Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Проблема научной объективности. От постпозитивизма к постмодернизму. Монография.pdf
Л. Пастеру удалось привлечь внимание незаинтересованных
групп к своим исследованиям тем, что он поместил себя вместе со
своей лабораторией в самую гущу общественной жизни. «Победу
одерживает тот, – указывает Б. Латур, – кому удается перевести на
свой язык интересы других людей» (48, с. 4. Курсив мой. – О.Л.).
Заслуга Пастера заключалась в том, что
дальше своих коллег, переместив свои исследования (сибирской
язвы) в лабораторию, установленную прямо на сельскохозяйственной ферме. Вне лаборатории Пастер и его сотрудники работали над
переводом каждого пункта в ветеринарной науке на свои термины,
с тем чтобы их работа внутри лаборатории соответствовала происходящему снаружи. Завершив
шись в свою парижскую лабораторию, Пастер переместил за собой
и все внимание уже заинтересованных сельскохозяйственных обществ. Указав на микроорганизм как на действующую непосредственную причину заболевания, Пастер по-новому сформулировал
интересы фермеров: если вы хотите разрешить проблему сибирской язвы, то сначала вам придется пройти через
Если «снаружи» лаборатории это заболевание изучать сложно,
поскольку микроорганизм невидим, скрываясь за огромным количеством других элементов, то «внутри» лаборатории можно наглядно зафиксировать причину заболевания, доступную благодаря
проведенному переводу.
Изменение масштаба позволяет изменить соотношение сил
противоборствующих сторон: если «снаружи» фермеры и ветеринары были слабее невидимой палочки
лаборатории Пастера человек становится сильнее, чем палочка, и,
как следствие, ученый в лаборатории становится могущественнее
умудренного опытом ветеринара. Перевод теперь заслуживает
большего доверия и звучит следующим образом: «Если вы хотите
разрешить свою проблему сибирской язвы, приходите ко мне в лабораторию, потому что именно здесь изменяется соотношение
Интерес к опытам Пастера проявляли не только ветеринары, но и
представители смежных научных дисциплин. Пастер внутри лаборатории мог делать то, что все остальные (например, представители санитарной гигиены) пытались делать «снаружи», причем там,
где все терпели неудачи, потому что работали в большом масштабе.
Он преуспевал, поскольку работал в
случае междисциплинарный перевод выражался таким образом:
если вы хотите понять эпидемию, то существует только одно место,
полевые исследования и возвратив-
он ступил на один шаг
мою лабораторию.
сибирской язвы, то внутри
сил».
малом масштабе. В данном
151
куда можно обратиться: лаборатория Пастера, и только одна наука,
которую следует изучать, а именно микробиология. Успех Пастера
во многом связан с тем обстоятельством, что многочисленные заинтересованные группы считали, что именно его лабораторные исследования имеют для них существенное значение, и оказывали им
помощь. Пастер с самого начала своей карьеры
пертом по завоеванию интересов различных групп и по убеждению
их представителей в том, что их интересы были неотделимы от его
собственных (48, с. 6–8). Иными словами, в своих лабораторных
исследованиях Пастер открывал такие связи явлений, которые вызывали широкий интерес как теоретиков, так и практиков.
