Прощай Дебора

Воспоминания понесли его дальше, в крещенские морозы 1942 года, с которых началось его житье-бытье в старом дедов­ском доме в деревне под Костромой, куда он, с началом реэваку­ации, уехал из Москвы:

«Деревенский клуб, танцы, знакомство с девушкой Та сей… Ну, почему же он не поцеловал ее в тот первый вечер, когда про­вожал ее домой? Он же знал, правда, только из книг и кино, что в конце свидания нужно цело ваться! Ведь он же чувствовал, что она была не прочь, – не случайно, вскоре у нее появился новый провожаю щий»...

«Неужели ему придется спать вот так целых че тыре месяца! Ведь сопровождавший их старший лейте нант так и сказал им в вагоне: Мы вас будем учить че тыре месяца. Интересно, чему мож- но учить четыре ме сяца? Он, например, научился в МТС водить трактор за один день, а после недели работы в поле ему выдали удо стоверение… И чтобы научить стрелять из винтовки, че тыре месяца – это тоже слишком. Дед научил его стрелять из двуствол­ки на первой же охоте… Разве что будут учить на снайпера, – по­думал Николай, – вспомнив, как целя зайцу в голову, он попал в заднюю лапу»...

Сказать, что и в этом временном пункте их не кор мили, было бы неверно, но и назвать нормальной челове ческой едой то, что входило в их неизменное меню, было бы тоже не совсем правильно. Нет-нет, по бумагам, кото рыми отчитывалось руко­водство батальона, питание ре бят, наверняка, соответствовало выделяемым сверху про дуктам. Вот только до личных котелков оно доходило в существенно урезанном виде, например: вместо мясного бульона для супа употреблялась кипяченая вода, в каше с тушенкой никогда не было ни кусочка мяса, вместо поло женных в день 650 граммов хлеба молодой боец, хорошо, если получал полкило и т.д.

Со временем, бойцы-доходяги уразумели, куда ухо дили их продукты: к батальонным офицерам, которые ели из солдатско­го котла, забирая при этом самые лакомые куски, хотя на лич­ное питание они получали к зарплате дополнительные деньги. А весной командир батальона придумал еще одну замечатель­ную штуку: он приказал завести трех поросят, которых тоже ста­ли кормить солдат скими продуктами… Сожрет он этих поросят осенью или продаст? – этот вопрос вскоре стал одним из самых зло бодневных у вечно голодных ребят.

Впрочем, надо отдать офицерам должное: не до кармливая вверенных их попечению солдат, они и не воз лагали на них се­рьезных физических нагрузок, практиче ски, не докучая действи­тельно нужной учебой, которая могла бы реально помочь им в бою. Да, и чему могли нау чить молодых солдат эти тыловики, не побывавшие на фронте ни одного дня! Разве что – воровать…

Вот и болтались все по казарме и около нее, очу мевшие от бес­конечной зубрежки Уставов, и, вероятно, Скундин давно забыл бы этот бессмысленный запасной батальон, если бы не две встречи...

Более странного юноши Николай не встречал ни до, ни по­сле: Костя подвергал сомнению, чуть ли, не всякое чужое сужде­ние и, в том числе, так называемые, обще принятые истины, изло- женные в учебниках. И это не было отрицанием ради отрицания, нет. Как объяснял он потом Николаю, поверить чему-либо он мог

интересно было его слушать! Особенно Нико лаю запомнилась одна его лекция. Николай тогда еще сильно кашлял, а, откашляв­шись, почти всегда повторял заезженную шутку: «О-хо-хо, про­клятые рудники…» – ему она казалась очень остроумной…

– Коля, а ты знаешь, я могу доказать, что стихотво рение «Во глубине сибирских руд…» написано не Пушки ным, – сказал вдруг Костя после очередного колиного про клятия рудникам.

– А ведь, правда, как я раньше не додумался… Кость, а чьи

же это стихи? Ты, ведь, знаешь...

– Да, помню, нам учительница читала… «Из искры возго­рится пламя…» – так, кажется?

