Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Национализм. Пять путей к современности
.pdf
281Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
естественную смертность, представляется небеспочвенным оценить количество
этих людей во второй половине XVIII в. в 100 000 человек [33]. Эта цифра пренебрежимо мала в сравнении с 20 млн населением Германии в 1800 г., но вполне
сопоставима с численностью дворян, оцениваемых по максимуму в 2% населения [34]. Эти 100 000 университетски образованных простолюдинов вместе с их
семьями и составили «класс образованных»,
Bildungsbürgertum.
В социальной иерархии немецкого общества Bildungsbürgertum в целом стоял
выше среднего класса. В последнем Kleiderordnung (законе о расходах)*, изданном во Франкфурте-на-Майне в 1731 г., городское население делилось на пять
классов. Доктора права, и особенно медицины, были объединены с аристократами и прочими дворянами в первом, наиболее престижном из них [35]. По
общему признанию в середине XVIII в. статус юристов, прежде всего выходцев
из лучших и богатейших фамилий, был выше теологов и философов. Но под
влиянием Aufklärung и переориентации образования, уделявшего все большее
внимание внутренней культуре, уважительное отношение к получившим университетские степени стало более ровным. Философы, пожалуй, выиграли от
этого больше остальных (престиж философской степени вырос больше прочих).
В читальных клубах, получивших распространение с 1780-х гг. образованные
люди «терлись» вместе с дворянами, и академическая степень как таковая, как
позднее заметила мадам де Сталь, «давала пропуск» в общество [36]. Образование было путем наверх.
Для первого поколения незнатных выпускников и слушателей включение в
Bildungsbürgertum означало переход в более высокий класс и было очень пре-
стижным. Во второй половине XVIII в. класс образованных, однако, уже сам
себя воспроизводил, многие студенты приходили из семей Bildungsbürger.
Польза университетского образования для них снижалась. В то же время рост
уважения к учебе как таковой и особенно к гуманитарным наукам, не ориентированным профессионально, усилил чувство собственного достоинства у
образованных людей, ожидавших к тому времени большего почтения к себе
со стороны широких слоев общества. Но общество не считалось с ними в той
мере, чтобы они почувствовали удовлетворение. Чаще им отказывали в доступе в высшие круги и ни на секунду не давали забыть о своем происхождении.
Название нового класса само по себе подразумевало связь с простонародьем.
Когда французские и русские интеллектуалы одинаково гордо говорили о себе,
как об аристократах духа, т.е. альтернативных аристократах, в Германии образованную буржуазию называли альтернативным средним классом. Bildungs-
идентифицировались с аристократией, которая не смешивалась с ними,
bürger
презирали буржуазию, с которой были неразрывно связаны. Вознесенные над
участью простонародья, они тем не менее оставались низшим классом и были
недовольны своим положением в обществе. Они тоже стали жертвами статусной несообразности.
Это разочарование интеллектуалов обострилось из-за положения обученных
безработных, которых к концу XVIII в. среди них становилось все больше. Аура
моральной высоты, окружавшая знание для его же пользы, имела свои преиму-
*
Правила о ношении одежды. — Прим. перев.
282 Глава 4
щества для интеллектуалов из среднего класса, но не могла предоставить более
полезные для них знания. Их образование оставалось серьезно ориентированным на карьеру. Свободные профессии еще не находили должного применения
в Германии, и студенты из среднего класса видели целью своих штудий главным
образом карьеру на юридическом или административном поприще, на гражданской или церковной службе или в университетском преподавании. Возможности,
открытые
их квалификации, — к концу века уменьшились из-за возросшего соперничества с дворянством. Это соперничество было особенно сильным в администрации, где должностей было меньше, а на добрую треть лучших мест претендовали
кандидаты-дворяне [37]. Процентное соотношение чиновников-дворян выросло с 37,8% между 1770—1786 гг. до 45,23% между 1786—1806 гг., создав, согласно
Бруншвигу, впечатление небольшой феодальной реакции. Юриспруденция,
наоборот, была почти монополизирована представителями среднего класса с
университетским образованием. Однако и там кандидаты-дворяне успешно
боролись за лучшие места: их процентное соотношение было чуть больше 10%
на низших должностях, доходя до трети на высших. Berlinische Monattschift в
1788 г. оценивал: «Число молодых людей, ищущих места на гражданской службе, так велико, что все администрации переполнены. Если сравнить их количество с числом мест, которые даже в случае эпидемии со смертельными исходами,
похоже, не освободятся, то можно заметить, что нет никакой надежды устроить
большинство из них хоть каким-нибудь образом, и это никак не связано с жертвами, которые от них потребовала учеба» [38]. Ни у кого не было гарантии, что
он просочится через это бутылочное горлышко, а кроме того, потом их ожидали
дальнейшие трудности: чиновник из среднего класса должен был приготовиться
к долгому ожиданию и не мог даже помыслить выдвинуть себя ранее 27-летнего
возраста.
