Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Проблема научной объективности. От постпозитивизма к постмодернизму. Монография.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
08.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
вил Эйнштейн, была в определенной степени обусловлена позити­вистской концепцией науки. С другой стороны, именно открытие Эйнштейна подготовило почву для пересмотра основных поло­жений позитивизма. (Если при этом учесть, что расхождение А. Эйнштейна с Э. Махом обнаружилось уже в 1901 г. (см. прим.), то указанный парадокс в известной степени теряет свою
В своих воспоминаниях Эйнштейн отмечал, что еще в 1896 г. у него возник вопрос: «Если бы я стал двигаться за лучом света со скоростью света (скорость света в пустоте), то я должен был бы воспринимать такой луч света как покоящееся, переменное в про­странстве электромагнитное поле. Но ничего подобного не сущест вует... Интуитивно мне казалось ясным с самого начала, что с точки зрения такого наблюдателя все должно совершаться по тем же за­конам, как и для наблюдателя, неподвижного относительно Земли» (82, с. 278). По этому поводу М. Полани высказывает суждение о том, что именно размышления над этим вопросом (чисто теорети­ческого свойства), или Эйнштейна к открытию теории относительности. При этом Полани особо подчеркивает тот факт, что в воспоминаниях того времени Эйнштейн не упоминает об опыте Майкельсона–Морли. В резуль­тате получается, что эксперимент Майкельсона–Морли оказал не­значительное влияние на открытие Эйнштейна, а последнее, в свою очередь, не имело татов опыта Майкельсона–Морли. Более того, как подчеркивает Полани, имеются положительные эффекты при проведении данного эксперимента. Впервые на это указал У. Хик в 1902 г. Позже, с 1921 по 1925 г., Миллер осуществил наблюдения, которые привели его к выводу, что Земля движется по отношению к эфиру с опреде­ленной скоростью.
К тому времени, когда Миллер объявил о своих результатах, в рамках теории относительности уже имелся ряд положений, ко­торые можно было экспериментально подтвердить. Однако, как отмечает Полани, эта эмпирическая поддержка заключалась глав­ным образом в некоторых известных наблюдениях и не имела су­щественного значения для принятия теории Эйнштейна. Согласно Полани, теория относительности, так же, как, например, и законы Кеплера, была принята как позиция незыблемого авторитета.
С тех пор был получен ряд экспериментальных подтвержде­ний теории Эйнштейна: расчет отклонения луча звезды, проходя­щего близ Солнца; объяснение факта смещения перигелия Мерку-
научным парадоксом, привели впоследствии
своей специальной целью объяснение резуль-
силу.)
-
31
рия; гравитационное красное смещение. Однако, по мнению Полани, подобная эмпирическая поддержка является не чем иным, как под­креплением первоначальных взглядов Эйнштейна и его последова­телей, которые были убеждены в истинности своей теории задолго до ее подтверждения. При обосновании новой теории эксперименту уделялось небольшое внимание
1
. «Очевидность оставалась в тени в надежде на то, что в один прекрасный день она окажется ложной» (207, p. 13). Так, опыт Миллера, согласно Полани, с очевидностью
демонстрирует ложность утверждения о том, что наука основывается лишь на эксперименте, который любой может повторить по желанию.
Личностный характер научного знания, согласно Полани,
наиболее отчетливо проявляется в
практике преобразования базо­вых понятий. Преодоление противоречий и трудностей в той или иной области знания (в частности, в физике) нередко связано с пе­реосмыслением важнейших понятий (например, необходимости и случайности, времени и одновременности, пространства, движения и т.п.). Путем уточнения значения понятий на основе более глубо­кого понимания предмета в
науке могут быть разрешены важные проблемы. Так, идеи атомизма в химии были выдвинуты в 1808 г. Д. Дальтоном и стали почти сразу общепризнанными. Химики взяли у Дальтона не новые экспериментальные законы, а новый способ проведения химических исследований (сам Дальтон назвал это «новой системой философии химии»). Этот способ оказался столь плодотворным, что
лишь небольшое число химиков старшего по­коления были способны сопротивляться ему. Тем не менее на про­тяжении почти 50 лет, в течение которых теория Дальтона получила широкое применение, ее значение оставалось недостаточно ясным. Откровением для ученых явилось осуществленное в 1858 г. С. Кан­ниццаро четкое разграничение трех тесно связанных между собой
1
Сходные идеи по поводу теории относительности были высказаны
А. Бергсоном. Французский философ также исходил из того, что Эйнштейн при­шел к своей теории в результате размышлений над известными «парадоксами», которые были им разрешены посредством рациональной интуиции. Особое вни­мание Бергсон уделял философским предпосылкам открытия новой теории. При этом он отводил создании теории относительности. «Теория относительности, даже “специальная”, не основывается в строгом смысле слова на опыте Майкельсона-Морли, – пишет А. Бергсон, – потому что она служит обобщенным выражением утверждения, что при переходе от одной системы отсчета к другой законы электромагнетизма необ­ходимо сохраняют неизменную форму» (4, с
32
опыту МайкельсонаМорли также незначительную роль в
. 7).
понятий атомного веса, молекулярного веса и химического эквива­лента, которые в те годы нередко употреблялись как синонимы. В результате Канниццаро установил единую систему атомных масс, открыв тем самым новые горизонты для развития химии.
Известный «парадокс относительности», который возник для Эйнштейна в юности, был разрешен им лишь в процессе уточнения понятия нию специальной теории относительности. «В создании физичес­кой теории существенную роль играют фундаментальные идеи, – пишут А. Эйнштейн и Л. Инфельд. – Физические книги полны сложных математических формул. Но началом физической теории являются мысли и идеи, а не формулы. Идеи должны позднее принять математическую форму сравнение теории с экспериментом» (107, с. 246). И далее: «...Разви­тие науки разрушило старые понятия и создало новые. Абсолютное время и инерциальная система координат были отброшены теорией относительности. Ареной для всех событий были уже не одномер­ное время и трехмерный пространственный континуум, а четырех­мерный пространственно-временной континуум...» (107,
следующим выводам. Во-первых, философские предпосылки имеют существенное значение для создания научной теории. Во-вторых, результаты экспериментальных наблюдений не всегда оказывают решающее влияние на создание теории. В-третьих, особую роль в этом процессе играет интуиция ученого. В-четвертых, принятие новой теории является Все это, по мнению Полани, свидетельствует о том, что без учета личностного характера процесса познания немыслимо никакое ис­следование в области истории и методологии науки.
ностного фактора из процесса познания бой роли «интеллектуальных чувств»: чувства красоты, интереса, эвристического чувства, чувства убежденности. Благодаря «интел­лектуальным чувствам» человек достигает известных результатов как в области науки и техники, так и в искусстве. Существенную
одновременности, что, в свою очередь, привело к созда-
количественной теории, сделать возможным
с. 263).
Исходя из изложенных выше положений, Полани приходит к
в известном смысле авторитарным актом.

