Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Проблема научной объективности. От постпозитивизма к постмодернизму. Монография.pdf
ментального естествознания, которое окончательно встало на ноги
к середине ХVII в.» (39, с. 173).
Вывод о том, что сомнения современных критиков в истинности опытов Галилея представляются необоснованными, разделяет
Марио Льоцци (см.: 56, с. 69). Вместе с тем он (М. Льоцци) выделяет четыре фазы в исследовании Галилея, которое «начинается с
опыта и к
приятие предмета, или чувственный опыт, то есть изучение определенной частной группы явлений. На этой основе формируется
рабочая гипотеза, составляющая центральный момент открытия.
Далее следует математическое развитие принятой гипотезы. Четвертая, заключительная фаза исследования – это опытная проверка
как высший критерий всего пути открытия. «В
Френсису Бэкону (1561–1626), – пишет М. Льоцци, – чисто теоретически разработавшему свой экспериментальный метод, которому,
кстати, ни один физик никогда не следовал, Галилей нигде не дает
абстрактного изложения экспериментального метода. Весь этот
подход дан в конкретном приложении к исследованию частных
явлений природы» (там же, с. 80).
найти в предисловии Эйнштейна к книге Галилея «Диалог о двух
главных системах мира». «Не существует эмпирического метода, –
писал Эйнштейн, – без чисто умозрительных понятий и систем, и
не существует систем чистого мышления, при более близком изучении которых не обнаруживался бы эмпирический материал, на
котором они строятся. Резкое противопоставление эмпирического
и
дедуктивного подходов неверно, и было совершенно чуждо Га-
лилею» (105, с. 342).
ствует о том, что Хэнсон, недооценивая значение эксперимента, в
известной мере абсолютизирует роль субъективных факторов в научном познании.
научного знания определяется его релятивистскими взглядами. Положения научной теории рассматриваются Хэнсоном в качестве
условных конструкций, средства для упорядочения результатов
нему возвращается» (56, с. 80–81). Первая фаза – это вос-
противоположность
Подтверждение справедливости выводов З.П. Зубова
Приведенный выше пример, как и многие другие, свидетель-
3.4. Концепция Н.Р. Хэнсона и проблема объективности научного знания
Позиция Хэнсона по
отношению к проблеме объективности
можно
101
наблюдения. Поэтому вопрос об их соответствии объективной реальности оказывается в его концепции некорректным. Хэнсон, например, отказывается всерьез рассматривать вопрос о том, является
ли причинная связь объективной или субъективной по своей природе. Единственное, что может предложить американский философ, –
это уточнить смысл, в котором употребляется рассматриваемое понятие (163, c. 313). Иными
дует неопозитивистскому положению о том, что слова – это символы,
инструменты, которые сами по себе ничего не «значат».
Термин «теория», по Хэнсону, не следует рассматривать как
результат обобщения определенных фактов. Теория выражается на
языке суждений (скорее по образцу алгебраических, чем арифметических построений), поэтому к ней
тинности» или «ложности». Согласно Хэнсону, по отношению к
теории наиболее уместны такие термины, как «применимость» или
«плодотворность». «Применимость теории, – пишет он, – заключается в ее способности провести ограничение довольно обширной
области возможных наблюдений. Ее плодотворность состоит в
способности объяснять еще больше типов наблюдения, чем это
предусматривалось ранее
Сами теоретические суждения Хэнсон сравнивает с рецептами
повара. Как рецепт лишь предписывает, что надо делать с имеющимися в наличии продуктами, так и теорию следует рассматривать скорее как указание, которое позволяет осуществлять определенные действия с некоторыми классами наблюдаемых явлений.
«Рецепты и теории, – пишет Хэнсон, – сами по себе не
ни истинными, ни ложными. Но с помощью теории я могу сказать
нечто большее о том, что я наблюдаю» (163, с. 308).
