Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Пол как социальный феномен феминизм и западная философия. Монография
.pdf
Деконструкция классического диалога: тело и власть
151
ностью» Другого ведет к формированию садистской установки. Садист стремится не просто к тому, чтобы подавить свободу, но к тому, чтобы заставить эту свободу отождествиться с истязаемой пло-
273
тью
. Но садизм терпит крах, когда цель почти достигнута: плоть
ускользает – ее метаморфозы сами по себе, без отнесения к субъетности Другого, не имеют смысла. Это почва для возникновения тревоги – очевидного признака краха желания, в котором стремятся к
плоти как «воплощению» свободы (субъектности) Другого. В конечном счете терпящее крах
желание возвращает субъекта к любви, а
она, в свою очередь, иллюзорна и терпит крах.
Таким образом, первоначальное отношение к Другому основано
на установке любви и на сексуальной установке
274
. Другие установ-
ки (жалость, восхищение, отвращение, зависть, признательность)
содержат в себе любовь и желание. Сексуальность и любовь интегрированы во все отношения с Другим и представляют собой бесконечное движение от Другого-объекта к Другому-субъекту и обратно.
Невозможно занять твердую установку по отношению к Другому
либо как к субъекту,
либо как к объекту. Отношения с Другим представляют собой колебания, круг, вечное возвращение постольку,
поскольку мы «преследуем невозможный идеал восприятия его
свободы и его объективности»
275
.
Итак, любовь и сексуальность – это специфические взаимодействия телесных, эмпирических, фактических индивидов, осуществляемые «под условиями» трансцендентального проектирования
субъективности. Любовь и сексуальность живут смертью друг друга: они в равной степени пропитаны иллюзиями и никогда не достигают полноты и завершения. С самого начала каждое из этих
отношений содержит в
себе интенцию к саморазрушению и, умирая, передает «эстафету» другому. Сартровское понимание любви
и сексуальности близко тому, что в метафизическом и натуралистическом проекте описывается как симулякр. И любовь, и сексу-
альность в своем стремлении достичь иллюзорной цели порождают
любовные и сексуальные (обманные) отношения партнеров, якобы
273
Там же. – С. 419.
274
Сартр указывает и на существование третьей первоначальной уста-
новки – ненависти.
275
Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. –
С. 421.
152
ГЛАВА 4. ПОЛ И СЕКСУАЛЬНОСТЬ КАК КОММУНИКАТИВНЫЕ ФЕНОМЕНЫ
сохраняющие каждого как субъекта в любовной игре. Симулякры в
любви есть реальность иллюзий единения. В сексуальных отношениях симулякры формируются благодаря восприятию Другого как
плоти. Это, по сути, отношения к частичным телесным объектам,
не принадлежащим субъективности Другого, а лишь имитирующим
эту субъективность. В этих отношениях индивиды только кажутся
полноценными субъектами, но
на самом деле, в реальных отноше-
ниях, таковыми не являются.
Ни любовь, ни секс не в силах воспроизводить полноту свободной человеческой субъективности, однако же только в этих отношениях эта субъективность и может продуцировать себя самое.
Такая двойственность поддерживается языком, представляющим
индивида в качестве субъекта и объекта
276
. План субъект-объ-
ектных, уничтожающих свободу отношений столь тесно переплетается с субъект-субъектным планом, предполагающим трансценденцию каждой стороны взаимодействия, что в действительности
полнота трансценденции каждого неосуществима – неизбежно «соскальзывание» к отношениям господства и подчинения (садистским и мазохистским). Между тем поддержание этих властных отношений разрушительно не только
для субъектности каждой из
сторон, но для самих же этих отношений. Властные отношения, если они доминируют в любовно-сексуальных взаимодействиях, в
конечном счете разрушают и любовь, и секс. Можно сказать, что,
согласно Сартру, этих отношений избежать нельзя, но само их
неизбежное продуцирование гибельно для любовных и сексуальных взаимодействий.
Концепцию
Сартра можно рассматривать как попытку декон-
струировать классический диалог: представить коммуникацию как
«вбирающую» в себя телесное начало, освободить ее от ограничений, налагаемых рациональной рефлексией, ввести симулякр в саму
сердцевину взаимоотношений индивидов и определить власть как
неизбежные «спутники» любви и секса. Заслуга Сартра в том, что в
своей концепции он
отчетливо продемонстрировал неизбежность
введения в теоретический анализ феномена власти, в ходе концептуали-
276
«Проблема языка в точности параллельна проблеме тела, и описа-
ния, пригодные в одном случае, годятся и в другом» (Ж.-П. Сартр. Первичное отношение к другому: любовь, язык, мазохизм // Проблема человека в западной философии. – С. 221).