– Правильно. Это самая известная строка. Но там есть еще одна: «Будь покоен, бард», над которой твоя учительница, на­верняка, не предлагала всем задуматься. Иначе все ее прежние объяснения полетели бы ко всем чертям. Ведь любому здраво­мыслящему человеку сразу стало бы понятно, что «Ответ» Одо­евского обращен к умершему барду, поскольку «Будь покоен» тождественно «Спи спокойно». Вот так вот. С одной стороны, в «Ответе» Одоевского есть и оковы с затворами, и скорбный труд, т.е. это, действительно, вроде бы ответ на стихотворение «Во глу­бине сибирских руд…», а, с другой стороны, обра щен он к поэту, которого уже нет в живых…

– Подожди, подожди.. Но причем здесь тогда Кю хельбекер? Насколько я помню, Кюхельбекер надолго пе режил Одоевского и, значит, был жив и здоров, когда Одо евский писал свой «От­вет»… Что-то ты меня совсем запу тал.

– Понимаешь, вообще-то мне повезло. Мой папа в 20-е годы сумел собрать хорошую домашнюю библиотеку. А я всегда любил читать, и когда я увидел столько несу разностей в этих «Сибир­ских рудах», то вспомнил прочи танную когда-то книгу «Собра­ние стихов декабристов», изданную еще в XIX веке. Дальше было

просто. Я взял ее с полки, просмотрел оглавление, сразу обра­тил внимание на стихотворение «Тень Рылеева», написанное В.К. Кю хельбекером в 1827 году, прочитал его и понял, кому Одо­евский адресовал свой «Ответ»: тени или душе одного из глав­ных руководителей декабристов, повешенному в 1826 году барду, К.Ф. Рылееву. Главную часть того стихо творения составляет об­ращение Рылеева с того света к своим товарищам, томящимся во мраке темниц, в оковах с затворами, в котором он вещает о любви к отчизне, о будущей свободе, о непременном исполне­нии надежд, и которое естественным образом может быть допол­нено строками, начинающимися с “Во глубине сибирских руд”. Оно и было дополнено. Отсюда и отсутствие адресата: он и так уже указан в первой строке рылеевского обращения – товарищ. Я думаю, Кюхельбекер писал и посылал в Си бирь «Тень Рыле­ева» в два захода, но, посылая продол жение, как раз это самое «Во глубине сибирских руд», он каким-то хитрым образом на­мекнул, что получил его от Пушкина во время их случайной встречи… Мог ли он это сделать? Мог. Зачем? Хотя бы из при­сущего ему непо мерного честолюбия: ему очень хотелось считать себя не ниже Пушкина... Правда, в 19-м веке его мистификации поверили немногие.

И вторая встреча... Произошла она, когда уже был май, когда призывники, согласно учебному плану, уже наверняка должны были стать настоящими, беспрекословными солдатами. Помочь этому должны были и полуголодное существование в запасном, и вбивание в головы воинских уставных положений типа «Жа-

лобы на тяготы службы запрещены», и постоянное угнетенное состояние от страшной, нескончаемой войны с не отпускающей болью за родную страну, за род ных и близких…

– Глубже, глубже копай, окоп – твоя главная за щита… Лопа­ту крепче держи… Ниши для противотанко вых гранат у правши должны быть под правой рукой, а у левши – под левой…

Все быстро собрались, построились, и вот, когда бойцы со старшим лейтенантом во главе скрылись за из бами, лейтенант приступил к своему инструктажу, оказав шемуся предельно крат­ким. Для начала Скундину было приказано «Встать, смирно», после чего лейтенант, зайдя за скамейку, вытащил из кобуры пи­столет и протявкал:

– А теперь, сопля московская, я тебя, <тра-та-та> собачий, расстреляю.

– Но почему он не стреляет? А-а, он ждет, что я по бегу… Не дождешься, гнида, – и Скундин, решив показать свое презрение к лейтенанту с пистолетом, отвернулся от него, и… увидел бегу­щего к ним красноармейца. И тут на Скундина навалилась такая слабость, из-за которой все последующие события того дня ока­зались почти полно стью размытыми в памяти:

В рассказе ничего не говорится о том, чем закончил свою жизнь вор-интендант. Но Скундин для себя решил, что закон­чить он должен был примерно так же, как чуть не застреливший его «запасной» лейтенант: в 58 лет, дослу жившись до полковни­ка, тот умер от инсульта, случивше гося после расстрела за воров­ство в особо крупных раз мерах его единственного сына.

21 сентября Чертова группа с моим любимым номером (g7),вот уже ко-

Кстати, вообще ревизия – вещь полезная, а уж такая разновид­ность ревизии, как переоценка собственных достоинств и недостат­ков, да еще для тщеславного, вроде меня, человека, просто необ­ходимая. Я понял это давно, после неожиданного кризиса в наших отношениях с Марией, случившегося на 8-й год жизни в Америке.