В главе одной из своих работ под названием «Ящик с инструментами ученого» Хэнсон представляет науку как конгломерат
специальных языков, роль которых сравнивается с набором специальных инструментов, предназначенных
В результате оказывается, что разные теории и их законы выполняют роль различных методов репрезентации явлений. «В науке, –
пишет Хэнсон, – мы осуществляем выбор понятийного аппарата в
соответствии с определенной целью так же, как, например, плотник
использует в одном случае пилу, а в другом – рубанок для того,
чтобы придать
Что касается природы научного факта, то в данном вопросе
Хэнсон занимает двойственную позицию. С одной стороны, он не
дереву желаемую форму» (163, с. 308).
словами, в данном вопросе Хэнсон сле-
неприменимы критерии «ис-
» (163).
могут быть
для различных целей.
102
отрицает положения о том, что в основании науки лежат «объективные факты» (163, с. 427). С другой, как уже отмечалось выше, –
он приходит к выводу о том, что факты не существуют сами по
себе – факт может быть понят лишь с точки зрения некоторой теории. Таким образом, проблема объективности научного знания
«трансформируется
» у Хэнсона в проблему отношения теоретичес-
кого и экспериментального в научном исследовании. Постановка
данной проблемы представляет определенный интерес в том отношении, что она тесно смыкается в гносеологическом аспекте с проблемой соотношения субъективного и объективного в форме и содержании научного знания.
Необходимость в ревизии стандартной концепции научного
знания,
то есть в выдвижении столь простого положения, что «факты
не бывают сами по себе», назрела еще задолго до критики неопозитивистской философии в так называемом постпозитивистском
течении. Потребность в пересмотре понятия «научный факт»
можно проследить в методологической саморефлексии естествознания начиная с 30-х годов прошлого столетия
1
. Об этом свидетельствуют высказывания выдающихся естествоиспытателей XX в.
«...Комплексы фактов, точно и строго наблюдаемые, – пишет,
например, В.И. Вернадский, – могут вполне соответствовать действительности, быть несомненными, но их объяснение, их связь с
другими явлениями природы, их значение рисуются и представляются нам различно в различные эпохи. Несомненно, всегда, во вся
-
кую эпоху, истинное и верное тесно перемешано и связано со
схемами построения нашего разума. Научное мировоззрение не дает
нам картины мира в действительном его состоянии. Оно не выражается только в непреложных “законах природы”, оно не заключается целиком в точно определенных фактах или констатированных
явлениях» (17, с. 38–39). Аналогичный тезис о
связи «научных фактов» с теоретическими предпосылками ученого можно найти в работах Луи де Бройля. «Научный факт, – пишет он, – разумеется,
1
Аналогичный процесс «ревизии» понятия «факт» происходил в 30-е годы
и в области исторических наук. «В результате разрушительной работы философоврелятивистов и поддавшихся их влиянию историков, – пишет по этому поводу
А.Я. Гуревич, – стройное здание позитивистской методологии истории было взорвано. Среди дымящихся развалин корчился в предсмертных муках исторический
факт. Он
подлинности, но даже и в праве на объективное существование; за ним все более
проступало лицо историка – его творца и единственного обладателя» (33, с. 74).
потерял плоть и не был похож на самого себя, ему отказали не только в
103
существует независимо от представлений, служащих для его выражения. Иногда факт даже отказывается подтвердить теоретическое
истолкование, которое ему хотели дать. Нельзя совершенно четко
отделить эксперимент от теории и считать, что экспериментальный
факт является данным, не зависящим от любого истолкования.
Соотношение между экспериментом и теорией является более тонким и более
научное значение только после определенной работы нашего ума,
который, каким бы он ни был быстрым и гибким, всегда накладывает на сырой факт отпечаток наших стремлений и наших представлений» (10, с. 164–165).
Подобного рода высказывания о взаимоотношении фактов и
научных теорий можно встретить также у А. Эйнштейна (105, с
Н. Бора (6, с. 57–58) и других известных ученых. В связи с этим
является неслучайным то обстоятельство, что для физиков XX в.
