Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Прощай Дебора

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
08.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
Толстой клеймил этой фразой царское правительство за ввязы­вание России в войну с Японией. А возьми нынешних записных российских патриотов! Это же прямо щедринские персонажи, помнишь: «На патриотизм стали напирать. Видимо, проворова­лись...». Согласен?
– В принципе, да… То есть, ты хочешь сказать, что честному
человеку употреблять слова «патриот» и «патриотизм» не стоит…
– Да это не я хочу сказать, а это уже давно сказали умней­шие и честнейшие люди. Равно как нельзя всуе произносить слово «Россия». Например, когда я вижу по телевизору, так называемых, простых русских патриотов, на европейских фут­больных трибунах вопящих «Россия, Россия…», у меня сразу возникает резонный вопрос: Откуда у этих упившихся, толсто­мордых, молодых людей деньги на такое недешевое развлече­ние? Вот Вы оба скажите мне, откуда?.. А визжащие как недоре­занные поросята девки! Это же какие-то роботы, настроенные исключительно на публичное выражение якобы распирающих их чувств-с! Попугаихи, не способные ни к чему, кроме как подражать клакершам первых концертов «Битлз»… Ну, скажите мне, откуда появилась эта пустоголовая молодежь, объясните, на чьи деньги они живут?..
– Ну, Витя, ну, пожалуйста… – вместо ответа начала его успокаивать жена, но он уже разошелся не на шутку:
– А я скажу: это всё ворованные деньги – и либо он сам вор, либо его папа вор!.. У-у, сволочи… Как же точно нынешнюю Рос­сию предсказал Щедрин: «Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют»...
– Ну, Витя, ну, пожалуйста… Тебе же нельзя так волноваться, – вновь перебила его жена.
– Всё, всё, Танюша. Я спокоен. Но во что превратили сейчас мораль, совесть… Всё, всё, молчу…
– Виктóр, а как насчет шахмат? – желая окончательно раз­рядить обстановку, спросил Скундин, – может сгоняем партей­ку-другую?
– И правда, – поддержала Николая Татьяна, – а я пока чай­ку заварю…
101
В тот вечер Скундин возвращался домой в приподнятом на­строении. Во-первых, он был доволен тем, что сумел очень ис­кусно, так, что Виктор ничего не заметил, проиграть ему 2 пар­тии из 3-х, – Виктор радовался как ребенок, т.к. подобного успе­ха у него не было очень давно. Но главная причина была в том, что Скундин теперь точно знал, почему он не уехал из России: «Какой там патриотизм? И, конечно, не любовь к государству пьяниц и воров заставила его сегодня по дороге домой на Преоб­раженку выйти из метро на остановку раньше, в Сокольниках»…
Ноги будто сами привели его к пустырю, где раньше стоял дом, в котором прошло его детство, и который снесли лет трид­цать назад. Вспомнились любовь к родному пепелищу и любовь к
отеческим гробам – два чувства, на которые Пушкин расщепил чувство любви к Родине. «Только я, – подумалось тут Скундину, –
заменил бы любовь – чувство сложное и слишком заезженное по­этами, на слово тяга».
– Но как же, как на таком маленьком участке земли могло поместиться так много?.. Одноэтажный дом, в котором прожи­вало раз, два… тридцать человек, за ним, в глубине двора, двух­этажная дача с палисадником – на первом этаже жила семья Пы­риных, а на втором две злые старухи, всегда громко ругавшиеся, когда к ним за забор залетал мяч; по краям двора семейные са­раи, где хранились дрова… И ведь еще был сам двор, казавшийся нам, ребятам, таким огромным… здесь мы играли в чижика и в вышибалы, в штáндар и в городки, в ножички и в пристеночки… зимой строили горку с трамплином, весной главным развлече­нием были ручьи и запруды… Вот и мое первое воспоминание связано с эти двором: я ползу в высокой траве к дереву с огром­ным дуплом… Сколько мне тогда было? Три года? Четыре? – мысли-воспоминания несли Скундина дальше, со своего двора на соседний, на более взрослые игры, вроде казаков-разбой­ников, иногда заканчивавшиеся драками двор на двор. И было Скундину на родном кусочке земли так хорошо и, главное, всё так понятно…
По самой середине пустыря вниз к дороге шла ложбинка, дно которой устилали чуть скованные первыми морозами ма-
102
ленькие камушки, те самые камушки, которые много лет назад он видел в глубине ручейка, когда пускал по нему кораблики. Выковыряв один камушек и положив его в карман пальто, Скун­дин бодро зашагал к метро. Дома он долго разглядывал камушек, самый обычный, гладкий серый камушек, но который показался ему необыкновенно красивым, а потом убрал его в письменный стол, в ящик, где хранились его фронтовые медали.