Если за лабораторными исследованиями ничего
то ничто не помешает возникшему интересу испариться безотносительно к тому, насколько велик был этот интерес и какое число социальных групп его разделяло. Пастер в 1881 г. изобрел первую
искусственную вакцинацию. Для того чтобы подобное было возможным, необходимо было сделать еще один шаг, а именно переместиться
перейти к макромасштабу. Если бы расширение лабораторных исследований зашло слишком далеко, то вакцинация не имела бы успеха, и Пастер был бы отброшен назад в лабораторию разочарованными фермерами. Если же оно оказалось слишком скромным,
произошло бы то же самое: Пастер был бы
ученым, не представляющим интереса для использования вне лаборатории. Для привлечения интереса к своим работам и обеспечения успеха своей деятельности Пастер одним из первых провел
своего рода PR-кампанию лабораторных исследований. В лаборатории он тщательно «отрепетировал» ту часть опытов, которую
затем предстояло продемонстрировать в поле для широкой
и журналистов. Предсказание, сделанное Пастером относительно
судьбы вакцинированных животных, воспринималось в полевых
условиях как чудо. Однако если учесть, что подобная «инсценировка» уже была отработана в лабораторных условиях, то это предсказание выглядит интересным, но вполне естественным. Эксперимент в полевых условиях был инсценировкой, направленной на
убеждение инвесторов в том
можно рассматривать как честную сделку. Этот перевод можно
выразить в следующей форме: если вы хотите спасти своих животных от сибирской язвы, заказывайте флакон с вакциной в лаборатории Пастера. Иными словами, если потребитель принимает ряд
из лаборатории обратно в поле, от микромасштаба
признан лабораторным
, что сделанный Пастером перевод
ученого был экс-
не следует,
публики
152
ограничений (дезинфекцию, чистоту, прививание, временные сроки
и т.п.), то он может использовать продукт, производимый в лаборатории Пастера, на любой ферме. То, что первоначально было попыткой ученого-экспериментатора привлечь к себе интерес, теперь
приобретает вид коммерческой сети.
Вслед за М. Полани Латур подчеркивает, что лабораторные
исследования – это не
особых навыков. Одновременно с культивацией в лабораториях
микробов в чистом виде и попытками воздействовать на их рост и
деятельность развивается новое практическое ноу-хау. Спустя несколько лет ученые-экспериментаторы приобретут навыки манипулирования множеством ранее неизвестных материалов. Лабораторное исследование микробов является таким же
книгопечатание, создание электронных схем или видеографика.
По мере накопления этих навыков внутри лаборатории устанавливается большое количество взаимосвязей, ранее нигде не встречавшихся. Это не результат нового способа познания или того, что
люди вдруг осознали существование микроорганизмов, о которых
раньше не подозревали. Это всего лишь манипуляция новыми
тами с параллельным приобретением новых навыков в новых уникальных условиях. Так, известно, что первая ослабленная культура
птичьей холеры была получена благодаря случайному открытию.
Однако случайность может быть правильно использована только
хорошо подготовленными лабораториями (48, с. 8). Научные факты
Латур сравнивает с поездами: и те, и другие функционируют только
на рельсах. Факты
лельного распространения лабораторных практик. Лучшим доказательством этого служит то обстоятельство, что каждый раз, когда
метод распространения вакцины против сибирской язвы модифицировался, вакцина не имела ожидаемого воздействия (48, с. 16).
Давний спор между «интерналистским» и «экстерналистским» подходами к изучению науки и технологии, противопоставление «социальных воздействий» «чисто внутреннему развитию»
науки Латур считает устаревшим. Неуместность разделения научной деятельности на «внешние» и «внутренние» факторы отчетливо
проявляется в приведенном выше примере лаборатории Пастера.
Деятельность его лаборатории представлялась таким образом, чтобы
внутри своих стен воспроизводить то, что, как кажется, происходило
снаружи, а затем распространить вовне (т.е
что, как кажется, происходило только внутри нее. В данном случае
только формирование нового знания, но и
ремеслом, как и
объек-
не могут «выходить» из лаборатории без парал-
. на всех фермах), то,
153
внутренний и внешний мир могут превращаться один в другой. Естественно, что эти три отношения внутреннего, внешнего и опять
внутреннего не идентичны. В лаборатории рассматривалось лишь
ограниченное количество элементов, относящихся к макроскопической эпизоотии; в ней имела место только контролируемая эпизоотия на экспериментальных животных; из лаборатории вовне
распространялись только
вакцины. Когда говорят о внешнем мире, то, как правило, не обращают внимания на предшествующее распространение соответствующей науки. Само существование сибирской язвы как заболевания и эффективность вакцины не являются внешними, доступными
для обозрения фактами. В обоих случаях они представляют собой
результат предшествующего существования институтов иной
статистики, представители которой создали необходимый инструмент. Вот почему ключ к пониманию макропроблем («внешнего»)
заложен в конечном счете в лабораторных исследованиях («внутреннем»). Различие между «внутренним» и «внешним», различие
масштаба между «макро-» и «микроуровнями» и есть то, что лаборатория призвана упразднить (48, с. 3).