Путь на церковную должность был, пожалуй, еще труднее, даже при том, что
знать считала церковную карьеру абсолютно непривлекательной, и теологи из
среднего класса соперничали только друг с другом. Теологические факультеты
продолжали привлекать массы беднейших студентов из среднего класса, поскольку там платили стипендию, а экзамен перед консисторией был бесплатным,
в отличие от экзаменов на гражданскую службу. В то же время церковь могла
принять лишь меньшую часть претендентов: среднегодовое число церковных
должностей в Пруссии за период между 1786—1805 гг. было всего 278 при общем
числе 584. Но в одном 1786 г. на теологическом факультете в Галле училось 800
студентов (из 1156 во всем университете). По всей Германии кандидаты-теологи в ожидании светлого будущего шли в учителя к дворянским детям. Только в
Дрездене они составляли более 20% городского населения. В 1785 г. репортер
писал: «Они целыми днями спешат из дома в дом и едва ли от своих уроков имеют достаточно денег, влача жалкое существование. Все они истощены, бледны,
больны и достигли сорокалетнего возраста, не дождавшись, пока консистория
сжалится над ними и даст им средства к существованию» [39].
Ну и, наконец, преподавание в университете могло поддержать лишь незначительное меньшинство самых талантливых, а потому удачливых. В 1758 г. во всех
немецких университетах, за исключением Австрии, было 244 профессора. Их чис-
Bildungsbürger на гражданской службе — на уровне, соответствующем
283Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
ло возросло до 658 в 1796 г. и, возможно, еще большее количество стояло в очередях на случай Extraordinarien [40]. Университеты не могли принять излишек выпущенных ими же интеллектуалов и, оставленные без внимания, те должны были
изыскивать нечто поддерживающее в тяжелую минуту и вселяющее энергию.
Безработные академики сформировали армию «не имеющих определенного
места», «свободно перетекающих» интеллектуалов (эти пришедшие из немецкого термины подходят им не только в прямом значении). Многие из них ушли
на вольные писательские хлеба отчасти оттого, что выбора все равно не было,
а отчасти соблазненные пока еще неиспользованными ресурсами, скрытыми в
печатных изданиях, притягивающими все больше читающей публики произведениями знаменитых английских и французских авторов, и кое-какими заставляющими задуматься идеями, которых мы еще коснемся. В Германии в 1771 г.
насчитывалось 3000 писателей, а в 1800 г. — 10 650 [41]. Если они видели в своей
профессии способа избежать нужды, то они ошибались. Дворы и дворяне, за
небольшим исключением, покровительствовали французской литературе. И
жизнь за счет неразвитого рынка была какой угодно, только не легкой. «Полчища голодающих поэтов с каждым днем множатся, — писал Виланд (Wieland) в
Der teutsche Merkur в 1776 г., — последствия… — это голодная смерть. В них усиливаются мрачные настроения, они сочиняют сатиры против князей, не стремящихся подражать Августу и не ведущих себя, подобно богатым покровителям
поэтов, всегда ожидающим последних с яствами на домашнем столе».