2.4. «Личностное знание» и «интеллектуальные чувства»

2.4.1. Красота

Составной частью концепции Полани о неустранимости лич-
является его тезис об осо-
33
роль при этом играет воображение. В то же время область искусства имеет свои специфические особенности. Для того чтобы восполь­зоваться результатами научного открытия или технического изо­бретения, нет необходимости в особых усилиях воображения. Человеку, например, не требуется обладать творческим воображе­нием Ньютона, чтобы его законы использовать на практике. Иное
в искусстве. Как отмечает Полани, субъекту необходимо дос-
дело тичь особого видения, чтобы по достоинству оценить произведение искусства, эстетически понять его. Критерии оценки научных от­крытий и технических изобретений более объективны (в смысле – беспристрастны), чем произведений искусства. Однако это разли­чие, согласно Полани, не абсолютно. Помимо строгих, общеприня­тых критериев в науке
существуют нестрогие критерии оценки, такие, как красота, простота, согласованность и т.п. Эти критерии имеют качественный, неформальный, скрытый, личностный характер.
Особое место среди указанных критериев занимает чувство
научной красоты
1
. Красота в науке заключается в логической
стройности и богатстве связей теории. Это понятие имеет сущест­венное значение для проверки правильности полученных результа­тов и для открытия новых законов. Благодаря понятию красоты субъект познает существующую в природе гармонию. Особое зна­чение красоты в науке подчеркивали физик Эйнштейн и математик Пуанкаре. Вот
что писал последний о той красоте, «ради которой ученый обрекает себя на долгие и тяжкие труды»: «Я имею в виду ту более глубокую красоту, которая кроется в гармонии частей и которая постигается только чистым разумом. Это она создает почву, создает, так сказать, остов для игры видимых красот, ласкающих наши чувства, и
без этой поддержки красота мимолетных впечат­лений была бы весьма несовершенной, как все неотчетливое и пре­ходящее. Напротив, красота интеллектуальная дает удовлетворение сама по себе» (79, с. 232).
Е. Вигнер, отмечая определенное влияние, которое оказал на
его взгляды М. Полани в связи с проблемами эпистемологии, писал:
«Новые понятия он (математик. – О.Л
.) вводит именно так, чтобы
1
На роль эстетического начала в научном мышлении указывали многие
философы. «Вероятно, то, что гармония математического закона, – писал, в част­ности, Дж. Холтон, – основывается сейчас на эстетике, а не на метафизике, явля­ется неизбежным для прогресса современной науки» (101, с. 64). «Творить – значит делать выбор, отбрасывая неподходящие варианты, – отмечал А.В. Гулыга, – а
бессознательным выбором руководит чувство научной красоты» (32, с. 57).
34
над ними можно было производить хитроумные логические опера­ции, которые импонируют нашему чувству прекрасного сами по себе и по получаемым с их помощью результатам, обладающим большой простотой и общностью... Математик отнюдь не склонен отказываться от наиболее прекрасных творений своего гения» (19, с. 184–185).
Научная теория имеет некоторый невыразимый компонент, в котором заключается существенным основанием для веры в истинность данной теории. Причем нормы научной оценки в значительной степени должны обусловливаться «интеллектуальным чувством» ученого. Согласно Полани, эмоциональное понимание предполагает оценку совер­шенства предмета познания. Ум привлекает красота проблем, предвещающих красивые решения, что, в свою очередь, служит ключом к подлинным открытиям и изобретениям. «Математика – это концептуальная музыка, – пишет Полани, – музыка – это чувст­венная математика» (216, p. 35).
Чувство красоты в науке способствует более адекватному отображению действительности. В качестве примера Полани при­водит гелиоцентрическую систему Коперника, математические ра­боты Дирака (1928), работы Луи де Бройля (1923). Всем им, по словам Полани, присуще чувство научной теорию Полани уподобляет произведению искусства: в обоих слу­чаях красота выступает как символ «подлинной реальности». (Анг­лийский методолог сравнивает такое понимание красоты с фило­софским созерцанием природы, которое имело место, например, в пифагорейской традиции.)
М. Полани выделяет следующие моменты понятия красоты и ее роли в познании: 1) способность субъекта щью чувства научной красоты истину о природе вещей; 2) сущест­венное отличие понятия красоты от простой привлекательности;
