Прощай Дебора

Минут через 20 после отправления поезд остано вился. «Ну, остановился и остано вился, мало ли что могло случиться, – поду­мал Скундин, – сейчас поедет». Но про шло 15 минут, затем полча­са – поезд продолжал стоять. «Какой спокойный народ, эти абха­зы», – удивился Скун дин, глядя на немногочисленных пассажи­ров, голоса кото рых тихо обволакивали вагон электрички. И тут в его мозгу мелькнуло давно забы тое воспоминание. «Неужели», – мысленно воскликнул он и выглянул в окно. Всё так и было, было точно так же, как в декабре 1945 года: около последнего ва­гона поезда стояла машина, и из нее в вагон перегружали ящики с мандаринами. Правда, тогда Скун дин, работавший вместе с Лео­нидом на сборе мандаринов, на ходился снаружи вагона, только не электрички, а приго родного поезда, тащившегося паровозом, и не считал, как сейчас, всё происходившее безобразием.

– Это Абхазия, здесь все люди должны помогать друг другу – так они думают, так они воспитаны, – говорил ему тогда Лео­нид, который сам, как видно, думал иначе. В его письме Скунди­ну из Салоник, куда в начале 70-х годов после смерти родите лей он навсегда уехал со всей семьей, было ясно сказано: «Я не смог больше вы держать абхазского, и вообще всего вашего советско­го, бардака».

И почему вообще человек начинает писать стихи? Неу­жели потому, что он обла дает даром легко рифмовать слова?

Пропустили, тронулись, но вскоре вновь останови лись. Причиной опять были манда рины – их же всенепре менно надо было доставить к утру на сочинские рынки, и маши нист это очень хорошо понимал и, конечно, не мог не помочь ближнему...

темноте свою станцию – слава богу, что у него на пороге старо­сти (так он оценивал тогдашний период своей жизни) еще были силы на то, чтобы бегом, с чемоданом в руке, преодолеть бар­рикады из проклятых ящиков, нагро можденных в проходе ва­гона. На привокзальной площади стояла только одна машина, насквозь проржавевший 401-й «Москвич». Мгновенно подско­чивший к Скундину шофер, по его уверению, «совсем случайно здесь оказавшийся», с готовностью согласился «помочь дорого­му гостю нашей самой лучшей в мире здравницы», а Скундин так устал за тот длинный день, что у него не осталось сил спорить с «благодетелем», затребовавшим с дорогого гостя «всего каких-то

– Серафима, Сима… Какое необычное, красивое имя… Да. Так вот. Я приехал к вам вчера поздно вечером, и меня, види­мо, второпях, устроили в шикарный двухмест ный номер… Вот я и хочу попросить вас дать мне номер… похуже… одноместный… А это, Симочка, вам небольшой презент…

– Хорошо, сейчас посмотрим, в каком вы сейчас но мере? А, вижу, вижу… Николай, мне кажется, вам ваш со сед не слиш­ком понравился? Я права?.. – и всё очень бы стро устроилось: одноместный номер на третьем этаже с лоджией, с которой от­крывался прекрасный вид на море, возместил Скундину все зло­ключения, случившиеся с ним за последние сутки…

– Да вот, купил в Москву мандарины. Завтра поки даю вас… Как говорится, хорошего понемножку…

– Всё правильно: и Николай, и последний день, а завтра рано утром на такси и в аэропорт. Разрешите я вам помогу.

сейчас там живет один отды хающий… «как и вы – писатель,

но уж больно при жимистый», у него кончился срок путевки,

а ему за хотелось еще немного отдохнуть, «но чтобы был и

кров, и стол», вот и приходится сейчас нам еще и на него

два дня назад она нагнулась, чтобы подмести кухню, а вы-

что летом у них не только флигель, но и терраса, и задняя комнатка сдается, и, например, если Скун дину или его зна­комым захочется приехать сюда, то «милости просим, но предварительно лучше бы по звонить ей на работу, в панси­онат, и спросить адми нистратора Серафиму Николаевну», и лучше зво нить в апреле-марте, чтобы не получилось, как в прошлом году с другими ее знакомыми: они прие хали без звонка, а флигель уже занят, пришлось ис кать… что муж ее покойный умер «от водки», был пья ница… а ведь он был «как вы – москвич», приехал в Пицунду летом 60-го года с двумя приятелями, и у нас остановились… через неде­лю его приятели дальше до Сочи поехали, а Ваня остался – «пригля нулись мы с ним друг другу», а уж каким он был пер­вые годы, как помогал ее покойному отцу… что в Москву их с Ванечкой никогда не тянуло, «да что там хорошего, народу уйма, все бегут куда-то, а у его родителей была одна комната в коммуналке, в которой еще две его младшие сёстры и бабка пара лизованная… А Ванечка, как прижился здесь, так сразу по своей специальности сантех­ником в пан сионат устроился и стал посылать им деньги, а де нег-то у нас и самих»… что Ваня был очень начитанный, а его из Москов ского Уни­верситета выгнали, но не за пьянство, «это наоборот, он стал пить именно из-за того, что его вы гнали»… «и, кто ж эту про­клятую водку выдумал», а дружков его здешних она бы сама расстреляла…

Ее речь текла нескончаемой рекой, и Скундин уже начинал подумывать, что было бы неплохо ненадолго ос тановиться и пе­редохнуть, да и ее голос начинал действо вать ему на нервы, когда она, прервав свой «плач Яро славны», произнесла:

– Ну вот, мы и пришли. Может, зайдете? Чайку по пьем… правда, ваши конфеты уже кончились, но у мамы что-нибудь другое найдется...