Виланд, родившийся в 1733 г., был из числа первых немецких интеллектуалов, попытавшийся жить на доходы от профессиональной литературной
деятельно сти. Будучи одним из самых успешных писателей своего времени, он
был не во всем успешен и подрабатывал клерком в Биберахе, профессором в Эрфурте и, наконец, наставником веймарских князей. Было, разумеется, удачей,
что ему предлагали все эти места, и этому он был обязан своей славе. Но многие
из его более молодых соотечественников вступали на непроторенную дорогу
литературной борьбы в надежде, что она приведет их к прибыльному, высокому
и безопасному официальному положению. Современник Виланда, другой знаменитый писатель Лессинг стал придворным библиотекарем в Вольфенбюттеле.
За два года до получения этой должности он в 1768 г. писал своему брату, мечтавшему стать писателем: «Последуй моему братскому совету и откажись от планов жить за счет писаний. Подумай о том, чтобы стать секретарем или получить
работу где-нибудь на факультете. Это единственный путь избежать голода».
Такие мнения первого поколения немецких писателей оповещали об истинном положении вещей поколения, пришедшие через 20—30 лет. В 1791 г. Шиллер
на основании своего опыта заключил, что «немецкий литературный мир пока не
в состоянии удовлетворить строгим требованиям искусства и одновременно обеспечить ему минимальную поддержку» [42]. Писатели в конце века одинаково оценивали ситуацию, хотя различие интонаций примечательно. В 1799 г. Вильгельм
Шлегель сравнивал ситуацию с писателями у себя в стране и во Франции: «Дюкло
отметил, что существует всего несколько заслуживающих внимания книг, написанных профессиональными литераторами. К этому тезису во Франции долго относились с уважением. Там писатель считался никем, если был только писателем.
Даже сегодня это предубеждение обнаруживается повсеместно. Писательское за-
284 Глава 4
нятие, в зависимости от точки зрения — это клеймо, самооправдание, работа для
ослов, ремесленников, искусство или добродетель» [43].
Заработки даже знаменитых писателей были скудными. И хотя оплата постоянно росла, они никогда не составляли нормальных сумм и были несравнимы с
доходами столь же известных английских и французских писателей. Поговаривали, что сэр Вальтер Скотт за три года заработал литературным трудом больше, чем Гете, без сомнения самый знаменитый писатель Германии того века, за
всю его весьма долгую жизнь [44]. Под защитой своего Веймарского дома Гете
вспоминал: «Немецкие поэты не имели никаких преимуществ среди сограждан.
У них не было ни поддержки, ни положения, если только у них не находилось
другой подходящей работы; и поэтому, когда появлялся талант, он мог как
удостоиться чести, так и навлечь на себя позор. Бедный сын земли, наделенный
духовностью и даром, вынужден ползти всю свою тягостную жизнь и под давлением сиюминутных нужд расточать дары, случайно доставшиеся ему от муз…
поэт… входит в мир на наиболее грустном этапе рабства, как шут и паразит, поэтому и в литературе, и на жизненном поприще он являет собой образ человека,
которого каждый может так просто оскорбить».
Некоторым образом эта ситуация была результатом отсутствия авторского
права: широко распространенное пиратство, т.е. перепечатка хорошо расходящихся произведений в дешевых изданиях без согласия автора, делала издателей
несговорчивыми при принятии на себя обязательств по опубликованию произведений с неясными перспективами продаж и прибылей. Этому также способствовало их нежелание делиться доходами с авторами. Любопытно, что это делалось с одобрения авторов. «Результат поэтического труда, — вспоминал Гете
в Dichtung und Wahrheit, немного противореча собственной приведенной выше
оценке положения писателей, — выглядел, как нечто священное, и поэтому
принятие любого вознаграждения должно было бы рассматриваться почти как
симония. Авторы… которые в добавление к их таланту были уважаемы и почитаемы публикой как люди высокой морали с определенным интеллектуальным
уровнем, уже чувствовали себя награжденными за свой успешный труд: издатели были вполне удовлетворены своей второй ролью и высокими доходами…и,
таким образом, все заняли свои места в замечательном равновесии» [45].