Деконструкция классического диалога: тело и власть
153
зации телесности в качестве обязательной компоненты сексуального и
любовного взаимодействия.
Попытка радикальной деконструкции классического диалога
предпринималась неоднократно и до, и после Сартра. Первым «деконструктором» явился, по-видимому, сам Платон. Так, во всяком
случае, считает Ю. Кристева, показывающая, что в классической
диалектической беседе содержится альтернативная (недиалектическая) модель диалогового взаимодействия
277
. Переосмысление роли
телесного в диалоге связано с именем М. Бахтина. Как известно,
Бахтин предложил оригинальную и допускающую различные интерпретации трактовку телесного, а также внес свою лепту в концептуализацию любви как диалога.
Многочисленность публикаций и противоречивость интерпретаций творчества
278
Бахтина не позволяют произвести даже крат-
кий специальный обзор бахтиноведения. Тем не менее необходимо
отметить, что существуют, по крайней мере, две альтернативные
трактовки идей Бахтина. Работами Бахтина вдохновляются как
сторонники классической (интерсубъективной) концепции диалога, так и ее противники. Обратим внимание на то, что в исследованиях полифонии литературных текстов,
диалога и карнавала,
предпринятых Бахтиным, утверждается новый подход к изучению
социума как семиотической реальности. Не текст обозначает и (или)
сообщает о реальности, но реальность есть текст со своими семиотическими кодами. Логические и предметно-смысловые отношения, чтобы стать диалогическими, должны войти в другую сферу
бытия – стать словом. Предтеча
современных постмодернистских
трактовок Бахтин пытается «ввести» телесное в пространстве текста
и концептуализировать с помощью понятий речи, диалога. Как замечает Кристева, понятие «речи» у Бахтина соответствует тому явлению, которое Бенвенист обозначил как дискурс, имя в виду
«язык, практикуемый индивидом». Вместе с тем для Бахтина
диалог – «это не только язык,
письмо, в котором прочитывается голос другого…»
практикуемый субъектом, это еще и
279
.
277
Кристева Ю. Бахтин, слово, диалог, роман // Вестник Московского
университета. – Сер. 9. Филология. – 1995. – № 1. – С. 114–115.
278
См., например: Махлин В.Л. Бахтин и Запад (Опыт обзорной ориен-
тации) // Вопр. философии. – 1993. – № 1. – С. 94–114.
279
Кристева Ю. Бахтин, слово, диалог, роман. – С. 102.
154
ГЛАВА 4. ПОЛ И СЕКСУАЛЬНОСТЬ КАК КОММУНИКАТИВНЫЕ ФЕНОМЕНЫ
Творчество Бахтина позволяет рассматривать литературный
текст как особого рода дискурсивную реальность, сопоставляя его с
другими текстовыми (дискурсивными) реалиями. Важнейшее открытие Бахтина открытие специфической реальности карнавала.
Эта реальность сопоставима с литературным текстом (мениппеей).
Их сближает то, что и то и другое существует как особого рода дискурс (дискурсивная практика –
речь и письмо), вбирающий в себя
первичные, не регламентированные разумом и властью, не организованные в структуры и системы влечения, желания, импульсы, сопровождающие человека на протяжении всей его жизни как живое,
телесное существо. Бахтин раздвигает текст, чтобы «впустить» в
диалог то, что в проекте интерсубъективности подвергалось маргинализации. В
карнавале чувственно-аффективное, телесное
утверждает себя как непосредственно жизненное. Однако следует
помнить, что речь идет о специфическом тексте, развернутом в
особых пространственно-временных координатах в карнавальном
действе. В карнавале нерегламентированная жизнь тела, отсутствие
или переворачивание правил телесных отправлений, оказывается
лишь игрой – особым, специфическим, ограниченным во времени
и пространстве и протекающим
по определенным правилам пред-
ставлением. Такое представление, по мысли Бахтина, оживляет
жизнь, впуская в нее здоровое начало, дающее полноту мысли, слову, образу, реальному действию. Телесное, которому дан простор в
карнавальном действе, несет положительный жизненный импульс,
заключенный в естественном («здоровом») основании жизни. Карнавал у Бахтина – своеобразный способ маргинализации всего
безмерного, разрушительного, опасного для жизни через имитацию.
Ведь то, что смертоносно, – лишь имитация, игра обратимости, перехода от жизнеутверждающего к игре в смертоносное и от сыгранного смертельно опасного к здоровому жизненному началу.