Латур пытается подчеркнуть не столько то,
оказывает влияние на деятельность ученого, а как самой своей
работой внутри лаборатории ученый способен активно изменять
современное ему общество. «Лаборатории по микробиологии являются одними из тех немногих мест, – пишет Латур, – где претерпела
трансформацию сама структура социального контекста» (48, с. 19).
Чтобы изучать Пастера как человека, воздействующего на общество,
совсем не
лишь рассмотреть, что именно делает Пастер в своей лаборатории
как ученый. Политическое влияние лабораторий Пастера было куда
более глубоким, ощутимым и необратимым, поскольку лаборатории, никогда открыто не считавшиеся политической силой, вмешались во все детали ежедневной жизни. Ни историку, ни социологу
не удастся
боратории, поскольку с помощью последнего может происходить
переопределение и корректировка первого. Представителям социологии науки не следует постоянно обращаться к общей социологии
или социальной истории за понятиями и категориями с целью реконструировать «социальный контекст», внутри которого следует
понимать науку. Напротив, работы по социологии науки
казать социологам и социальным историкам, как общество может
обязательно искать политические тенденции. Нужно всего
различить макроуровень общества и микроуровень ла-
определенные методы прививания самой
науки –
как общество
могут по-
154
быть скорректировано и реформировано через непосредственное
содержание науки. «Дайте нам лаборатории, – отмечает Латур, – и
мы сделаем возможной мировую войну без инфекции, мы сделаем
тропические страны доступными для колонизации, мы обеспечим
здоровье французской армии, мы увеличим численность и силу населения, мы создадим новые индустрии» (48, с. 19).
Что же делает лаборатории таким
силы, силы, которая не объясняется с помощью каких-либо познавательных или социальных особенностей? Для лучшего понимания
лаборатории как аппарата для обретения силы посредством умножения количества ошибок Латур предлагает рассмотреть различия,
существующие между политиком и ученым. Если о политике говорят, что он алчный, интересуется только самим собой
видный, неоднозначный, всегда готовый на компромисс и неустойчивый, то об ученом – бескорыстный, дальновидный, честный,
говорящий открыто и определенно и стремящийся к достоверности.
Все эти различия являются следствиями одной простой материальной вещи. Причина в том, что у политика нет лаборатории, а у ученого есть. Поэтому политик работает
находится в центре внимания и вынужден постоянно делать выбор.
Все, что с ним происходит, добивается ли он успеха или нет, происходит «снаружи». Ученый работает в моделируемых масштабах,
умножая число ошибок внутри своей лаборатории и не будучи доступным для широкой публики. Он может ставить столько экспери
ментов, сколько ему потребуется, и выступает только после того,
как сделал достаточно большое количество ошибок, чтобы достичь
«определенности». Не удивительно, что в итоге политик не обладает
«знанием», а ученый обладает. Однако различие здесь заключается
не в «знании». Если поменять их местами, то оказавшись в лаборатории, алчный и недальновидный
большое количество научных фактов, а честный и бескорыстный
ученый, оказавшись во главе политической структуры, где все происходит в крупном масштабе и не позволяются никакие ошибки,
сразу станет неоднозначным, неуверенным и слабым, как и все остальные. Специфика науки заложена не в познавательных, социальных или психологических качествах
бораторий, позволяющем осуществлять смену масштаба изучаемых
явлений с целью сделать их удобочитаемыми, а затем увеличить
число проводимых экспериментов, с тем чтобы зафиксировать все
допущенные ошибки.