Взгляд на литературу как на занятие людей, могущих себе позволить не получать за это деньги, был присущ дворянам, уже занимавшим некоторое положение, тем, кто мог выбирать такой род деятельности без умаления себя. Таким
образом, высокая вероятность не иметь высокие заработки служила тому, что
литература становилась все привлекательнее для выпускников университетов,
которым нравилось считать оплату земных трудов ниже своего достоинства. Некоторые уважаемые авторы в середине XVIII в., такие, как, например, Кристиан
Фюртенготт Геллерт (
день ги за свои сочинения. Но на них оказывалось сильное давление и, как бы
им ни хотелось думать иначе, им приходилось зарабатывать на жизнь, а литература была для многих из них единственным средством заработка.
Когда в 1770-е гг. читательский рынок начал расширяться, большое число
писателей пожелало пересмотреть интеллектуальный труд таким образом, чтобы оплата его стала предсказуемой, законной и адекватной. Мысль Клопштока,
Christian Fürhtegott Gellert), вообще не хотели получать
285Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
высказанная в Deutsche Gelehrtenrepublik в 1772 г., была одной из тех, которая
выражала изменившееся отношение и растущее нежелание немецких писателей
принять жребий «честной бедности». Заслуженный поэт предлагал обойтись без
услуг издателей-дилеров и собрать деньги на финансирование и распространение
изданий, прибыль от которых пошла бы автору напрямую. Появление первой и
единственной части Gelehrtenrepublik было следствием затянувшихся дебатов о
природе книги, которые сосредоточились на проблеме правомочности: считать
литературный продукт собственностью автора, раз уж он требует за него материальное вознаграждение. Многие выдающиеся авторы того времени, например
Кант и Фихте, приняли участие в дискуссии и доказывали, что такие требования
вполне законны. Хотя, требуя платить за их работу, немецкие писатели тем не менее подчеркивали, что их труд — особый, возвышенный, так сказать, «благородный». Идея «гениальности» позволяла им примирить эти две явно несовместимые позиции. Эта идея определяла труд «настоящего» писателя как производное
внутреннего мира автора, всего его творчества, которое не является ремеслом и
продуктом обучения, которое использовало внешние наблюдения, но не зависело
от них. И таким образом, труд настоящего писателя с очевидностью представлял
собой собственность автора, за которую можно было ожидать оплаты [46].
Тяжелое положение интеллектуалов было не только и не столько следствием экономических причин. Унижение из-за нищеты угнетало их сильнее самой
нищеты. Их тяжелое положение было платой за путь наверх. И плата была,
на самом деле, чрезмерной. Надо помнить, что Германия была в этот период
по существу статичным обществом. Это означало, что она была составлена из
определенного числа общественных групп, застывших в своих традиционных
границах, находившихся в определенных, давно установленных взаимоотношениях, неизменно дистанцируясь друг от друга. В этих условиях природа и
опыт пути наверх в корне отличаются от природы и опыта, например Англии
XVI в., где широкие социальные слои находились в постоянном движении и
целые общественные группы перемещались вверх-вниз по иерархической лестнице, изменяя свои границы одновременно со сменой позиций по отношению
к другим, подобно континентам во время древних землетрясений. В Германии
XVIII в. путь наверх был движением исключительно индивидуальным. Возможность достижения желанной цели существовала, но не была никоим образом
гарантирована. Кроме того, достигали цели немногие из рискнувших ступить
на эту дорогу. А в несуществующей промежуточной стране путники находили
одиночество, упадок и отчаяние. Не было никакой надежды, что опыт отведет от
многих из них уныние, человеконенавистничество и горечь.
