Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Прощай Дебора
.pdf
– Ну, тогда давайте меняться сумками. Спасибо вам… Ой,
вспомнила, подождите минутку, – вдруг вскрик нула Сима и побежала в дом. Вернулась она, действи тельно, быстро. В руке у нее
была потрепанная тетрадь. – Вот, возьмите. Это одна из уцелевших тетрадок моего мужа, которые он, умирая, просил передать
честному че ловеку – он так и сказал: «Честному человеку». А вы,
я уверена, именно такой… в общем, хороший человек.
И она ушла. А потом у Скундина была еще прощаль ная прогулка по парку, а вечером – последняя зарисовка с лоджии:
Закат. Море. Великолепный, плавно колы шущийся занавес
из блестящего плиссированного шелка…
Уже находясь в аэропорту, Скундин вспомнил о «ваничкиной»
тетрадке: «Наверняка, какая-нибудь ерунда, а в самолете все равно
делать нечего», – подумал он и пере ложил тетрадку из чемодана в
карман пальто. И вот само лет взлетел, и Скундин стал читать…
ПОЧЕМУ Я НЕНАВИЖУ ПУШКИНИСТОВ
Первым пушкинистом был В.Г. Белинский, зало живший
основы отношения массового читателя к лично сти и творчеству
Пушкина. Согласно утверждению Бе линского, да, Пушкин был
гениальный поэт, но творил он, всего лишь, благодаря божественному побуждению, и поэтому в его виршах так много красо-
ты и так мало… гражданственности (сиречь, пользы). Тем самым,
Белинский создал из Пушкина образ эдакого вундеркинда, который между своими ничтожными жи тейскими развлечениями ино-
гда вдруг слышал голос бога, приказывавший ему выразить поэтическими сло вами, главным образом, красоту – красоту природы, женщины, ночи, утра и т.д., и Пушкин делал это – благо
бог дал ему от рождения соответствующий талант. К этому стоит
добавить, что пушкинским сказкам, прозе и литературной критике Белинский отказал даже в та ланте…
Деяние Белинского было мерзко, поскольку уни жало Пушкина, превращая его в потеху толпы, отвращая людей от размышления над пушкинскими строками, и, фактически, отвращая их
от чтения Пушкина. Но та мерзость, которую Белинский вывалил в своих статьях, объединенных общим названием «Сочинения Алексан дра Пушкина», так и осталась бы кучей поносного
151
гов…, если бы в ней не пожелали начать копаться и украшать ею
свои пушкинистские кучки его последователи.
Решающим шагом в развитии и становлении пуш кинистики
стало выступление Ф.М. Достоевского в 1880 году, в котором было
заявлено, что Пушкина следует не изучать, а разгадывать боже-
ственные указания, ко торым стремился следовать Пушкин в своем
творчестве. О-о, это было эпохальное заявление! После него Пушкина можно было считать простым ремесленником, в то время как
разгадывателя – посредником между Пуш киным и Богом.
По Достоевскому выходило, что разгадыватель намного луч-
ше Пушкина знал, что именно хотел Бог, «предлагая» Пушкину
написать то или иное произведе ние. Ах, какую замечательную
штуку придумал Достоев ский! Теперь, если какой-нибудь читатель не мог найти в пушкинских произведениях, например, ни
типизации русского скитальчества, ни всемирной отзывчивости
Пушкина, ни его всечеловечности и т.д, т.е. того, что «разгадал» и
отметил в своем выступлении Достоев ский, то такому любознательному человечку всегда можно было ответить так: поскольку
живописать всё пе речисленное было предложено Пушкину самим Богом, а у Пушкина, как видите, это получилось слабо и не
так ясно, как следовало, то разве можно винить в этом Бога?