Можно сказать, что в теории Бахтина предусмотрена концептуализация социального бытия телесного как симулякра в специфическом,
карнавальном
взаимодействии, где главенству телесного отводится
особая социальная (карнавальная) ниша.
Бахтин делает попытку избежать двух вещей: сведения всего
многообразия человеческой самости к рефлектирующему, рациональному началу и обезличивания, деиндивидуализации человече-
Деконструкция классического диалога: тело и власть
155
ского Я. В «Философии поступка» Бахтин проводит грань между
трактовкой человека в научных и философских «гносеологизированных» концепциях и «феноменологией поступка», где учтены
ценностные, эмоционально-волевые «тона» мышления и действия
индивидуальности. Подчеркивая многообразие «активно-ответственного» отношения к миру в мысли, чувстве, слове, деле, Бахтин
пишет о любви как важнейшей
составляющей архитектоники по-
ступка: мир «и мыслится, и видится, и любится» из того ценностно-
го центра, которым является каждый человек. Предлагается такая
модель интерсубъективности, которая подразумевает возможность
единения с Другим при условии сохранения индивидуальностей.
Множественность неповторимых личных миров создает единое
событие (например, событие любви), где нет основополагающей истины,
но есть «правота» каждого неповторимого участника события.
Любовные взаимодействия конституируются конкретными, различающимися Я и Ты и скрепляются индивидуальной ответственностью
любящего и любимого. Единый план поступков каждого участника
определяется нравственным, ответственным выбором. Ответственность предполагает учет всех факторов выбора, и это создает единый и
единственный смысловой контекст поступка. Ответственность зиждется
на
сознательном, рефлексивном отношении к своему выбору. Отвергая возможные обвинения в иррационализме, Бахтин утверждает, что
поступок в его целостности больше чем рационален – он ответствен.
Это означает, что «взятый изнутри», с точки зрения самого поступающего, ответственно поступающий «ясно и отчетливо» видит
правильность своего выбора. В основе любви, по Бахтину, лежит
нечто
вроде разумной интуиции всегда конкретное, интуитивно-рефлексивное ответственное отношение к Другому и к самому себе.
Схема любви как этического отношения, предложенная Бахтиным, на наш взгляд, не вписывается в классическую диалогическую
концепцию. Но и назвать ее постмодернистской, т. е. построенной
на принципе различия, который не предусматривает никакого
основания, метафизического или трансцендентального единства,
формирующего целостность, тоже не представляется возможным.
Бахтинская схема интерсубъективности скорее ближе к феноменологической модели: она подразумевает дерационализацию и индивидуализацию (фактичность) человеческого бытия. Однако, и тому
и другому поставлен предел некоей трансцендентальной этической
156
ГЛАВА 4. ПОЛ И СЕКСУАЛЬНОСТЬ КАК КОММУНИКАТИВНЫЕ ФЕНОМЕНЫ
(непременно позитивной) мотивацией действий субъекта. Средствами такого этически позитивного трансцендентирования выступают речь, диалог: слово не только обозначает предмет, но выражает ценностное отношение к предмету.
Вместе с тем бахтинский диалог поддается прочтению, выходящему за пределы феноменологических интерпретаций в постмодернистский дискурс. В этом плане весьма перспективной
оказалась
идея о «полифонии». «Полифония» предполагает множество участников: различных индивидов в их изначальном, телесном бытии, заявляющих о себе в коммуникации карнавального
типа. Вторжение различных, обладающих телами индивидов в
семиотическое пространство «подрывает» стабильность и определенность диалоговой коммуникации, делает ее «амбивалентной»
и неличностной. Ю. Кристева читает М. Бахтина с позиций
методологических установок философии различия. Утверждая, что
диалогизм является принципом любого высказывания, казалось
бы, вопреки Бахтину, но все же вслед за ним, Кристева по-новому
читает Платона. Она интерпретирует сократические диалоги таким образом, что в них слово (речь), с одной стороны, и человек и
его деятельность с другой, рассматриваются
как «одно и то же».
В эпоху Сократа еще не завершилось разграничение слова как
действия и образа как репрезентации, замечает Кристева. Поэтому диалог является «искусством воплощения фантазма, взаимоотнесенных знаков». Субъект речи находится в исключительной ситуации, провоцирующей диалог (Сократ в ситуации суда и
ожидания смерти), когда «речь, соизмеряясь
с чужой речью, со-
прикасается со смертью, и этот диалог выводит личность из иг-
280
ры»
. В диалоге, где речь и действие совпадают, куда вовлечены
тела, бытие которых непосредственно сопряжено со смертью,
личность отсутствует. Иными словами, становится очевидной
фактичность, случайность бытия индивида и неподвластность ситуации индивидуальному разуму. В самом деле, умный, убедительный, логичный, полемизирующий Сократ – вот одно измерение диалога, где личность и диалектическая
логика имеют
значение и смысл. Тела, взаимодействия которых не просто репре-
280
Кристева. Ю. Бахтин, слово, диалог, роман. – С. 115.