Больше, чем от чего-либо другого, они страдали от острой социальной несостоятельности, противоречий между самоуважением, возросшим вместе и по
причине получения образования и подкрепленным современными, слишком
хорошо им знакомыми, философскими взглядами и недостатком уважения
со стороны общества, которое упрямо всех ранжировало согласно официальным чинам и титулам. Они не могли примириться с подобным критерием, но
разделение допускали; они питали презрение к тому общественному слою, из
которого вышли сами, и возмущались как дворянством, так и чиновничеством
с высшими слоями буржуазии, куда не могли получить доступ. Bildungsb
ürger
286 Глава 4
не могли стать частью того общества, частью которого стать мечтали. Они не
оспаривали превосходства дворян (хотя их взгляды на причины этого могут показаться вполне академичными: многие, без сомнения, верили Гете, что только
дворяне могут добиться «общего развития» личности, которая и является целью
цивилизации). И они не хотели становиться частью общества, с которым и так
были фактически связаны. «Никто без благосостояния и свободного времени,
не может стать членом «хорошего общества», — писал Кристиан Гарфе (Christian Garve). «Но в обществе крестьян, ремесленников, бродяг, подмастерьев,
лавочников и студентов мы обнаружим, что манеры их грубы или распущенны,
а речь невнятна» [47]. Вот и болтались они между двумя мирами, не имея определенного положения и постоянно агонизируя. И эта общественная изоляция,
страдание из-за нее, ее корни и способы избегнуть ее и не знать бедности — вот
постоянные темы немецкой литературы XVIII в. Что постоянно беспокоило и
делало жизнь мукой, было «чувство человеколюбия, угнетаемое их бюргерским
положением» [48].
Anton Reiser: история пути наверх
Суровые испытания Bildungsbürger начинались не с окончанием университета;
скорее, они начинались с первых шагов, сделанных в этом направлении, из-за
ожидаемой награды и несчастий от их «самосознания и способностей». Как
страдал умный бедный, стремящийся выбраться наверх мальчик в Германии, мы
можем узнать из многочисленных письменных свидетельств, оставленных теми,
кто сам таковым был. Ученый (Gelehrten), естественно, имел склонность к самоанализу и часто, будучи без работы, не находил ничего лучшего, как положить
результаты своего опыта на бумагу. Эти свидетельства, безусловно, надежны,
так как это были автобиографии, романы или театральные пьесы. Они проходили по разряду дневников или личной переписки, а опыт пути наверх излагался
в них по сути сходно. Из какой бы части Германии ни происходили авторы, из
каких бы низших слоев, они разделяли одинаковое положение в обществе и в
равной степени все невзгоды. Возможно, наиболее сильное из этих свидетельств
Anton Reiser. Этот психологический роман является фактически автобиографией, описанием первых 20 лет жизни автора, Карла Филиппа Морица (Carl
Philipp Moritz). Летопись жизни Германии XVIII в. узнавали по этому богатому
и ценному источнику, в свое время книга была очень уважаема современниками автора, восхищались ею не кто-нибудь, а Гете и Шиллер. Описание обстоятельств жизни Антона и его внутреннего развития под давлением этих самых
обстоятельств дают нам хорошую картину лет становления нескольких поколений немецких интеллектуалов. Сухой и бесстрастный, даже скучноватый, стиль,
которым написана эта история, помогает подчеркнуть глубину описываемых
страданий. Отсутствие стилевых красот необходимо, чтобы донести до сознания
точку зрения, скрывающуюся за голыми фактами. Эта не приукрашенная, почти порнографическая откровенность делает чтение книги болезненным: если
заглянуть в такие глубины немыслимых страданий, то в ужасе отшатнешься. И
это всего лишь страдания души.
287Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
Антон — заброшенный ребенок бедных и несчастливых родителей. Отец его,
мелкий ганноверский чиновник, в общем, пиетист, последователь доктрины
Mаdамe Gyuon. В 8 лет отец учит Антона читать; мальчик учится быстро, что привлекает к нему сразу «некоторое внимание родителей, но еще больше родственников». И, поскольку чтение было его единственной радостью, он рано вступает
на путь, ведущий «из естественного мира детей в необыкновенный мир воображения, где его душа входит в гармонию с тысячью радостей жизни, которым другие
могут радоваться всем сердцем». Учения Mаdамe Gyuon были частью его чтения, и
он учится находить утешение в ее гимнах «о благословенном исходе из своего «я»
и о сладостной гибели перед источником всего сущего». У него нет иной радости,
кроме «радости, исполненной слез», а чтобы испытывать ее почаще, изобретает
причины для печали, когда их и близко не было. Он решает подражать житиям
святых, о которых начитался, и скоро достиг такого прогресса на тропе благочестия, что мог беседовать с Господом, который, за неимением у Антона других собеседников, становится единственным другом восьмилетнего мальчика.
