Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Национализм. Пять путей к современности
.pdf
Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы,
и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, —
С раскосыми и жадными очами!
.......................................................
Для вас — века, для нас — единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас —
Монголов и Европы!…
.......................................................
Вы сотни лет глядели на Восток,
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла!
Вот — срок настал. Крылами бьет беда
И каждый день обиды множит,
И день придет — не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!
О, старый мир! Пока ты не погиб [153],
.......................................................
… Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею
загадкой!
Россия — Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя,
И с ненавистью, и с любовью!..
.......................................................
Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!
.......................................................
Мы любим все — и жар холодных
числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все — и острый галльский
смысл,
И сумрачный германский гений…
.......................................................
… Мы любим плоть — и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти
запах…
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш
скелет
261Скифский Рим: Россия

262
В тяжелых, нежных наших лапах?
.......................................................
Привыкли мы, хватая под уздцы
Играющих коней ретивых,
Ломать коням тяжелые крестцы
И усмирять рабынь строптивых…
.......................................................
Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно — старый меч
в ножны,
Товарищи! Мы станем — братья!
.......................................................
А если нет, — нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
.......................................................
Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!
.......................................................
В последний раз — опомнись, старый
мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз — на светлый
братский пир
Сзывает варварская лира!
Овидий в Tristia описывает скифов как страшное дикое племя: «Они едва
ли достойны того, чтобы носить имя человека; у них больше жестокой дикости, чем у волков. Законов они не страшатся; право уступает место насилию, а
справедливость лежит в прахе под воинственным мечом» [154]. Скифы были отрицанием цивилизации, всего того, что отстаивал Рим. Русская интеллигенция
1917 г. все еще помнила Овидия. Только в крайней ярости могли претендовать
русские на то, чтобы называться именем этого дикого племени. Но даже этот
открытый, противный всем правилам географии, вызов, подразумевал, что свет
исходит с Запада. Движимая беспокойным духом, рожденным из мук ее элиты,
Россия никогда окончательно не поддастся отчаянию. Она никогда не потеряет
надежды стать высшим западным государством, исполнить обет Франции, стать
истинно новым Новым Светом; и в своей претензии на то, чтобы быть великой
нацией, она будет продолжать строить свой собственный — скифский — Рим.
Мандельштам называл это «Гиперборейской чумой». К счастью, не дело социолога давать оценку истории.

263
Глава 4
Окончательное решение вопроса
страстного стремления: Германия
азвитие немецкого национализма заметно отличалось от английского,
французского и русского. Немецкое национальное сознание проявилось
существенно позже; оно только зародилось во время освободительных
войн против Наполеона в начале XIX в. И во Франции, и в России наци-
Р
в политической риторике к 1800 году; в Англии национальная идентификация
проявилась с XVI столетия. Тем не менее, развитие национального сознания в
Германии происходило исключительно быстро. До 1806 г. об этом сознании вообще говорить не приходится, а к 1815 г. оно уже созрело: время было грозным
и обладало всеми характерными чертами, благодаря которым мир должен был
узнать о немецком сознании. У других народов развитие от рождения до зрелости занимало век. Формирование немецкой национальной идентичности не побуждалось, как в других случаях, аристократией и правящей элитой, а наоборот,
пошло от образованных представителей недворянского сословия, людей интеллектуального труда. Их положение в обществе было в основном выше положения среднего класса (каковой в целом в Германии не занимал того положения,
о котором стоило бы говорить), но существенно ниже высших классов, так что
чувствовали они себя на обочине, находясь между различными социальными
группами (стратами) в обществе, которое фактически не делало различия между
средним классом и дворянством. Когда в начале XIX в. это проявилось окончательно, немецкое национальное сознание являло собой результат долгого и мучительного процесса интеллектуального брожения, постоянно подстегиваемого
чувством социальной неполноценности у тех, кто, в конце концов, стал главной
движущей силой немецкого национализма. Время от времени чувство это перенацеливалось на разрешение социального напряжения. По сути, реакция на
общественное положение образованного среднего класса в последней четверти
XVIII в. была также результатом слияния нескольких независимых традиций:
заимствованных (как философия Просвещения) и исконных. Две важнейшие
местные традиции — это пиетизм, сам являющийся продуктом Реформации и
конструктивных изменений в Германии в результате его распространения, и
ранний романтизм, бывший наследником и пиетизма, и Просвещения. Сложная генеалогия немецкого национализма и этапы формирования немецкого
национального сознания представлены на рис.4.
ональное чувство твердо укоренилось, а понятие «нация» доминировало