характерен такой способ периодизации научного знания, при котором историческими вехами служат не новые данные наблюдения
или эксперимента (как было в истории физики классического периода), а новые теоретические концепции, или
Вместе с тем соотношение теоретического и экспериментального в научном исследовании необходимо всегда рассматривать в их единстве, не отрывая одно от другого и не абсолютизируя
лишь один из указанных моментов. Данное требование подтверждают многочисленные высказывания выдающихся теоретиков
современного естествознания, которые, подчеркивая, с одной стороны, роль фантазии
ного в создании теоретических конструктов (см.: 105, с. 167), в то
же время настаивали на неразрывном единстве и в конечном счете
зависимости теоретических построений ученого от имеющегося в
его распоряжении эмпирического материала. «Наши картины и
представления, – пишет Л. де Бройль, – мы образуем, черпая вдохновение из
деленные понятия, а затем уже, исходя из них, придумываем путем
упрощения и абстрагирования некоторые простые картины, некоторые, по-видимому, ясные понятия, которые, наконец, пытаемся
использовать для объяснения явлений» (11, с. 186). Ту же идею
достаточно выразительно подчеркивает М. Борн: «Все же мы, ученые, должны
вах. Теоретик, погрязший в своих формулах, забывший о явлениях,
которые он собирался объяснить, – это уже не настоящий ученый –
сложным: экспериментальные наблюдения получают
. 16),
базовые понятия.
(см.: 71, с. 130) и относительной свободы уче-
нашего повседневного опыта. Из него извлекаем опре-
всегда помнить, что весь опыт базируется на чувст-
104
физик или химик; а если своими книгами он загораживается от
красоты и разнообразия природы, то для меня он жалкий глупец.
Ныне мы достигли разумного равновесия между экспериментом
и теорией, между чувственной и интеллектуальной реальностью.
И мы должны следить за тем, чтобы такое равновесие сохранилось» (8, с. 128). А вот что пишет
ных наблюдений в познании А. Эддингтон: «Мы проводим тонкие
физические эксперименты с гальванометрами, микрометрами и т.п.,
особенно стремясь при этом исключить погрешность человеческого
восприятия, но в конечном счете мы должны довериться нашим
восприятиям, поскольку именно они сообщают нам результаты
эксперимента» (136, p. 2–3). Положения об опытном в конечном
счете
происхождении научного знания и его объективном характере можно найти также в работах Н. Бора (7, с. 81), М. Планка
(71, с. 48) и других выдающихся естествоиспытателей.
Вернемся, однако, к идее о равновесии между экспериментом
и теорией, между чувственной и интеллектуальной реальностью.
«Теория может развиваться в относительной независимости от эмпирического исследования – посредством
операций по правилам математических или логических формализмов, посредством введения различных гипотетических допущений
или теоретических моделей (особенно математических гипотез и
математических моделей), а также путем мысленного эксперимента
с идеализированными объектами, – пишет В.С. Швырев. – Подобная относительная самостоятельность теоретического исследования образует важное преимущество мышления на уровне теории,
ибо
дает ему богатые эвристические возможности. Но реальное
функционирование и развитие теории в науке осуществляется в
органическом единстве с эмпирическим исследованием. Теория
выступает как реальное знание о мире только тогда, когда она получает эмпирическую интерпретацию» (103). Было бы, конечно,
слишком категорично утверждать, что наука развивается циклично:
«этап теоретических открытий» сменяется «этапом
тального подтверждения». Тем не менее в ее развитии можно выделить определенные тенденции.
На основании предшествующего изложения нетрудно убедиться в том, что проблему соотношения теоретического и экспериментального в научном исследовании Н.Р. Хэнсон безоговорочно
решает «в пользу» теории. Вспомним при этом, что формирование
научных взглядов Хэнсона
приходится на конец 40-х годов. С точки
по поводу роли эксперименталь-
знаково-символических
их эксперимен-
105
зрения проблемы соотношения теоретического и экспериментального
этот период в истории физики можно условно назвать переходным.