«И пошла писать губерния…». В пушкинисты по шли все,
кому не лень было переписывать и осмысли вать, сначала в
школьных сочинениях, а потом в «науч ных статьях» глупости
Белинского и басни Достоевского. Выбившиеся в люди, т.е. те которые благодаря удач ным осмыслениям обзавелись всяческими
научными и общественными регалиями, получили право предлагать собственные разгадки, которые со временем объявля лись
непререкаемыми истинами. А, между тем, после школы Пушкина переставали читать, практически, все… В этом, именно в
этом, состоит главная «заслуга» пушки нистов, именно за это я их
ненавижу больше всего!
Сейчас, изучив жизнь и творчество Пушкина с по мощью
главного общечеловеческого правила, согласно которому «Всё
имеет свою причинно-следственную связь», я утверждаю: пушкинисты не сумели разгадать ничего, абсолютно ничего – на-
152
чиная от самого малень кого стихотворения до причины гибели
Пушкина.
О СТИХОТВОРЕНИИ «ПРОРОК»
С одним пушкинистом-разгадывателем я был знаком. Звали
его Илья Львович, он был, кажется, про фессором на филологическом факультете МГУ, и с его подачи меня и выгнали с этого самого
«гребаного» фа культета. Все случилось после того, как на экзамене по «Русской поэзии XIX века» я указал этому деятелю на одну
ошибочную «разгадку» пушкиниста Владимира Соловьева, утверждавшего, что в «Пророке» Пушкин описал становление идеального
поэта-пророка…
***
Все дело было в том, что я, буквально, за день до того экзамена нашел последнее звено в цепи доказа тельств истинной
причины написания Пушкиным «Про рока», а именно: стихотворение Н.М. Карамзина
ПРОРОЧЕСТВО НА 1799 ГОД
В сей год глупцы и ум не будут – антиподы,
Из глаз мадамы Шню родится – василиск,
Немые с сиднями составят – хороводы,
Из Рима в Клин шагнет Траянов – обелиск,
Поэта Дмитрева разлюбят – аониды,
Оставят злых людей в покое – эвмениды,
Амур явится вдруг с усами как – гусар,
Прекрасным девушкам в Москве наскучат – балы,
Скупые засветят без свеч одни – шандалы,
Чтоб всё сие воспеть, родится вновь – Пиндар.
Теперь я абсолютно точно знал, что стихотворение «Пророк» написано Пушкиным в форме исповеди Н.М. Карамзина, в
которой тот объясняет, как он стал историком. Мое открытие так
распирало меня, что я не мог удержаться от того, чтобы при первом удобном слу чае не рассказать его. Встреча с известным пушкинистом (а тогда я еще не знал истинную цену пушкинистики, я
даже не задумывался над этим) представилась мне именно таким
случаем...
153
«Пророк» заинтересовал меня еще в школе, когда я, изучая
биографию Пушкина, обратил внимание на несо ответствие между строками, в которых говорится о духов ной жажде и о мрачной
пустыне, угнетающих рассказ чика, и веселом времяпровождении Пушкина с друзьями и тригорскими барышнями, имевшем
место летом 1826 года, как раз когда писался «Пророк». «Что-то
здесь не так», – подумалось мне тогда и вскоре забылось.
Толчком же к планомерному изучению «Пророка» стали строки из письма Пушкина к П.А. Вяземскому от 10 июля
1826 года (не помню, что меня понудило этой зимой взяться за
чтение пушкинских Писем):
“Читая в журналах статьи о смерти Карамзина, бешусь. Как они холодны, глупы и низки. Неужто ни одна
русская душа не принесет достойной дани его памяти? Отечество вправе от тебя того требовать”.
«Так, – подумал я, прочитав эти строки, – а ведь Пушкин, конечно, не так как Вяземский, но тоже был близок с Карамзиным.
Следовательно, достойной дани памяти Карамзина Отечество
вправе было требовать не только от Вяземского, но и от Пушкина,
и, может быть, от Пушкина даже в большей степени, поскольку
он ведь еще был обязан Карамзину заступничеством перед царем,
когда тот чуть было не сослал Пушкина на Со ловки. Так, неужели
тем летом Пушкин ничего не напи сал памяти Карамзина?»