3) тонкость в определении каждого из этих понятий (т.е. красоты и привлекательности) настолько серьезна, что может существенно влиять на реализацию планов даже у наиболее проницательных научных умов.
Чувство М. Полани, подчеркивая важность выявления изящества некоторого
научной красоты тесно связано с понятием интереса.
ее красота, и это, по мнению Полани, является
красоты. «Красивую»
обнаружить с помо-

2.4.2. Научный интерес

35
формального вывода, вместе с тем отмечает, что все связанные с этим трудности могут проистекать единственно из человеческого нежелания понять, что математику как науку нельзя определить, не признав ее наиболее очевидного свойства – того, что она интересна. Количество интересных теорем в математике резко сократилось бы, если бы их определяли только с помощью рые содержатся в формулировках аксиом. Более сложные матема­тические понятия типа комплексных чисел, борелевских множеств, линейных операторов и т.п. служат подходящим материалом для проявления способности ученого воспринимать формальную кра­соту. О подлинной красоте математической теории можно судить лишь впоследствии по тому, насколько искусно ее удается приме­нить
и насколько интересны вытекающие из нее следствия.
Научное открытие должно, в частности, удовлетворять следу­ющим требованиям: 1) достоверности (точности), 2) систематичес­кой повторяемости (глубины), 3) внутреннего интереса (уместности).
Все три указанных фактора тесно взаимосвязаны: каждый в отдельности не может быть использован без учета остальных. Вместе с тем особое место в своей концепции Полани научного интереса. Так, точность наблюдения не представляет сама по себе ценности для науки, если при этом не учитывается фактор научного интереса. Например, в 1914 г. Нобелевской премией был награжден профессор Т. Ричардс зa очень точное определение атомного веса химических элементов; причем результаты его ис­следований никогда не оспаривались. Однако это не помешало в 1932 г. Ф. Содди написать, что ныне такого рода исследования имеют не больше значения и интереса, чем опреде­ление среднего веса бутылок в коллекции, часть которых пусты, а остальные более или менее наполнены (см.: 232, p. 50). Иными сло­вами, когда в науке уменьшился интерес к точному определению атомного веса нилась. То, что казалось значительным, оказалось тривиальным.
Наличие особого интереса в науке иногда оказывается более важным фактором, чем систематическая повторяемость. Например, наблюдение Тихо Браге в 1572 г. новой неподвижной звезды осо­бой яркости представляло собой важный интерес для науки, по­скольку в принципе подрывало аристотелевскую подвижных звезд. Опыты Л. Пастера (середина XIX в.) опровергли широко распространенную в то время идею о самозарождении микробов в различных органических настоях. Подобные открытия
химических элементов, то оценка его значимости изме-
тех понятий, кото-
отводит понятию
обстоятельство
идею о сфере не-
36
отличаются широтой своих следствий, однако не всегда ведут к установлению новых научных законов. Они дают нечто более им­плицитное, но и более значительное – лучшее понимание предмета исследования (cм.: 217, p. 27).
Игнорирование фактора научного интереса нередко приводит к ложным идеям научного знания. Таковым Полани считает кон­цепцию лапласовского детерминизма
1
. Данная концепция пред-
полагает строго однозначный характер обусловленности одних явлений другими. При этом научная теория рассматривается как абсолютно точная копия некоторой сущности изучаемого класса явлений. Идеальным примером научной теории выступает небес­ная механика, в которой на основании известных законов дается объяснение всех небесных явлений. Причины подобной абсолюти­стской тенденции М.
Полани усматривает в том, что при этом не учитываются такие понятия, как цели и интерес в науке. Например, знание об атомной структуре посаженных в этом году цветов, от­мечает Полани, не содержит ответа на вопрос, будут ли они цвести будущей весной. Любая попытка исключить фактор интереса из сферы научной деятельности оказывается
угрожающей для пози­ций самой науки. Данное обстоятельство, согласно Полани, возни­кает на основе ложного научного стремления к достижению абсо­лютного, внеличностного знания, которое на деле представляет картину Вселенной, в которой отсутствует сам человек. Поскольку в такой Вселенной нет субъекта, который бы выдвигал и отстаивал научные ценности, то там не
может быть и самой науки.