Обратимся к фактам. В 1932 г. советский физик И.Е. Тамм
предсказал существование особых состояний электронов (уровни
Тамма) и высказал гипотезу о связи этих состояний с определенным типом взаимодействия, придающим ядру атома столь прочное
строение.
полевую теорию парных ядерных сил, предсказал существование
сильно взаимодействующего кванта ядерного поля (мезона) – частицы, осуществляющей взаимодействие между элементами атомного ядра. Спустя 12 лет в результате настойчивых усилий экспериментаторов предсказанные Юкавой частицы (пи-мезоны) были
обнаружены. Открытие 1947 г. положило начало новому этапу
развитии теории элементарных частиц. Теперь на «авансцену» выходят физики-экспериментаторы. В условиях интенсивного развития техники начиная со второй половины ХХ в. эксперимент уже
обгоняет теорию. Много новых элементарных частиц было открыто
случайно. Вместе с тем почти все предсказанные теорией частицы
удавалось экспериментально обнаружить, так что можно говорить
о стремительной тенденции к сокращению во времени между теоретическим предсказанием и экспериментальным подтверждением
в науке середины ХХ в. К 1957 г. количество экспериментально
обнаруженных элементарных частиц достигло 30. Характерна для
того времени популярная шутка физиков: «Каждый сезон приносит
новый мезон».
сона
исследовании ориентирована скорее на пройденный, чем на современный этап в развитии науки. Иными словами, Хэнсон в своем
исследовании обращается к строго фиксированному состоянию, к
установившемуся «балансу» между теоретическим и экспериментальным в научном поиске. Однако может ли методологическая
концепция претендовать на
от перспективы развития науки? На наш взгляд, важнейшие проблемы методологии науки (в том числе и проблема объективности
знания) могут быть в значительной мере прояснены, если отказаться
от чрезмерной абсолютизации роли теории как системы и попытаться дать оценку научного знания с точки зрения логики ее раз
вития. Дополнительный аргумент в пользу данного предложения
состоит в том, что «систематическая» сторона теории не определяет
В 1935 г. японский физик-теоретик Х. Юкава, развивая
в
Все это позволяет говорить о том, что концепция Н.Р. Хэн-
с ее определенной недооценкой роли эксперимента в научном
адекватность, если она абстрагируется
-
106
направление развития научного знания. Известная зависимость
экспериментального исследования от теоретического в научном
поиске отнюдь не означает какого-либо поглощения экспериментального исследования теоретическим. Скорее, наоборот, именно в
современной науке наиболее отчетливо выступает необходимая
роль экспериментального исследования в научном познании в целом. Поскольку наука – это не замкнутая сфера искусственных интеллектуальных построений, а знание об объективной реальности,
она должна иметь выход в сферу действительных явлений, фиксируемых в наблюдении и эксперименте. Следовательно, роль экспериментального исследования – обеспечить эту прямую связь концептуального аппарата науки, или системы теоретических понятий,
с реальностью, данной в опыте. В подкрепление своих тезисов
Хэнсон привел обширный материал
по отношению к его работам справедливы те же слова, которые сам
Хэнсон адресовал Т. Куну: богатый исторический материал сопровождается в его работах отсутствием идеи, которую можно было
бы иллюстрировать этим материалом (163).
Игнорирование тезиса об относительной самостоятельности
научных фактов, их «более стабильном» характере по
научной теории приводит к положению о том, что «используемые
физические обозначения подчас незаметно подчиняют нас каким-то
особенностям материального мира» (163, p. 132), в котором фактически переворачивается суть отношений между теорией и действительностью. Сторонник крайних форм трактовки принципа «теоретической нагруженности» в данном случае неизбежно приходит к
скептицизму относительно самой
тивного знания о природе вещей (см.: 199).