И тогда я стал перечитывать всё, написанное Пуш киным
летом и осенью 1826 года, и оказалось, что един ственным произведением, которое по содержанию было сродни эпитафии,
был «Пророк». Да, это была необычная эпитафия, необычная
тем, что рассказывалась самим умершим или духом умершего,
конкретно, духом умер шего Карамзина, и рассказывалась она о
самом важном периоде в жизни Карамзина, пришедшимися на
годы правления императора Павла I (1796–1801).
<Подтверждением этой догадки может служить то,
что «Я» в стихах Пушкина не всегда сопоставимо с самим
Пушкиным. Например, в «Узнике», сидящий за решеткой
154
в темнице сырой – это «декабрист без декабря» В.Ф. Раевский, или в «Памятнике», кстати, также написанном в память об усопшем, «Я» – это Г.Р. Державин, в 20-ю годовщину своей смерти, по замыслу Пушкина, «решивший переписать современным языком свое стихотворение 1795 года» ( «Я памятник себе воздвиг чудесный, веч ный…»).
Примеч. Составителя>
В эти годы Карамзин почти полностью отошел от занятий
художественной литературой, но в эти годы в Карамзине проходила внутренняя перестройка его жиз ненного кредо: он превращался из писателя в историка. Как удалось Пушкину в таком
маленьком стихотворении настолько точно показать ту сложнейшую метаморфозу, пережитую Карамзиным, – вот это, действительно за гадка, но загадка, которую, как оказалось, все-таки
можно было разгадать, призвав на помощь здравый смысл:
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
Карамзин во второй половине 90-х годов XVIII века, действительно, переживал духовный кризис. Об этом свидетельствует философия отчаяния и фатализма, пронизывающая его произведения, созданные в 1793–1794 годах: «Остров Борнгольм»,
«Сиерра-Морена», «По слание к А.А. Плещееву» и др. Продолжать писать сен тиментальные повести по стопам своих учителей – французских просветителей, на сочинениях которых выросли якобинцы, залившие Францию кровью, Карам зин больше
не мог. Но казенная атмосфера, пронизанная духом военщины,
мелочной регламентацией и унифика цией всех сфер жизни, которую с первых дней своего царствования начал устанавливать
Павел I, была тем более противна индивидуалисту, «штучному»
человеку, Карамзину…
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился;
155
Понятно, о каком перепутье говорит «дух Карамзина» – о вы-
боре нового направления на своем творче ском пути. Но кто был
этим таинственным шестикры лым серафимом? Пушкинисты огра-
ничивают свое пред ставление о нем самым общим определением,
а именно: шестикрылыми серафимами церковь называет ангелов,
особо приближенных к Богу, высокоразумных духовных существ,
осуществляющих посреднические функции ме жду Богом и людьми. Конечно, для исследователя твор чества Пушкина это очень
поверхностное представление, поскольку в нем нет, даже попытки, разобраться, почему к человеку, находившемуся в угнетенном
состоянии, явился именно шестикрылый серафим. Ответ: «Так захотелось Богу», вероятно, хорош для пушкинистов, но не для добросовестного исследователя. Например, мне трудно представить,
чтобы вторгшийся в сознание чело века некий образ начал вдруг
без всякой причины вы творять в нем следующие страшные вещи:
Перстами легкими как сон
Моих десниц коснулся он:
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Конечно, все это есть аллегорическое описание процесса перерождения человека, возникшего под влия нием некой причины, ко-
156
торую Пушкин назвал явле нием шестикрылого серафима. Но просто
так, без при чины, ничего не бывает, в том числе и мысли человека,
и даже сны… Отсюда следует вывод: в то время, когда Ка рамзин переживал душевный кризис, у него появилось некое судьбоносное,
спасительное занятие, которое Пуш кин олицетворил образом ше-
стикрылого серафима. И, таким образом, мне стало ясно, что у шестикрылого се рафима был реальный прообраз – нечто, по-видимому,
занимавшее почти все чувства Карамзина в 1796–1801 г.г. Дальше
всё было просто. Из биографии Карамзина я узнал, что главным занятием Карамзина в указанный период было исследование «Слова
о полку Игореве», в котором, в частности, он доказал, что Автором
«Слова» был русский князь. Осталось только вспомнить строки из
«Слова», в которых Автор называет владимиро-волын ских князей
Ингваря, Всеволода и всех трех Мстислави чей шестокрыльцами, и
сразу стало понятно, кто был прообразом шестикрылого серафима в
«Пророке» – Автор «Слова о полку Игореве»!