источником политической
, недально-
в «реальном» масштабе, всегда
-
политик начнет производить
, а в особом устройстве ла-
155
Накопление знания становится возможным только вследствие изменения масштаба, позволяющего в свою очередь увеличить
количество проб и ошибок. Достоверность не увеличивается в лаборатории из-за того, что люди, в ней работающие, более искренны,
скрупулезны и склонны к «фальсификации». Все дело в том, что
они могут позволить себе делать сколько
говоря, больше ошибок, чем те, кто находится «снаружи» и не может изменить масштаб. Каждая ошибка, безотносительно к характеру темы исследования, в свою очередь фиксируется, сохраняется
и вновь предстает в удобочитаемой форме. Если достаточно большое количество экспериментов фиксируется, и становится возможным сделать обобщение всех
более точным, если оно будет параллельно уменьшать возможность выдвижения со стороны конкурентов контраргументов. Если
ученый суммирует ряд ошибок, то становится сильнее, чем тот, кто
допустил меньше ошибок.
Никому еще не удавалось подтвердить предсказания ученых
без заранее проведенного распространения условий подтверждения, существовавших в
странение лабораторных условий и многочисленное повторение
последнего успешного лабораторного эксперимента, но нельзя наблюдать предсказания ученых вне стен лаборатории. Предсказания
или предвидения ученых – это всегда утверждения постфактум и
воспроизведение ранее полученного. Как только ученые оказываются вне лаборатории, они ничего не знают точно. Поскольку научные факты
ния их свободного распространения необходимо создать дорогостоящие сети, внутри которых будет поддерживаться их хрупкая
эффективность. «Если это значит превратить общество в большую
лабораторию, – пишет Латур, – то так оно и будет» (48, с. 27). Относительно науки не существует ничего внешнего, но существуют
протяженные сети, осуществляющие
фактов. Вне этих сетей рассмотрение науки сравнимо с изучением
двигателя без существования железных дорог и проезжих частей.
С точки зрения Латура, философы и социологи науки должны
концентрировать свое внимание не столько на споре о том, что
первично в сознании ученого – образ или идея. Познание – это поиск
компромисса между тем
каждом этапе развития науки. В работе «Когда вещи дают сдачи:
возможный вклад “исследований науки” в общественные науки»
производятся внутри лабораторий, то для обеспече-
записей, то это обобщение будет все
лаборатории. Можно наблюдать распро-
, что сохраняется и что отбрасывается на
угодно ошибок или, иначе
распространение научных
156
Б. Латур призывает представителей общественных наук выйти за
пределы той сферы, которая до настоящего времени считалась сфе-
рой «общественного». В частности, речь идет о таких феноменах,
как материя, объективность и т.п., которые традиционно не вписывались в рамки социологического исследования. Социальная интерпретация подразумевает способность заместить некоторый
объект, относящийся
и показать, что именно он является истинной сущностью первого.
Чтобы объяснить трансцендентные объекты, каковым акторы приписывают свойство быть первопричиной какого-либо действия,
вполне допустимо заместить содержание этих объектов функциями
общества, которые были скрыты в этих объектах и имитированы
ими. Такие типы объектов были названы фетишами
чего-то еще. Социальная интерпретация или разрушает объект, или
вообще его игнорирует. Поскольку обществоведы сами верят, что
социальная интерпретация разрушает объект, что произойдет, задается вопросом Латур, если подвергнуть такой радикальной обработке естественные науки? Не исчезнут ли они так же, как религия? Нет ничего страшного,
альная интерпретация должна быть направлена исключительно на
те элементы, которые даже в науке и тем более в технологии считаются принадлежащими сфере общественного: «силовые отношения», легитимность, идеология. Но из этого следует, что STS (исследования науки и технологии) затрагивают только самые поверхностные
Такая стерилизация исследований науки и технологии обнаружит,
что социальная интерпретация любого объекта равносильна уходу
от объективного в область только общественного. Из того обстоятельства, что природные объекты сопротивляются социальным интерпретациям, Латур делает вывод об общем свойстве всех объектов: они настолько специфичны, что
другим. Согласно Латуру, нет смысла распределять объекты по
двум лагерям: один – для фетишей, которые по причине своей легковесности могут и должны считаться «просто социальными конструкциями», и другой – для фактов, которые существенны, и, по
определению, избегают всех социальных интерпретаций. Ведь общество ничего не объясняет
особое качество сознания, не его внутреннюю правильность и чистоту, но присутствие объектов, когда они «способны» возражать
аспекты физики, математики, неврологии или этологии.