Деконструкция классического диалога: тело и власть
157
зентированы речью, а есть сама эта речь, вбирают в себя смертоносные импульсы и увлекают участников в игру смертью. Это
другое, не менее реальное, чем первое, измерение диалога.
В этой игре и разум, и личность не имеют верховной власти и,
возможно, лишены власти вообще. Другое измерение диалога
представляет власть языка (дискурса
), в пространстве которого
разыгрывается карта жизни и смерти.
К каким же выводам приходит Кристева? В практике карнавала,
полифонического романа, мениппеи господствует двоичная структура, делающая слово, речь (письмо) амбивалентными, бессвязными, отвергающими бога, авторитет и социальный закон
281
. Моноло-
гичиность отождествляется с порядком, законом, моральным
запретом и с соответствующей этим функциям реализацией репрезентирующей роли языка. В диалоге язык ускользает из-под власти
линейности (закона) и обретает жизнь в измерении глубины, обнаруживающем лежащее в основе языка бессознательное – секс и
смерть
282
. Между ними и возникает карнавальный диалог: «верх и
низ, рождение и агония, пища и экскременты, хвала и брань, смех и
слезы»
283
. Логику этого диалога не следует путать с гегелевской
диалектикой. Она включает в себя разрывы, аналогии, «неисключающие» оппозиции. Этот диалог, вовлекающий в свое пространство бессознательное, требует особой техники для своего описания.
И, наконец, карнавал ликвидирует субъекта как личность. «Участник карнавала – исполнитель и зритель одновременно; он утрачивает личностное
самосознание и, пройдя через точку «ноль» карнавальной активности, раздваивается – становится субъектом зрелища
и объектом действа»
284
.
Таким образом, интерсубъективные отношения благодаря се-
миотическому пространству, в которое «втянуто» телесное (сексу-
281
Кристева отмечает, что существует тенденция преуменьшить смер-
тоносную, циническую, революционную сторону карнавала, рассматривать его как пародирование, цементирующее закон. Она указывает на серьезность карнавального смеха, когда смех становится революцией, и
считает, что именно на такой трактовке карнавала настаивал Бахтин (Там
же. – С. 113).
282
283
284
Там же. – С. 112.
Там же.
Там же.
158
альное) измерение человеческой жизни, по сути, не являются взаимодействием автономных субъектов и не регулируются мыслью,
логикой разума или этической, основанной на разуме норме. В амбивалентном диалоге (т. е. диалоге, который разворачивается не
только в рациональном плане, но и в плане бессознательных телесных импульсов) существенно ограничена власть основанного
разуме Закона, регулирующего эти отношения извне. Во внутреннем пространстве амбивалентного диалога не наделен властью и
говорящий субъект как носитель рационального и морального
начала. Ведь говорит не только он – от его имени говорит стихия
бессознательных импульсов, влечений, желаний; говорит телесное – то, что не может быть до конца осознано и
разумом. Власть бессознательного это заявляющее о себе телесное.
Оно не только «вторгается» в область рациональной дискурсии,
бытия индивидов, подвластного разуму, но и обретает власть, низвергая полномочия разума и основанной на нем морали. Власть
бессознательного и бессознательное власти – так заявляет о себе телесное бытие индивидов.