Чтение делает Антона амбициозным. В возрасте десяти лет после прочтения
некоего романтического повествования он в течение долгого времени думает о
том, «как сыграть, по меньшей мере, выдающуюся роль в мире». Он думает, что
ученье даст возможность достичь этой цели, и питает «безграничное уважение
ко всем, кто учился и носил черную тужурку, смотря на таких людей почти как
на сверхъестественные существа». Призвание проповедника особенно манит
его: в течение нескольких лет «он не видел ничего благороднее и привлекательнее» этой профессии» [49]. Его посылают к учителю чистописания, а позднее, в
12 лет, в частный латинский класс в городскую классическую среднюю школу.
Он становится первым учеником, но вскоре, через два месяца, должен оставить
школу. Он старается не отстать от своих одноклассников, но не может удержаться на одном с ними уровне, и это несчастье делает из него «дурного» мальчика.
Его отдают в учение в Брунсвик к шляпному мастеру, который бранит его, и
пошла у него жизнь, исполненная физических тягот. Хотя это была еще сносная
жизнь, и лишения регулярно прерываются на еду, сон, воскресный выходной
день и праздники. Другие находят в этом удовольствие, «но романтические
мысли Антона уносят его вместе со своими ритмами в царство гармонии». Он
мечтает о латинской школе и с печалью смотрит на мальчиков, идущих туда и
оттуда. Это и есть неосуществимая мечта, которая мучит его, пока тяжкая жизнь
ученика дает ему кров. Его дух взмывает вверх, когда ему дают черный фартук,
как у других учеников. «Сейчас он выглядел, как человек, начинающий занимать собственное место. Фартук поставил его в один ряд с ему подобными, тогда
как прежде он был одинок» [50].
С тех пор как мастер стал считать его «орудием труда, которое выбрасывается, когда оно приходит в негодность», он вынужден был работать в условиях,
вредных для здоровья. Зимой его руки кровоточат, но даже в этом он находит
источник удовлетворения, поскольку кровоточащие руки дают почувствовать,
что бремя он несет вместе со всеми. Тяжелая работа и стесненное положение в
конце концов доводят Антона до серьезной болезни, но это угнетает его много
меньше, чем ощущение унизительной работы: необходимость нести товар на
спине по многолюдной улице, когда его хозяин идет впереди него.
288 Глава 4
В 14 лет Антона забирают от шляпника и возвращают в Ганновер. Чтобы
остаться, он должен пока посещать школу религиозной направленности и снова
вызывает общее восхищение своими замечательными достижениями. Он открывает своим учителям мечту учиться дальше, и по их рекомендации его обучение
решает оплатить не кто иной, как князь Мекленбург-Стрелитц. Судьба мальчика неожиданно становится объектом всеобщего интереса, и впервые в его жизни
с ним обходились с уважением. Это поддерживает его самооценку и наполняет
его мысли грядущим величием: он уже видит себя проповедником. Вот тут-то и
начинаются настоящие беды.