Влияние манеры Автора «Слова», излагавшего ис торические
события, в первую очередь, рассматривая деяния руководства
страны, фактически, стало опреде ляющим в будущих трудах
Историка Карамзина. Об этом же говорит и перекличка с морями
и землями (ср. «Прысну море полунощи», «О Руская земле! уже за
ше ломянемъ еси…»), которые «обходил» Автор «Слова»:
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
Перечитал «Пророка» еще раз и в очередной раз удивился
тупости пушкинистов: «Ну, о каком идеальном поэте они здесь
талдычат! Ведь стоит хотя бы немного подумать, чтобы понять,
что всё перечисленное в «Про роке» суть качества совсем не поэта, а историка! Дейст вительно, поэт не может творить без своего
грешного языка, в то время как историк обязан избегать личных
оценок, точно так же как поэт без человеческого сердца – это не
157
поэт, зато исто рику иметь вместо сердца пылаю щий огнем угль – в
самый раз, и, чтобы охладить кипя щую кровь он обязан удалиться хоть в пустыню, хоть на луну, хоть на дно океана, иначе говоря, вести жизнь от шельника. И Карамзин, действительно, на
время напи сания своей «Истории» превратился в отшельника,
уеди нившись в Остафьеве.
Но почему Пушкин назвал свое стихотворение «Пророк»,
а не «Историк», что было бы намного логичней. Здесь, повидимому, сыграли свою роль два обстоятель ства. О первом было
сказано выше – стихотворение Ка рамзина «Пророчество на 1799
год», показавшее, что Ка рамзин был не чужд пророчеству. О втором имеет смысл рассказать чуть подробнее:
Уже первые тома «Истории государства россий ского» вызвали огромный интерес у читающей публики России, вызвали
серьезную полемику о назначении ис торика. В частности, много
споров велось о пророческой функции историка:
“Новейшие мыслители объяснили нам вполне зна чение слова история; они показали нам, что должен ра зуметь под сим
словом философ. История, в высшем знании, не есть складно
написанная летопись времен минувших, не есть простое средство удовлетворять лю бопытство наше. Нет, она практическая поверка фило софских понятий о мире и человеке, анализ
философ ского синтеза. Здесь мы разумеем только всеобщую
ис торию, и в ней видим мы истинное откровение прошед шего,
объяснение настоящего и пророчество будущего”.
Н.А. Полевой, «История государства Российского.
Сочинение Карамзина», 1825.
Отсюда, верно, и выкристаллизовалось название стихотворения. Было, правда, еще и его продолжение, связанное с казнью
пяти декабристов 22 июля 1826 года:
– Так вот он, какой наш новый, «просвещенный» Государь!
И ведь его пророчил и приветствовал наш ве ликий историк! –
вполне мог воскликнуть Пушкин, уз нав о казни. После чего, написал следующее обращение к духу Карамзина:
158
Восстань, восстань, пророк России,
В позорны ризы облекись,
Иди, и с вервием на вые
К убийце гнусному явись.
