бы готовы к пониманию того, что неопределенные расхождения ли­ний в камере Вильсона могут служить фактом в пользу корпуску­лярной теории света. Отсюда Хэнсон делает вывод о том, что экспе­риментальные факты, полученные в разные периоды истории науки, не могут быть противопоставлены друг другу. Их теоретический и экспериментальный контексты настолько субъект воспринимает в двух различных «интеллектуальных плос­костях». Развитие науки есть ступенчатый процесс, и проблемы в ней (в науке) выдвигаются лишь по мере того, как они «созревают». Так, «ступень» к выводам, фактам и наблюдениям Комптона оказы­вается «слишком широкой» для Френеля и Юнга не в силу того у них иной уровень мышления и таланта, а потому, что они не имели перед собой тех проблем, которые стояли перед Комптоном; они на­ходятся в иной «интеллектуальной плоскости».

Согласно «классическим» представлениям философии науки,

.Р. Хэнсон в трактовке основных методологических поня­тий особо подчеркивал роль субъективных моментов в научном познании. В своей концепции он проводит идею о том, что любое наблюдение предполагает интерпретацию. Факты, согласно Хэн­сону, – это то, к чему направляет внимание субъекта предварительно сформулированная гипотеза. Американский философ сравнивает гипотезу с фильтрующим объективом: ние и делает существенными лишь определенные факты, оставляя другие вне фокуса восприятия субъекта

крови находится в постоянном движении по замкнутому пути в результате давления, создаваемого кровообра­щениями сердца. Определенные сведения о кровообращении суще­ствовали и до Гарвея. Так, например, было известно, что с сердцем связаны два вида сосудов – артерии и вены, а также то, что кровь по венозным сосудам циркулирует только в одном направлении Однако с этими фактами, взятыми в отдельности, были знакомы в то время не только физиологи, но и врачи, ветеринары, фермеры. Иными словами, данные факты не были связаны с определенной системой знания, которая позволяла бы объяснять и предсказывать явления. В области теории физиологи того времени почти целиком опирались на авторитет древних.

Согласно учению Эразистрата (III в. до н.э.), артериальные и венозные сосуды – это две совер­шенно самостоятельные системы организма. При этом считалось,

2. Гарвей решительно отрицает существование отверстий в перегородке между правым и левым желудочками, основываясь в своем доказательстве на справедливости общих положений своей гипотезы. Для чего прибегать, рассуждает Гарвей, к указанию пути для крови венозную артерию?

прерывно образуется в печени из пищи, а затем попадает к органам тела и потребляется там, и выдвигает тезис о движении крови по замкнутому кругу. При доказательстве своего тезиса Гарвей ис­пользует пуская справедливость противоположного взгляда, он в то же время предлагает вычисление количества проходящей через сердце крови и приходит к выводу, что это количество крови настолько велико, что пища никак не могла бы его пополнить. С другой стороны, Гарвей сравнивает относительное непостоянство в принятии с регулярным и частым биением сердца. Отсюда, согласно тради­ционным представлениям о движении крови, вытекает, что поступ­ление крови в вены в определенные промежутки времени должно прекращаться. Таким образом, Гарвей, следуя взглядам своих про­тивников, приходит к логическому противоречию: с одной стороны, общепризнано, что сокращения сердца, связанные с движением крови осуществляются непрерывно, а с другой – оказывается, что в опре­деленные промежутки времени сердце остается «без крови». В резуль­тате Гарвей делает вывод, что кровь совершает круговое движение.

обстоятельства. Учась в Тюбингенском университете, Майер назы­вал «академическую» физику того времени не иначе как «полузна­нием», добавляя при этом, что ее основные положения и понятия следует забыть как можно скорее. Как свидетельствуют историки, единственной книгой, сопровождавшей Майера в его путешествии, была «Физиология» Мюллера. Во время плавания Майером был установлен организме человека возрастает с увеличением выполняемой им работы. Двоякое изменение цвета венозной крови Майер, вполне очевидно, рассматривал как признак происходящего в крови окис­ления. Температура человеческого организма не зависит от окру­жающей среды. Для поддержания одинаковой температуры в чело­веческом теле образование теплоты определенном количественном соотношении с ее потерей. Следо­вательно, как образование теплоты и процесс окисления, так и раз­ница в цвете артериальной и венозной крови в жарком поясе должна быть меньше, чем в северных широтах. Все это дало Майеру осно­вание выдвинуть в 1840 г. гипотезу об механической работы. Таким образом, физиологические наблю­дения привели Майера к открытию одного из важнейших физичес­ких законов.

ках теории Коперника можно было построить модель Солнечной системы, в которой все планеты находились на определенных рас­стояниях от Солнца. Система Птолемея не давала такой возмож­ности. В ней, например, нельзя было определить, лежат ли сферы Меркурия и Венеры вне сферы Солнца или же внутри ее. Это об­стоятельство, а сывался первый и самый большой эпицикл, делало коперников­скую теорию более простой, чем теория Птолемея.

Отмеченные выше факты позволяют утверждать то, что Ко­перник пришел к важнейшим выводам своей теории в процессе решения конкретной астрономической задачи, а именно – более точного определения времени объясняя победу коперниковской теории, помимо критерия про­стоты системы указывает такие факторы, как направление и акцент предшествующего исследования, уровень достигнутого знания о предмете, эстетические вкусы ученых (163, с. 244). С этим положе­нием в принципе можно согласиться. Однако особые трудности встают перед Хэнсоном в том случае, когда сам факт возникновения гелиоцентрической теории Коперника. Очевидно, этот факт является камнем преткновения для хэнсонов­ской концепции. В самом деле, учитывая то обстоятельство, что Коперник пользовался всем аппаратом Птолемея (см.: 18, с. 77) (который, кстати, не отрицает и Хэнсон (см.: 159)), трудно говорить об особой «теоретической нагруженности» исследования Коперника. Не «работает» сама постановка проблем в науке в значительной степени опреде­ляет характер ответов на них. Разрешение подобных трудностей Хэнсон (как, впрочем, и другие представители постпозитивистского направления) находит в ссылках на субъективные факторы особого рода. Так, например, Хэнсон утверждает, что для возникновения самой идеи или всемирного тяготения, а также других «великих» научных ги­потез в действительности требуется гений не меньшего уровня, чем гений Коперника, Галилея или Ньютона (160, p. 62). Если, следуя логике Хэнсона, ученый может открыть гипотезу – извлечь ее из фактов – только потому, что они теоретически нагружены, то, строго говоря, самая теория, которой когда-то их «нагрузили» и которая, стало быть, хорошо известна. С одной стороны, Хэнсон не ограничился общими рассуждениями о том, что гипотезы не возникают неиз-