Учеба оказывается на редкость привлекательной. Широкие области знания лежат перед Райзером; к его фамилии сразу приделывают окончание «ус» — Райзерус, латинское окончание прибавляет чувства собственного достоинства; вдобавок «название средняя школа», распространенное в народе, выражение «средняя
школа для мальчиков», которое он часто слышал, делают его планы ходить туда
все более определенными». Люди соперничают друг с другом за право помочь ему,
еще одно доказательство высокой оценки его образования. Но Антон беден. Ему
отказывают в содержании, а князь выделяет ему Reichstaler (карманные деньги),
но доброжелатели решают сберечь его деньги, и несколько семей из тех же слоев — сапожники, музыканты, повара — сами вызываются бесплатно кормить его
по разу в неделю. Другие дают ему «деньги на пропитание» вместо пропитания,
несколько грошей на завтрак и ужин, на старую одежонку, красный перешитый
солдатский мундир. В результате вместо радости, ожидаемой от учебы, его положение преисполнено горечи «из-за раздавливающего его унижения». Нелепый
мундир выделяет его, «обстоятельство, способствующее в немалой степени упадку
его духа». Все бесплатно кормящие его чувствуют, что они имеют право вдобавок
давать еще и советы. Они учат его быть благодарным за хлеб насущный, и когда
первое волнение от добродетельного поступка и благотворительности прошло,
жалеют о своей поспешности и трясутся над каждым куском. Это унижает и давит, он боится есть, разговаривать, даже кашлянуть. Говоря о затруднительном
положении Антона, Moritz — редкий случай, когда он воздерживается от постоянных поучений, — высказывается так: «Положение самых жалких учеников ремесленников более уважаемо, чем тех из молодых людей, чье обучение зависит от
благотворительности; …если он не способен раболепствовать, с ним случится то
же, что с Райзером: он замкнется, станет подобно Райзеру мизантропом, а главное
наслаждение начнет искать в одиночестве». Он избегает своих одноклассников:
сперва ему кажется, что они стесняются его, а потом они и в самом деле начинают
его презирать. Из-за этого стеснения он начинает себя ненавидеть, это становится
невыносимым. Мориц снова комментирует:
«Доведение до крайней степени стыда, наверно, является одним из самых
печальных чувств. За свою жизнь Райзер испытывал это чувство не однажды:
неоднократно были моменты, когда он чувствовал себя умаленным до последней степени в собственных глазах… Он всегда испытывал глубочайшую симпатию ко всем в его положении. Ему приходилось больше заботиться о сохранении личности от чувства стыда, чем оберегать себя от настоящих несчастий,
ведь стыд казался ему величайшим несчастьем, которое может приключиться…
Стыд — самая сильная из всех эмоций, и удивительно, что он не всегда доводит
289Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
до фатального исхода. Страх выглядеть нелепо был таким ужасным для Райзера,
что он всем бы пожертвовал, лишь бы избавиться от него. Никто глубже него не
мог прочувствовать силу Infelix paupertas, quia ridiculos miseros facit, поскольку
для него быть нелепым казалось величайшим несчастьем на свете» [51].
Постепенно Антон лишается всех своих бесплатных обедов, кроме одного,
у сапожника, и ему намекают, что пора съезжать с квартиры. Он перебирается
в дом ректора школы, где ему дают угол, но ничего кроме. Хотя теперь он немного зарабатывает пением в хоре, этого мало. Он голодает. «Манящие картины будущего» помогают ему сохранять пока прилежание и решимость, и после
всего лишь года пребывания в средней школе его переводят в старший класс.
Но вскоре он уступает перед унизительными обстоятельствами. Отрезанный от
прошлого, он не пристает к настоящему: «он чувствовал, как становится само
собой разумеющимся, что он во всем последний и даже это должен считать
большой честью». Его высмеивают одноклассники, выказывающие ему только
презрение, «которое, далекое от общей иррациональной антипатии, вырастает
из его униженного положения или, как можно подумать, из робкого поведения и короткой куртки». И вот он закрывает глаза на окружающую реальность,
которая так ему противна. Он уходит в себя и чувствует страсть к сцене, которая позволяет ему бежать от реальности. «Он хотел получить мощную роль, в
которой мог бы выразить сильные страсти и перенестись в ряд сменяющихся,
полюбившихся ему эпизодов, не случающихся в нищей и несчастной действительности». Еще он уходит в книги. Чтение становится лекарством, способным
«заглушить чувства до приятного оцепенения»; он «дочитался до того, что залез глубоко в долги… ради чтения забывая …о еде, питье и платье». Мальчик
ощущает «позыв мечтать об ином мире, где он был бы богаче», он подумывает
о самоубийстве, разуверяется в себе и теряет интерес к своей судьбе, будучи занят единственно судьбами героев драм и прочих читаемых им книг. Поскольку
чтение его было в основном печальным, он читает, глотая слезы, и упивается
«сладостью горя», единственной, которую он способен воспринять и которой
все больше наслаждается. Признанного неисправимым, его выгоняют из ректорского дома.