***
…Но вернусь к экзамену. Итак, я заявил профес сору (или доценту? – впрочем, это не важно), что версия Владимира Соловьева
была полностью ошибочная…
– Почему ошибочная? Это так и есть, – очень лас ково, как бы
образумливая меня, произнес заслуженный пушкинист.
– А вот и нет! – ответил я. – В «Пророке» Пушкин рассказал,
как писатель Н.М. Карамзин превратился в Историка Карамзина.
И я могу это доказать…
И я тут же начал излагать свое доказательство, но очень быстро был прерван предложением экзамена тора «привести пример
гиперпэонической клаузулы в лирике Пушкина». И тогда я замолчал,
удивленный такой нелюбознательностью человека, вещавшего на
лекциях о своей любви к Пушкину, молчал и когда он объяснял, что
ничего кроме «неуда» он мне поставить не может, и только уходя,
уже в дверях аудитории, ко гда мое удивление сменилось презрением,
я через плечо взглянул на него и сказал: «Дурак ты, дядя».
ФРАГМЕНТ АВТОБИГРАФИИ ПУШКИНА
Из произведений Пушкина, впервые опубликован ных уже
после его смерти, «Роман в письмах», назван ный так его первооткрывателем П.В. Анненковым, без ус ловно, относится к самым
неисследованным и к са мым нечитаемым. Собственно говоря,
именно П.В. Ан ненков был в наибольшей степени повинен в
этом, предварив его следующей уничтожающей ремаркой:
“Между бумагами Пушкина сохранился недоконченный роман в 10 письмах, которые не могут быть со общены
по бессвязности их, бесчисленным пропускам це лых периодов, обозначенных иногда только первым сло вом и вообще перепутанному изложению. Для вос станов ления смысла во многих местах и какого-либо по рядка в целом, необ-
159
ходимы уже приделки, на которые нельзя ре шиться1. Мы
должны ограничиться посильным изложе нием содержания
романа, которое еще и добыто нами не без труда. Роман начинается перепиской двух приятель ниц, одной – принадлежащей к светскому обще ству, дру гой – бедной компанионки, настоящей ге роини романа. Остроумные описания
столичной жизни, кото рыми ис полнены письма приятельниц, вместе с чер тами, выра жающими их собственные
характеры, начи нают жи во писный контраст, который все
более и более развива ется. В деревню, где живет компанионка, явля ется герой ро мана, тоже светский человек,
и начинает рисовать в пись мах к другу свои впечатления,
рожден ные противо по ложностию быта, привычек, понятий с тем, что он ви дел доселе. Картина становится полнее,
но на этом и преры вается. По отдельным чертам, едва обозначенным, можно судить, как глубоки и верны были бы
все заметки романа и как оригинальна сама его за вязка”.
Последующие исследователи пушкинской руко писи сумели
еще и определить время написания «Ро мана в пись мах»: 21 октября – 8 ноября 1829 года, что позво лило им отнести его к раннему
опыту Пушкина в прозе, к тому же, неоконченному, что, в свою
очередь, для пуш кинистов явилось дополнительной причиной
отнестись к данному произведению без должного энту зиазма.
Сообразили они и то, что действие романа про исходит в 1829 году
(да и как было не сообразить, если об этом прямо сказано в одном
из писем Лизы к Саше!). Еще они су мели определить, что эпистолярная форма про изведе ния была, наверняка, позаимствована
Пуш киным у французов, в частности, у Шарло де Лакло, ав тора
«Опасных связей». Также еще было отмечено, что этот ранний
прозаический набросок полностью отвечает кредо Пушкинапрозаика, высказанного в незакончен ной статье 1822 года:
“Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестя щие выражения ни к чему не служат”.
1
В 1854 году, когда писались эти строки, «Роман в письмах» не мог быть опубли-
кован, в первую очередь, из-за николаевской цензуры. Лишь в 1857 году Анненков
опубликовал его в седьмом (дополнительном) томе «Сочинений А.С. Пушкина».
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]