Сторонники STS рассматривают «объективность» не как
к природе, другим, принадлежащим обществу,
, т.е. метками
если бы все сошлись на том, что соци-
их нельзя заместить чем-то
, оно само должно быть объяснено.
157
тому, что о них сказано. Лабораторный эксперимент создает для
объектов редчайшие, ценные, локальные и искусственные условия,
где они могут предстать в своем собственном праве перед утверждениями ученых. Речь у Латура не идет о полном противопоставлении субъективного и объективного. Напротив, именно в лаборатории, благодаря, а не вопреки искусственности
экспериментальной ситуации достигается редкая степень близости
между словами и вещами. «Нет ничего более трудного, – пишет
Латур, – чем отыскать способ, позволяющий объектам достойно
противостоять нашим высказываниям о них» (49).
Если ученые-обществоведы потеряют эту способность объекта
влиять на научный результат (чем гордятся сторонники количественных методов), то они, по логике Латура
тивность. Субъекты быстро теряют силу сопротивления, когда
идут на уступки ожиданиям ученых. Микробы и электроны никогда
не откажутся от сопротивления, потому что не легко поддаются
воздействию эксперимента, интересы которого настолько далеки от
их собственного стремления (интереса). Субъекты, в отличие от них,
сдаются так быстро, что превосходно
стоит «людям в белых халатах» попросить их пожертвовать сопротивлением во имя высоких научных целей. Если обществоведы
хотят стать объективными, они должны найти такую редчайшую
ситуацию, в которой сумеют сделать предмет максимально способным возражать тому, что о нем сказано, в полную силу сопротивляться протоколу и
лица ученых, чьи интересы он не обязан разделять. Тогда поведение
людей в руках обществоведов станет таким же интересным, как
поведение вещей в руках «физиков». «Способность возражать»
заключается в том, что сами объекты вводят на сцену новые существа, ставят свои собственные новые вопросы,
воведов, равно как и «физиков», переоснастить все их интеллектуальное оборудование. Именно тогда, когда объекты изучения интересны, активны, непослушны, полностью вовлечены в разговор о
них, общественные науки и начинают подражать лучшим образцам
естественных наук. Например, ученые-обществоведы могут поставить задачу изменить представление народа о себе настолько твердо
чтобы быть уверенными: максимально возможное количество возражений этому представлению прозвучало (49).
Свою эпистемологическую позицию Латур обозначает не
иначе как «здоровый, чистый и невинный релятивизм» (182), под
ставить собственные вопросы, а не говорить от
, потеряют и саму объек-
играют роль тупого объекта,
и ограниченности
побуждают общест-
,
158
которым он понимает не столько безразличие к иным взглядам,
сколько отсутствие абсолютной привилегированной точки зрения.