2.4.3. Эвристическое чувство

С помощью «интеллектуальных чувств» субъект определяет
не только красоту той или иной теории или гипотезы. «Интеллек-
1
П. Лаплас, в частности, отмечал: «Ум, которому были бы известны для
какого-либо данного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить эти данные анализу, обнял бы в одной формуле движение величайших тел Вселенной наравне с движениями не осталось бы ничего, что было бы для него недостоверно, и будущее, так же как и прошедшее, предстало бы перед его взором» (Режим доступа: http://society. polbu.ru/moiseev_sciencephilo/ch55_i.html). В данном случае следует иметь в виду, что концепция лапласовского детерминизма являлась скорее умонастроением большинства ученых ХVIII–XIX вв., чем научной теорией.
легчайших атомов:
37
туальные чувства» могут приводить к определенным открытиям, являясь как бы путеводной нитью в исследовательской работе. По­нимание научной ценности в данном случае переходит в способ­ность делать открытия так же, как, например, тонкое чутье худож­ника способствует развитию его творческих возможностей. Полани приводит следующие слова И. Кеплера: «…Я посвятил лучшую часть своей жизни астрономическим наблюдениям. И, наконец, смысл этих наблюдений стал ясен для меня, я усмотрел их истин­ность, что превзошло все мои ожидания» (207, р. 151).
Нельзя достичь открытия, опираясь на привычную систему понятий. Открытие – творческий акт в том отношении, что его не­возможно сделать прилежным выполнением какой-либо заранее известной процедуры вагантно. Экстравагантность ученого не может быть лишенной интеллектуальных чувств. В процессе поиска нового вполне воз­можны ошибки. Следует различать следующие два типа ошибок: во-первых, научные предположения, которые оказались неверными, во-вторых, ненаучные догадки, которые оказываются не просто ложными, но и некомпетентными. Не случайно рецензентов Лондонского Королевского общества указывается, что нельзя рекомендовать отвергнуть научную статью просто потому, что рецензент не согласен с содержащимися в ней мнениями или выводами, ели только не будет неопровержимо показано, что она основана на ложных рассуждениях или экспериментальной ошибке (74, с. 209–210).
В своих рассуждениях, приведших к открытию теории сительности, Эйнштейн стремился освободиться от ложных допу­щений, присущих традиционным понятиям пространства и времени, заменив их представлением, в котором вместо принципа абсолют­ного покоя выступал принцип абсолютной константности скорости света. Вопреки тому обстоятельству, что это представление выгля­дело откровенно искусственно, он не побоялся пойти наперекор здравому смыслу. В результате Эйнштейн мира, в которой электродинамика движущихся тел неожиданно оказалась свободной от всех аномалий, неизбежно возникавших при использовании традиционных представлений о пространстве и времени. Интеллектуальное совершенство этого решения Эйнштейн использовал в своих дальнейших обобщениях, где он пришел к целому ряду новых и удивительных выводов (74, с. 209).
. В этом смысле мышление ученого экстра-
в инструкции для
отно-
принял такую картину
38
С помощью интеллектуальных чувств субъект усматривает гармонию, которая служит предвестником будущих открытий. Ра­бота может быть названа творческой, если она изменяет видение мира, углубляя тем самым его понимание. «Сделав открытие, – пишет Полани, – я буду видеть мир иначе. Мои глаза станут дру­гими. Я тем самым превратил себя в субъекта, видящего щего по-другому. Я преодолел “эвристический разрыв” между про­блемой и решением» (207, p. 143). Этот «эвристический разрыв» преодолевается, согласно Полани, с помощью неявного импульса эвристического чувства. Это чувство, по выражению английского автора, призвано не завоевать, а обогатить мир.