Характерным выражением последнего является тезис о несоизмеримости последовательно сменяющих друг друга теорий в его
радикальной трактовке. Проблема несоизмеримости научных теорий была поставлена еще в начале XX в. французским ученым
П. Дюгемом. Он, в частности, утверждал, что не следует оценивать
теории
можного вывода об их ложности (134).
суса между учеными, отстаивающими различные теоретические
позиции. Отправным пунктом в анализе проблемы несоизмеримости служит известное положение о том, что проверяемая теория
оказывает влияние на те факты, на которые она опирается. Критика
с точки зрения критерия истинности, чтобы избежать воз-
Несоизмеримость теорий препятствует достижению консен-
из истории науки. Вместе с тем
отношению к
возможности достижения объек-
107
той или иной теории сквозь призму фактов не имеет успеха до тех
пор, пока не появится альтернативная теория, превосходящая по
тем или иным параметрам предыдущую. Согласно сторонникам
принципа несоизмеримости, не существует какого-либо «нейтрального языка», на который можно было бы «перевести» положения
теорий, представляющих разные парадигмы. В этих условиях
возможно осуществить никакой «кросс-парадигмальный» тест конкурирующих теорий в целях выбора одной из них. В данном случае
закономерно встает вопрос о критериях сравнения альтернативных
теорий. Существуют различные способы оценки теорий. Конкурирующие теории могут сравниваться на основе таких критериев, как
точность, последовательность, простота, область применения, плодотворность и др
деленный вклад в способ понимания новой теории. Если сторонники
позитивизма в вопросе выбора теорий обращаются к опыту, то
постпозитивисты подчеркивают роль авторитета в науке. Последняя точка зрения справедливо трактуется как уступка иррационализму (112, р. 410). Поппер, как уже отмечалось выше, в качестве
критерия
Однако, как показал Фейерабенд и другие философы, этот принцип
не выдерживает критики в случае его применения к конкретным
эпизодам из истории науки. Если бы принцип фальсифицируемости
использовался в реальной научной практике, то многие научные
открытия просто не имели бы места (137). В противоположность
принципу фальсифицируемости Фейерабенд выдвинул
упорства»: ученые должны придерживаться своих теоретических
взглядов даже перед угрозой их прямой фальсифицируемости.
Принцип упорства, по мнению его автора, суть необходимое условие успешного развития науки.
в целом справедливо: оно «схватывает» определенные черты современного научного исследования. Однако Н.Р. Хэнсон пытается
его «усилить». По его мнению, утверждения наблюдения ничего не
значат сами по себе, полностью определяясь рамками исходной
теоретической системы. В данном случае понятие «теоретическая
система» приобретает настолько широкое толкование, что границы
между наукой и другими компонентами культуры просто стираются.
Термины последовательно сменяющих друг друга теорий оказываются полностью изменчивы. Представители постпозитивизма
вынуждены отождествить фундаментальную науку и технологию.
оценки теорий предложил принцип фальсифицируемости.
Положение о несоизмеримости в своей умеренной трактовке
. Кроме того, старая теория может вносить опре-
«принцип
не-
108
Для ученого так же, как и для инженера, на первом плане оказывается не истина, а успех. (Нельзя не отметить, что при выборе материала для иллюстрации своих идей Хэнсон обращается, в первую
очередь, к истории науки, а не к истории техники.) Хэнсон делает
вывод об отсутствии общих критериев для
рий. Этот вывод неизбежно приводит Хэнсона и его последователей к релятивизму: доминирующие научные теории оказываются
столь же недоступны для сторонников иных взглядов, как и шпенглеровские цивилизации (59, с. 89–90). Научная объективность становится жестко привязанной к определенному пространству и времени. Сторонники принципа несоизмеримости подчеркивают, что
гносеологический и
компоненты научной практики. Любая попытка оценки конкурирующих теорий наталкивается на барьер, стоящий на пути отношений между наукой и властью. Эта попытка вольно или невольно
затрагивает политические интересы различных групп людей, поразному трактующих истину. Такова «сильная» трактовка тезиса о
несоизмеримости последовательно сменяющих друг друга
представленная в работах Хэнсона и других представителей постпозитивистского направления в философии и методологии науки.