Глава 15
ЖУРНАЛ ВЕРЕСТОВА (VII)
Наконец час родов наступает. Муж присутствует при муках милой преступницы. Он слышит первые крики новорожденного; в упоении восторга бросается к своему младен­цу… и остается неподвижен…
Пушкин, «Часто думал я…»
13 сентября
Более забавной ситуации со мной не случалось никогда: не­жданно-негаданно у меня появился «сын». Всё произошло сегод­ня утром. Подходя к работе, я опять увидел того самого молодого человека с кладбища. Он опять подошел ко мне, но на этот раз, ничего не спрашивая, объявил, что он сын Антонеллы Розетти, и что она умерла в прошлом году, а перед смертью рассказала ему обо мне, потому что я, т.е. Андрей Верестов, – есть его насто­ящий отец. «Чепуха какая-то» – подумал я, но затем, то ли из любопытства, то ли из вежливости спросил:
– Сколько тебе лет?
– Девятнадцать, – мгновенно ответил он.
«Эге, – мысленно воскликнул я, вычтя 19 из 1906, – а ведь тебя совсем неплохо подготовили»…
– Как тебя зовут?
– Адриано.
«Ну, это уже явный перебор» – подумал я и решил заканчи­вать этот балаган:
– Странно…
104
– Что странно? – спросил он с какой-то виноватой улыбкой.
– Очень странно, – и зачем-то, видимо, тронутый его рас­терянным видом, я вместо «Прощай» произнес: – Мне надо по­думать. Приходи в субботу вечером на кладбище, и тогда погово­рим. Хорошо?
– Хорошо.
– Тогда до субботы… – сказал я, и тут же пожалел о своем решении: зачем мне с ним вообще когда-либо встречаться, о чем здесь думать: наверняка, какой-то аферист…
«Но зачем?.. Зачем ему это надо? Какой-то чернявенький, но с голубыми глазами… И рост мой… Надо было попросить у него ка­кой-нибудь документ, подтверждающий личность… А что бы это дало? Если его фамилия не Розетти, то он легко обманул бы меня, объяснив, что мать, выйдя замуж за его отца, решила оставить себе девичью фамилию»…
Такими обрывками мыслей я «развлекал» себя весь день, и вот сейчас записываю всю эту чушь в мой Журнал. Ах, черт его подери: он же сбил меня с какой-то важной догадки, мелькнув­шей у меня в мозгу как раз, когда я подходил к работе. О чем же я тогда думал? Сейчас, сейчас… Ага, вспомнил. Я думал о пчелах в группах g54 и g61:
После того как накануне вечером я самым очевидным об­разом разобрался с серьгой, замыкающей обе группы – это, ко­нечно, украшение, другого и быть не может, в нижней группе не осталось ни одного не расшифрованного рисунка: жена + мед + высшее + украшение, и, тем не менее, ее общий смысл был не­понятен. Но когда я утром шел на работу, у меня в голове про­скочило что-то важное, связанное и с пчелой, и с женами-ми­роносицами… Вспомнил, вспомнил! Ну, конечно: жены-миро­носицы – в христианстве это образец чистоты и целомудрия, а
105
в египетской мифологии пчела – это символ трудолюбия и, тех же, чистоты и целомудрия! Если теперь интерпретировать пчелу не только как мед, но и как чистоту и целомудрие, то получается очень не дурная расшифровка g61-й группы: Для жены чистота и целомудрие – главное украшение.
«…И, «благодаря» встрече с «сыночком», я чуть было не про­скочил мимо такого замечательного афоризма! Но ведь что-то ему от меня надо! Ладно, в субботу узнаю»…
А сейчас нужно разобраться с g54. Здесь самое важное – до­гадаться, что означает первый рисунок:
Простейший сравнительный, логический анализ групп g54 и g61 подсказывает, что этот рисунок должен обозначать мужа. Действительно, группы отличаются только первыми рисунками, и если в одной группе первый рисунок обозначает жену, то в дру­гой – скорее всего, мужа. И ведь такая интерпретация рисунка плюс замена пчелы теперь уже на другой ее символ – трудолюбие, позволили бы очень удачно расшифровать всю группу: Для мужа трудолюбие – главное украшение.
«А может, он безработный голодранец? Узнал, каким-то об­разом, что я продал наш с Марией дом, и у меня есть деньги, вот и прикинулся моим сыном?.. И курточка у него какая-то жалкая, вроде шкурки»…
Стоп! Шкурка, шкура… так это же рисунок выделанной мед­вежьей шкуры, которую вполне можно принять за символ работы.