Подобный релятивизм, по мнению Латура, представляет более ясное понимание реальности, чем абсолютизм. Ученые заняты тем,
что выдвигают различные меняющиеся со временем репрезентации
мира. Процесс познания представляет собой не прямую линию, а,
скорее, напоминает форму
ветвистого кустарника. Как объекты
реальности, так и объекты познания – это своего рода гераклитов
поток, поэтому процесс познания Латур называет вектором изменений. Познание объективного – это не скачок, а постепенное движение от предыдущего к последующему шагу
1
. Латур выделяет два
разных подхода к познанию: «телепортационный» (скачкообразный) и континуальный. Согласно первому из них: а) процесс познания – это связь, установленная между двумя пунктами – субъектом и объектом; б) если субъект находится в процессе движения, то
объект неизменен; в) связь между ними может быть прервана в любой
момент. Согласно континуальному подходу: а) вектор познания имеет неограниченное число направлений; б) и «субъект» и
«объект» изменяются во времени; в) между ними имеется множество точек пересечения; г) все эти точки, или промежуточные ступени, тесно связаны между собой и могут быть исследованы. Лишь
последний подход, как подчеркивает Латур,
помогает постичь объективную реальность как поток. Именно эволюционный подход снимает с эпистемологии налет мистического. Опытное подтверждение или, используя слова Г. Башляра, «очищение» – неотъемлемая
черта познавательного процесса. Объективность или субъективность, истинность или ложность того или иного положения человек
может определить лишь обращаясь, если использовать термины
У. Джеймса, к
«цепи» своего опыта. Таким образом, процесс познания, согласно Латуру–Джеймсу, включает в себя следующие
черты: а) соответствие знания действительному положению вещей
можно установить лишь ретроспективно; б) как познающий субъект, так и познаваемый объект – это не только виртуальные, но и
реальные сущности.
1
Сходную с Латуром эпистемологическую позицию занимал Ф. Бэкон.
Последний выражал уверенность в том, что, если люди, преследуя иные цели, все
же открыли много полезного как бы случайно или мимоходом, то никто не будет
сомневаться в том, что если они начнут поиски, занимаясь непосредственно тем,
чем нужно, и пойдут по определенному
ками, то откроют много больше (14).
пути и в определенном порядке, а не скач-
159
«Цепь опыта» целесообразно исследовать не с помощью таких примеров, как «собака в будке» или «кошка на подстилке», как
это делали философы XIX в. Необходимые примеры должны быть
документально зафиксированы, чтобы их можно было изучать. Областью, подходящей для изучения человеческого опыта, оказывается палеонтология. Чем больше скелетов вымерших животных
имеется
тивная картина их жизни представлена на суд общественности.
Многочисленные ископаемые скелеты животных свидетельствуют
не только об эволюции человеческого знания о них, но и об эволюции самих объектов исследования. Иными словами, историей обладает не только субъект, но и объект. Исходя из
Латур говорит о де-эпистемологизации и ре-онтологизации процесса
познания. Если генезис фактов представляет собой событие, то эта
событийность распространяется не только на открывателя, но и на
открываемое. Именно это обстоятельство, по мнению Латура, мешает человеку быть до конца объективным. Характерной чертой
объектов изучения биологии является борьба за
Подобная борьба, как подчеркивал представитель постпозитивизма
С. Тулмин, имеет место и в науке между альтернативными теориями
и гипотезами. Если сторонники традиционной философии проводили различие между способом существования (объектами) и способом референции (знанием), то Латур и то, и другое объединяет в
рамках единого способа существования. Иными словами, знание
добавляется к миру. Способ существования – это вектор, оказывающий влияние как на мир идей, так и на мир вещей.
объективного знания выступает заложенное в природе человека
любопытство и что открытие нового – это неожиданный способ
удовлетворения подобного любопытства. Следуя за Джеймсом, Латур повторяет
континуальный процесс. Стоит разорвать цепь, и субъекту трудно
оценивать объективность того или иного знания. Вместо вопроса,
соответствует ли данное утверждение реальному положению вещей, Латур задается вопросом: соответствует ли данное утверждение непрерывной цепи опыта? Используя концепцию «коллективного мышления» Л. Флека (147), Латур
движется не от мышления к объекту, а от смутного к направленному восприятию через множество промежуточных ступеней. Восприятие в науке «направлено» лишь в том случае, когда оно «раз-
в распоряжении ученых, тем более интересная, живая, объек-
подобного примера,
существование.
Латур не разделяет представление о том, что источником
, что познание – это не перерывы постепенности, а
указывает, что познание
160