С радикальностью вывода, вытекающего из принципа «полной теоретической нагруженности» утверждений наблюдения, трудно
согласиться. Позиция Хэнсона и его последователей имеет следующие принципиальные недостатки. Во-первых, она фактически
отрицает логическую совместимость двух последовательно сменяющих
были бы просто непонятны. Во-вторых, в ней отсутствуют правила
интерпретации новых терминов. Все это препятствует адекватному
пониманию проблемы роста теоретического знания. Анализируя
постпозитивистскую трактовку принципа несоизмеримости, Б. Маккелви отмечает, что в ней «не остается места ни для обобщений…
ни
и никогда» (189). Отрицание возможности сравнения теорий, представляющих различные парадигмы, некоторые философы сравнивают со знахарством (236).
римости. В западной литературе можно выделить несколько альтернатив «сильному» толкованию этой проблемы. Это, во-первых,
положение об относительной
пускающее возможность «теоретически свободных» утверждений
друг друга теорий, вследствие чего новые теории в науке
для споров, ни для сотрудничества, ни для предсказаний – нигде
Однако существует и иное понимание проблемы несоизме-
аксиологический уклоны – это неотъемлемые
теоретической «нагруженности», до-
сравнения научных тео-
теорий,
109
наблюдения (см.: 188, с. 194). Во-вторых, так называемая концепция «метафоры»
1
, к которой обратился и «поздний» Кун. Если в
своих ранних работах Кун отстаивал радикальную трактовку принципа несоизмеримости – полноценный диалог между представителями различных научных парадигм недостижим – то позднее он
занял умеренную позицию в данном вопросе. Чтобы избежать обвинения в релятивизме, Кун указывал на существование ценностей,
независимых от принадлежности
к той или иной парадигме, таких,
как точность и простота. Он отмечал значение убеждений, которые
бы разделяли ученые разных теоретических взглядов. Согласно его
позиции, ученые, представляющие различные парадигмы, могут
общаться друг с другом так же, как люди, разговаривающие на разных языках, а именно с помощью переводчика. Хотя для некоторых
терминов может и не быть адекватного перевода (ситуация так
называемой «слабой семантической несоизмеримости»), тем не менее
ученые могут «погружать» себя в различные парадигмальные языки.
Проблема несоизмеримости, таким образом, трансформируется в
проблему перевода. Эта проблема оказывается разрешимой, когда
ученые овладевают языком сторонников иной парадигмы. В этих
условиях особую роль приобретают такие
моменты научной деятельности, как интеллектуальный вклад и эмпирическое сотрудничество. Например, различие теоретических позиций А. Эйнштейна
и Н. Бора не препятствовало плодотворному спору-диалогу между
ними. «Согласно последним данным философии науки, – писал
Кун в одной из последних работ, – различие между теоретическим
и эмпирическим лишилось своего традиционного статуса. Возможно,
1
На роль метафоры в качестве возможного способа решения проблемы не-
соизмеримости указывают и отечественные философы. Так, В.Н. Порус отмечает,
что метафора восстанавливает единство смыслового поля, размежеванного различными понятийными структурами. Метафора служит пониманию, когда оно
затруднено или вовсе невозможно из-за того, что межи выглядят как пропасти или
непреодолимые
даментальных теорий, когда преемственность между ними не воспроизводится
обычными методами логической реконструкции. В таких случаях принято говорить о «несоизмеримости» научных теорий, которая, по мнению методологоврелятивистов, разрушает иллюзии поступательного движения науки к объективной истине. Тогда понятия новых теорий выступают
к дискурсу в терминах старых теорий. Со временем, когда новый понятийный
каркас принимается как стандарт рациональности, его термины более не рассматриваются как метафоры, а старый дискурс становится предметом интереса историков науки (77).
110
барьеры. В науке это часто происходит особенно при смене фун-
как метафоры по отношению