Но ведь в работе, обеспечивающей семью деньгами, как раз и со­стоит главная обязанность мужа, поэтому, в некоторой степени, понятия работа и муж, действительно, являются синонимами. Во всяком случае, со стороны женской половины человечества та­кая синонимия не должна вызывать никаких возражений.
14 сентября (пятница)
Весь день хожу в подавленном настроении. И всё из-за это­го мальчишки! Конечно, из-за него меня весь сегодняшний день
106
не отпускает воспоминание о самом горьком событии в нашей с Марией жизни, которое случилось почти день в день 20 лет назад. Сейчас уже поздний вечер, я в своей комнате сижу перед раскры­тым Журналом и размышляю, стоит ли записывать в него те дале­кие события? А почему бы, нет? Все равно не спится… Мой стол освещает керосиновая лампа, а в остальном – всё как у Пушкина:
Мне не спится, нет огня; Всюду мрак и сон докучный. Ход часов лишь однозвучный Раздается близ меня, Парки бабье лепетанье, Спящей ночи трепетанье, Жизни мышья беготня…
…Но, это же мой Журнал! Да, завел я его для записи хода исследования странного глиняного диска, но кто знает, может быть, в этом горьком воспоминании я как раз найду разгадку од­ного из рисунков? А может, и не найду… А-а, какая разница: все равно не спится…
Помню, что, в отличие от сегодняшней, в ту пятницу, 17 сен­тября 1886 года, я с раннего утра пребывал в отличном распо­ложении духа. «Как прекрасна жизнь, – размышлял я, шагая по Вудленд-авеню на работу, находившуюся в получасе ходьбы от дома, где мы снимали тогда малюсенькую комнатку, – вчера Ма­рия была в клинике, и ей сказали, что после трех месяцев бере­менности у нее все в порядке. Блеск!». И на работе этот день на­чался как нельзя лучше: мне было объявлено, что с понедельни­ка мне повышают зарплату до 720 долларов в год. Мне казалось, что всё вокруг должно петь и ликовать, и я (молодой идиот!) был очень даже удивлен, когда увидел несколько откровенно натяну­тых улыбок сотрудников, с которыми я решил поделиться свои­ми семейными радостями. Вечером, по дороге домой я завернул на итальянский рынок, накупил там овощей и фруктов, к ним – бутылочку «Кьянти», и у нас получился настоящий праздник.
Около девяти вечера мы, как обычно, вышли из дома на вечер­нюю прогулку: в те сентябрьские дни стояла очень жаркая погода,
107
время от времени разряжавшаяся короткими дождями, и вечерами мы спасались от духоты в небольшом парке через дорогу от дома. Мы зашли в самую дальнюю часть парка, чтобы никто не видел, как мы целуемся. Между поцелуями мы мечтали вслух, как будем гулять здесь с нашим ребеночком, нашим самым прекрасным, самым здо­ровеньким мальчиком. Мы оба хотели, чтобы у нас был мальчик… Как глупо, как самонадеянно счастливы мы были тогда!
…И тут прогремел гром. «Бежим», – крикнула Мария, и, подхватив подол своего платья, она рванулась и… упала букваль­но в трех шагах от меня. Я бросился к ней. Она застонала и про­тянула ко мне руку: ее ладонь была вся в крови. Когда я нес их через парк к шоссе, начался страшный ливень.
– Не плачь, не плачь, все будет хорошо, – как заведенный, повторял и повторял я.
– Я не плачу, это дождь, это всё дождь, – отвечала она.
В университетской клинике ее сразу повезли на операцион­ный стол… Примерно через час ее, спящую, вывезли из опера­ционной в больничный коридор. Врач сказал мне, что у нее был выкидыш.
Первые слова она произнесла только на следующий день, уже находясь дома. «У меня теперь никогда, никогда не будет де­тей», – сказала она и, наконец-то, расплакалась.
– Ну и что, – дав ей выплакаться, стал успокаивать ее я, – ну и что? даже если это так («А это так, это так», – стучало у меня в мозгу)…
– Но это так, это так… – вторя моим мыслям, говорила она сквозь слезы…
– Даже если это и так, – продолжал я, – то у тебя остался я, а у меня есть ты, и мы никогда не расстанемся, потому что мы любим друг друга…
И вновь, и вновь повторяя эти слова, я стал раздевать ее, одновременно раздеваясь сам. А потом я бережно положил ее на кровать и стал целовать ее всю – от заплаканных глаз до каждого нежного пальчика на ее милых ножках…
***
Неужели всё это было на самом деле? Или это был сон?..
