, – это я. Эмили, дорогая, принимай гостя.

– Тэ-эд? – явно разочарованно протянула Эмили, – а мы ждали… Ой, что же это я… Познакомьтесь, это мой брат Тэд, а это Андрэ – Тэд, я рассказывала тебе о нем (его крепкое рукопо­жатие мне понравилось). Давай, иди мой руки и садись за стол, мы как раз обедаем.

– Спасибо, дорогой братик, для меня это очень важно, – с плохо скрытым сарказ мом попыталась прервать его Эмили, но братик, как ни в чем не бывало, продол жал гнуть своё:

С этими словами он вытащил из своего кармана неболь шую коробочку и протя нул ее Эмили.

– Да знаю я… наверняка, еще один кулончик… – и тут Эми­ли как будто про рвало:

– Тэд, – криком взмолилась она, – ты можешь быть челове­ком? Прошу тебя, скажи, что с Дэйзи! Она же обещала сегодня быть здесь.

– Эмили, дорогая, ну зачем так волноваться… Ты же зна ешь, нервные клетки не восстанавливаются… Тем более что с Дэйзи не случилось ничего страшного, хотя нам с Анной и при шлось немного поволноваться. М-да, так вот, Дэйзи еще давно говори­ла нам, что собиралась в середине октября, «скорее всего, 13-го», поехать в Филадельфию, и мы тогда же договорились, что перед отъездом она забежит к нам, чтобы Анна пере дала ей подарок для тебя. И вот сегодня… 9 часов – Дэйзи нет, 10 – нет, в один­надцать Анна мне и говорит: «Тэд, иди к Дэйзи, наверно, что-то случилось». Ты, Эмили, знаешь, Дэйзи живет недалеко от нас, я к ней, она дома, сидит на кухне, и одна нога в тазу с горячей водой. Оказалось, что утром, выходя из дома, она подвер нула ногу, да так, что та распухла до невозможности, и Дэйзи не то, что ехать куда-то – по квартире ходить не может. Я тут же бросился к док­тору, привел его – очень сильный вывих… был наложен жгут, по­стельный режим. А когда я вернулся домой, знаете, что сказала мне Анна? Так вот, дорогая Эмили, Анна сказала мне: «Тэд, езжай сей час же к Эмили, она наверняка очень волнуется. Ты должен ее успокоить». Поверь мне, Анна очень любит тебя…

– Андрэ, а как вы относитесь к заявлению вашего писа теля Толстого о том, что в случае присуждения ему Нобелев ской пре­мии он окажется от нее? Мне кажется, со стороны Тол стого это труднообъяснимое решение…

– Мне тоже так кажется, – согласился я. – А еще мне пред­ставляется странной и неубедительной его ссылка на слож ности, связанные с тем, как распорядиться лауреатскими день гами, ко­торые – так он утверждает – как и всякие деньги, могут прино­сить только зло.

– Около 20 тысяч долларов. Моя 4-х годовая профессор ская зарплата.

ражениями, а сейчас до меня вдруг дошло, что точно так же мог рассуждать в прошлом году и сам Лев Тол стой, дошло, что мог­ло быть истинной причиной его нынешнего отказа от премии: презрение… презрение к шведским окололи тературным полити­кам… Я хотел было поделиться данной мыс лью с Тэдом и Эмили, но тут же решил не делать этого – Тэда я совсем не знал, но я хорошо знал «среднего» американца, пат риота до мозга костей, человека, ограниченного американским «мирком», например, такого, как Эмили, которому тонкости мировых политических проблем малоинтересны, о них ему дос таточно самых общих га­зетных публикаций…

…– Еще я читал, – продолжал Тэд, – что Толстой любит наряжаться в мужицкую одежду, создал религиозную секту, а за непомерную гордыню его отлучили от христианской церкви. И вот, что я думаю: а не гордыня ли заставила Толстого отказать­ся от премии? Он же наверняка считает себя величайшим совре­менным писателем и, значит, полагает, что именно ему следо вало присудить первую премию еще в 1901 году. А раз не при судили первую, то любая другая – удар по его гордыне…

– А знаете, что говорил о христианстве наш великий поэт Пушкин? – мне не хотелось продолжать разговор о Толстом, и я попытался его свернуть. – Дословно пушкинские строки я не помню, но за суть ручаюсь; звучит примерно так: Если ты удру-

– Да, Евангелие – это, безусловно, интереснейшая книга, – произнес Тэд, и по тому, как он это сказал – с чувством и с рас- становкой, я понял, что нашел хорошую новую тему для разгово­ра. – А знаете ли вы, Андрэ, что Иисус не совершал чу дес, при­писываемых ему Святыми благовествователями?