2.4.4. Чувство убежденности

Эвристическое чувство, в свою очередь, перерастает в чувство убежденности в ходе своей научной деятельности. На связь истины и веры указы­вал еще Платон в диалоге «Тимей». Согласно Платону, «как бытие относится к рождению, так истина относится к вере» (73). Убежде­ние выступает у Полани в качестве необходимой предпосылки на­учного исследования. Коперник тер, Луи де Бройль, Дирак, Эйнштейн и множество других ученых выражали определенные убеждения о природе вещей и формули­ровали соответствующие методы и цели научного исследования. Эти убеждения помогли их последователям выделять в науке именно те проблемы, которые заслуживали дальнейшего изучения. Именно убеждения ученых, подчеркивал правления научного поиска, характер научных наблюдений и т.п. Любая научная позиция, не представляющая своих положений как некий объект убежденности, оказывается, таким образом, неполной и ложной.
М. Полани наделяет каждого ученого правом отстаивать все те убеждения, в истинность которых он искренне верит, хотя бы ему пришлось при этом (вспомним, что таким образом в истории науки происходило при­нятие почти любого фундаментального открытия). Распростра­нение открытия – это постепенное превращение индивидуальной убежденности в убежденность, разделяемую научным сообщест­вом. Вне контекста мнений, разделяемых этим сообществом, для ученых не существует никаких «фактов». «Научное знание о при-
ученого в правильности того, что он думает и делает
и Кеплер, Лаплас и Дальтон, Пас-
Полани, определяют на-
идти против всего научного сообщества
и думаю-
39
роде вещей поддерживается заявкой на его универсальную цен­ность, – пишет Полани, – я мог бы определить науку как норматив­ную убежденность, разделяемую мною» (210, p. 58).
Научное сообщество является, таким образом, той средой, в которой оцениваются и принимаются научные убеждения. Эта среда передает в форме «парадигм» (т.е. на определенных образцах дея­тельности) навыки
и умения ученых. Сущность творчества заклю­чается при этом не в отказе от нормативных устоев, объединяющих некоторое научное сообщество, а в их принятии и в проведении на этой основе дальнейших исследований, поскольку в этом уже со­держится возможность рационального (т.е. основанного на науч­ном обсуждении) изменения этих устоев. Все это
, по мнению По­лани, позволяет считать научное мнение не просто ортодоксией, а достоверным знанием об окружающей действительности, возни­кающим как проявление естественного стремления человека к по­ниманию, связанному с убеждением (67, с. 87).
При попытке убедить научное сообщество принять новую гипотезу нередко встречаются серьезные препятствия. Новый спо­соб рассуждения не в состоянии
склонить научное сообщество принять или отвергнуть эту гипотезу на основании лишь выдвину­тых автором аргументов. Сторонники новой концепции могут убе­дить в своей правоте научное сообщество, завоевав вначале его «интеллектуальную симпатию». Без такой предварительной симпа­тии данная концепция едва ли может быть понята. Согласно Полани, принятие новой теории суть эвристический
процесс, в известном смысле – «обращение» в новую научную веру. Так образуются на­учные школы, представители которых отделены друг от друга. Они по-разному мыслят, говорят на разных языках, живут в различных измерениях, и по крайней мере одна из школ оказывается в извест­ной степени изолированной от научного сообщества
1
.
Таким образом, различие в научных убеждениях рождает споры в науке, которые невозможно рассматривать вне учета влия­ния личностного фактора. Так, основная работа Н. Коперника «Об обращениях», естественно, вызвала полемику и споры. Первая фальсификация коперниковского учения приписывается протес­тантскому богослову А. Осиандеру, который следил за печатанием
1
Это положение Полани можно рассматривать в качестве своего рода
предпосылки так называемого тезиса несоизмеримости конкурирующих теорий, который получил дальнейшее развитие в работах Н.Р. Хэнсона, Т. Куна, П. Фейерабенда.
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]