108
15 сентября Он не пришел. «И это хорошо, – размышлял я, направляясь
с кладбища домой. – Даже, если, положим, Антонелла родила его от меня, ну, какой он мне сын! Сын – это человек, которо­го ты воспитал, которому передал всё, что ты знаешь и умеешь... И вообще, зачем мне с ним общаться? Ради удовлетворения соб­ственного любопытства? Чтобы услышать пресловутый голос крови? Чушь всё это!..».
Зато во дворе дома, на скамейке я увидел Эмили: она вер­нулась из Балтимора, как раз когда я был на кладбище. Не знаю почему, но я ей очень обрадовался.
– Ах, какая Дэйзи умница! – едва увидев меня, затараторила Эмили. – А какая умелая помощница! Без нее Тэд ни за что бы не справился, его-то Анна никогда не переломится... И ведь при­ехали все, кто только можно… Даже Дэйзин бывший прибыл… Наверняка, это дело рук Тэда – всё надеется, что Дэйзи вернет­ся к Солу, когда-то его лучшему студенту… Держи карман шире! Может, как ученый он и хорош, но как муж!? Он же убил в Дэйзи все чувства к себе, когда и сам, и от нее требовал предохраняться: видите ли, ребенок мог помешать его карьере. А ведь Дэйзи та­кая домашняя, такая голубка. Иметь такую жену, как Дэйзи, – это лучший подарок. Неделю, что я жила у нее, я буду вспоминать как счастливейшее время моей жизни. Ах, Андрэ, как она умеет гото­вить! Вот, у кого следует поучиться Опре. Кстати, Опра рассказала мне сегодня странную историю. Дело в том, что перед отъездом я оставила ей денег, чтобы она к моему сегодняшнему приезду купи­ла что-нибудь приготовить на скорую руку. И она, как я ей и ска­зала, пришла сюда сегодня, уже с продуктами, к шести часам. По­скольку меня еще не было, она решила посидеть вот на этой самой скамейке. Тогда-то всё и случилось: только она завернула во двор, как увидела возле вашей двери какого-то незнакомого мужчину...
– Мужчину? – воскликнул я.
– Да, молодого мужчину. И еще Опра заметила, что он был высокого роста, а когда он увидел ее, то сразу бросился бежать, чуть не сбив ее с ног. И еще ей показалось, что он немного при­храмывал. Андрэ, вы не знаете, кто бы это мог быть?
109
– Молодой, высокого роста? – переспросил я, – нет, среди моих знакомых я таких не знаю, – как можно увереннее сказал я. – А может, он забрел сюда случайно, по ошибке? Или, ско­рее всего, я думаю, это был бездомный бродяга, искавший чем­нибудь поживиться…
– Да, да… наверное… А ведь раньше такого количества бро­дяг не было, им, видите ли, подавай работу, которая им по душе… Ой, Андрэ! Что же это я! Все болтаю, болтаю… А ведь я ждала вас, чтобы пригласить к себе на чай. Опра наготовила столько бутер­бродов, что одна я их не съем… между прочим, бутерброды – это единственное, что она умеет хорошо готовить. Короче, если че­рез десять минут вы не спуститесь ко мне, я на вас очень обижусь.
…Боюсь, что сегодня я был для Эмили не самым лучшим со­беседником. И всё из-за этого щенка! По-видимому, моя рассе­янность оказалась слишком заметна, если Эмили в конце концов прервала свое повествование вопросом «Андрэ, вы сегодня не та­кой как всегда, что с вами?». Пришлось кое-как выкручиваться:
– Эмили, извините меня, пожалуйста… что-то очень сильно голова разболелась, – сказал я. – Видно, перетрудился на работе…
– Ну, конечно, конечно, как я не подумала… Ой, а ведь и Дэйзи за эту неделю тоже намучилась… Всё, всё, умолкаю. Ко­нечно, конечно, идите… И возьмите бутерброды, пожалуйста, я вам их заверну в салфетку. Спокойной ночи, Андрэ.
– Спокойной ночи, Эмили. Спасибо за бутерброды. Еще раз извините меня...
***
Записал все интересное, что случилось сегодня, перечитал раз, другой и… расстроился вконец. К тревожившей весь вечер мысли о моем странном сыне, присоединилась еще одна, а имен­но: мой Журнал становится все больше похожим на «Дневник для записи событий» – так я никогда не закончу расшифровку рисунков, т.е. то, ради чего я и завел его. Эк, я расхандрился… Но хватит, хватит… Тем более, что и в дневниковых записях может быть польза, в чем я убедился, когда расшифровал камень прет- кновения. А посему, буду продолжать в том же духе, просто нужно чаще заставлять себя размышлять над диском.
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]