В прочитанном романе он находит историю дворянина, ставшего крестьянином из-за любви к крестьянке, посчитавшего, что самому стать крестьянином
довольно привлекательно. Его мотивы показательны. «Призвание, которое выбирает Райзер, совсем незначительное, ему кажется невозможным опять идти
наверх. Но он получил лучшее, нежели требуется крестьянину, образование, и,
будучи крестьянином, мог бы выделиться из своего класса; а если бы посвятил
себя учебе и имел планы на будущее, то далеко бы от своего класса отстал. Мысль
стать крестьянином стала его руководящей идеей и вытеснила все остальные»
[52]. Но эта новая надежда на лучшее будущее, вполне осуществимая, скоро уходит под воздействием голода, парализовавшего мыслительные способности Антона. Он делит свое жилище с двумя другими молодыми людьми, находящимися
в схожих обстоятельствах, проводя почти все время в постели. Примечательно,
что в книге мы встречаем один за другим типажи в обстоятельствах, чрезвычайно схожих с Райзеровскими; и, конечно, весь рассказ про него, но его история
вовсе не уникальна.
290 Глава 4
После некоторого проведенного так времени, 16-летнему Антону обещают
все простить при условии раскаяния и прекращения «дурного» поведения: а
именно чтения романов и театра. Он перебирается к портному, деля комнату со
многими людьми. Вкусы его меняются: он читает в основном философию и научные труды, выучивает за несколько недель французский. Его унижения продолжаются: в общем, его все равно презирают, и он страдает от нужды. Он сам
себя презирает. «Осознание того, что он отверженный и хуже всех, было таким
же тягостным, как ощущение холода его телом… Он мог бы быть только самим
собой и не мог быть никем другим, его заключили в узкую тюремную камеру
собственного существа — это постепенно довело его до отчаяния».
А потом он открывает Шекспира и «Страдания юного Вертера», появившиеся в тот год. Эти книги дают ему способы переосмысления, а также обретения
чувства собственного достоинства в его невыносимой жизни. «После прочтения
Шекспира он больше не был в душе обычным банальным человеком, вскоре
его душа воспарила над невыносимыми обстоятельствами, которые разрушали
его, всеми насмешками и презрением, сносимыми им, …когда он ощущал себя
измученным, подавленным. Он больше не думал о себе, как о единственном в
целом свете: он начал замечать, что это общая доля человечества. Это придало
более высокое звучание его жалобам…, а чтение Гете и Шекспира подняло его
над обстоятельствами, …он больше не был незначительным жалким созданием,
каким выглядел в глазах других» [53].
Из-за унижений, выпавших на его долю в Ганновере, «непереносимого ощущения, что тебя не замечают» в массе людей, он ненавидит город вообще, как и
все человеческое сообщество, и становится поклонником Природы и уединения.
(У него были проблемы в обществе, отказавшемся измениться. Следует подчеркнуть, что не индустриализация и атомный век вызвали эти антигородские настроения.) Он ищет природы и уединения даже, когда ему уже не надо бежать от
реальности. Ибо судьба внезапно поворачивается к лучшему. Два стихотворения
собственного сочинения, прочитанные им в классе, вызывают к нему такое общее
уважение, что «считавшие, что он никуда не придет, начали думать, что, может
быть, он куда-нибудь в конце концов и доберется». Князь, снова заинтересовавшийся Антоном, жертвует ему новую одежду, а «новый мундир, как он подметил,
поставил его на одну ступень с одноклассниками, от которых он так долго отличался своим драным платьем, придал ему мужество и уверенность и, что особо
примечательно, казалось, обеспечил ему больше уважения, чем прочим». «Тем
не менее Райзер сохранил свой грустный юмор, находя в нем особое удовлетворение». Теперь он — местная знаменитость, и на Антона возлагают обязанность
сочинить и вручить адрес по случаю дня рождения королевы, высочайшая честь
для ученика средней школы. По традиции, его правом и обязанностью было приглашать все дворянство и высших чиновников города лично, и от всех он получает «максимально ободряющие выражения учтивости». Этот неожиданно приобретенный статус дал ему работу — частные уроки — и, таким образом, впервые
настоящий доход. Его бедность становится отныне для него предметом гордости;
«когда, несмотря на его скромное жилище, один из богатых и важных одноклассников посещает его, он чувствует тайное удовольствие, что не имея приличной
квартиры или других преимуществ, его нашли ради него самого».
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]