ГЛАВА 4. ПОЛ И СЕКСУАЛЬНОСТЬ КАК КОММУНИКАТИВНЫЕ ФЕНОМЕНЫ
на
репрезентировано
ПОЛ И СЕКСУАЛЬНОСТЬ
В МИКРОСОЦИАЛЬНЫХ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯХ
Благодаря З. Фрейду, а также его многочисленным последователям и критикам, телесные импульсы, стремления, влечения, желания были представлены в теории как реальность дискурса, одновременно скрывающая и выражающая структуры, архетипы,
конфигурации потоков желания. Проблема заключалась в том,
чтобы описать различные коммуникативные механизмы производства желания – и в потоках бессознательного, и
оформленных, институализированных отношениях полов в
социуме. Постструктуралисты в качестве таких механизмов рассматривают различные типы коммуникаций, действующих в семиотизированных практиках производства желания, концептуализируя социальное как телесно-бестелесную, чувственно-сверхчувственную реальность. Социальное трактуется как дискурсивное
(семиотическое) событие, а событие-дискурс – как материальный
эффект. Фуко называет предлагаемое
им понимание события
в нормативно
Пол и сексуальность в микросоциальных взаимодействиях
159
«материализмом бестелесного». «Конечно, событие – это не субстанция и не акциденция, не качество и не процесс; конечно же событие – не из порядка тел. И, однако, оно вовсе не является нематериальным; именно на уровне материальности оно всегда
производит эффект или является эффектом… Вовсе не являясь
действием или свойством тела,
риальной дисперсии и внутри ее»
оно происходит как эффект мате-
285
. Делеза тоже интересуют собы-
тия, втягивающие в себя тела, но обладающие «минимумом» телесности. Делез вместе с Гваттари попытались представить социальное
тело («социус») как поток мощных бессознательных импульсов массовых процессов. Тело рассматривается как то, что живет вне организма («тело без органов»), как социальное бытие изменяющихся
аффектов (желаний), а
язык как важнейшее средство их социальной «записи». Эта запись вторгается в область рациональной дискурсии, пронизывает ее по множественным пересекающимся линиям и разрастается в ризоматические «клубни». Что касается
нормированных, дисциплинированных, институализированных
человеческих тел, то их упорядоченность оказывается формой существующих рядом и вместе, в союзе и в борьбе
с бессозательным
потоком телесных импульсов.
Что представляют собой коммуникативные механизмы производства желания, в каких взаимодействиях они формируются? Что
значит быть «телом без органов», существовать в ризоматичеких переплетениях и при этом быть Я, обладающим телом, которое подвергается воздействиям дисциплинирующих и нормализующих
социальных машин? Какого рода взаимодействия (коммуникации)
имманентны
потоку становления и как оформляется этот поток в
относительно стабильные, иерархизированные структуры социальных отношений?
В потоках желания Делез и Гваттари открывают действие «ритурнелей». Производительное и позитивное желание утверждает
себя благодаря механизму различения и повторения («ритурнели»). Этот механизм имеет предметные «валентности» и семиотические «коды». В плане предметном
«ритурнель» осуществима че-
285
Фуко М. Порядок дискурса // Фуко М. Воля к истине: по ту сторону
знания, власти и сексуальности. – С. 82.
160
ГЛАВА 4. ПОЛ И СЕКСУАЛЬНОСТЬ КАК КОММУНИКАТИВНЫЕ ФЕНОМЕНЫ
рез приобретение дополнительной валентности: нечто становится
другим, повторяет себя как то, что отличается от повторяемого. Пол
изначально принадлежат миру дочеловеческой природы. «Растительный пол» живет в коммуникации, происходящей по типу вза-
286
имодействия «осы и орхидеи»
. Такая «транзитивная» коммуни-
кация названа Я. Свирским «коммуникацией инфекционного
типа». Речь идет о встрече двух различных становлений – растительного и животного. Механизм этих становлений есть «перехват
кода, прибавочная стоимость кода, возрастание валентности». Каждое из этих становлений обеспечивает детерриториализацию одного и территориализацию другого, оба вида становления следуют
друг за
другом и сменяют друг друга. «Нет ни имитации, ни подобия, но лишь столкновение двух гетерогенных рядов на линии
ускользания, представляющей собой совместную ризому, которая
больше не может быть приписана или подчинена чему бы то ни
287
было значимому…»
.
Процесс приобретения «дополнительной» валентности осуществляется в плане производства означающих. Уже Лакан показал, что желание есть продукт коммуникации, а объект желания
означивается как «желание Другого». Как пишет Лакан, это «родовое свойство» можно наблюдать в общении маленьких детей,
когда ребенок, побивший другого, вполне может сказать, что другой побил
буквальном смысле слова
его. Он при этом не обманывает он и есть другой в
288
. Желающий человеческий субъект
строится вокруг центра, где находится Другой, и то, что субъект
встречает в объекте прежде всего, – это «объект в качестве объекта
желания другого»
289
. В коммуникации индивидов Другой благода-
ря языку выступает как означающее, которое множественно и амби-
валентно. Можно сказать, что объект желания в своей тотальности
в качестве означаемого есть совокупность соперничающих Других.
286
Орхидеи обладают как мужскими, так и женскими половыми при-
знаками; для оплодотворения они нуждаются в перекрестном опылении.
287
Делез Ж. Гваттари Ф. Ризома // Философия эпохи постмодерна. –
С. 15.
288
Лакан Ж. Психоз и другой //Метафизические исследования. – Вып.
14. – С. 213.
289
Там же.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]