264 Глава 4
Внешние
факторы
Aufklärung
Социальные
предпосылки
Внутренние
факторы
Структурные
предпосылки
Реформация
Ранний
романтизм
Внешние
факторы
Пиетизм
Французская
революция
и вторжение
французов
Матрица
немецкого
населения
Рис. 4. Происхождение и стадии возникновения немецкого национального самосознания
1. Становление. Концепция и неудача формирования национализма
в XVI в.
Успех протестантизма, утверждавшего себя в качестве легитимной христианской религии, независимой от Римской католической церкви, был отражением
раскола веками сохраняемой структуры европейского христианства, известной
как respublica Cristiana. Этот раскол дал возможность национальным идентификациям и нациям проявить себя. Национализм и Реформация развивались схожим образом, хотя и вытекали из разных источников. Они пришли вместе в один
короткий период времени, и, как это ясно проиллюстрировала Англия, росли
тоже вместе, к тому же протестантизм (бывший помоложе, но являвшийся порождением сходных генов) спас национализм во время первого уязвимого века

265Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
его жизни. Развитие Германии на раннем этапе очень напоминало Англию. Да и
вместе с опытом распада единой Церкви Германия разделила с Англией влияние
итальянского Возрождения и стала родиной важных гуманистических движений.
Таким образом, источник идей нации, которые люди смогли озвучить, был и в
самой Германии. К началу XVI в. несколько важных социальных групп в Германии также имели причину для недовольства своим социальным положением.
Они испытали на себе кризис, который заставил их стать восприимчивыми к
идее национальной идентификации. Успех Реформации в Германии был в большой степени обязан факту, подтолкнувшему и обеспечившему решение некоторых из давящих гражданских проблем. То, что немецкое национальное чувство
не пустило корни в XVI в., частично приписывается печально известной слабости центральной власти в Германии, но в основном объясняется тем фактом,
что кризис социальных групп, могущих породить национализм, переродился в
развитие чего-то иного уже во второй половине того же столетия, таким образом
устранив причину нового переопределения социальной и политической общности и не позволив развиться нарождающемуся национальному чувству. Смешение
языков и освобождение от Вавилонского пленения (1305—1378) и последующий
«Великий раскол» нанес по папской власти удар, от которого она не оправилась.
Она все слабела, и чем сильнее становились монархи, тем значительнее ослабевало влияние Святейшего престола на их дела, а они пользовались возможностью ослабить его еще больше. Общее движение, бросившее вызов абсолютной
папской власти и противопоставившее ей церковную республику, было одним
из выражений духа времени. Утверждение избирательной системы через землячества — группы представителей гражданских и церковных деятелей — символизировало распад общеевропейского христианства и разделило его и местные
интересы [1]. После Констанцского и Базельского соборов о Священной Римской империи заговорили как о Священной Римской империи германской нации. Хотя вследствие конфликта между землячествами на Констанцском соборе
папство получило возможность вернуть прежние позиции, правители Англии,
Франции и Испании в XIV—XV вв. смогли получить значительные уступки и
изрядную независимость от вмешательства пап в их дела. Германия же оказалась
гораздо менее удачливой.
В это время германские земли свободно объединились под именем Священной Римской империи. С середины XIII в. и прекращения династии Гогенштауфенов власть в империи невозможно было утвердить вопреки общей воле
местных правителей, а последние все больше осознавали возрастающее значение своей власти. Благодаря их оппозиции имперскому центру, ревностному
сохранению выборного характера императорского кабинета, правители невольно взрастили обезличенную современную концепцию государства (в нашем
случае — империи), скорее как общности, чем вотчины императора. Такое государство в других местах развилось позднее и претендовало оно на то, чтобы быть
этих местных властей представителем. Трещина между кайзером и рейхом стала
даже больше из-за действий князьков. Успех династии Габсбургов привел в 1519
г. к избранию Карла V императором Священной Римской империи германской
нации. «Манифест об избрании», который он должен был подписать, звучал как
у защитника национальных прав: никто, кроме исконно немецкого дворянства,

266 Глава 4
не может служить в администрации Германской империи, и официальными
языками являются только немецкий и латынь.
Но даже напуганные усилением центральной власти местные князьки равно
не были склонны поддерживать и вмешательство Рима. Золотая Булла 1356 г.,
названная «Великой хартией» (Magna charta) германского партикуляризма, исключила Папу из участия в выборах императора. Папа вел переговоры с большинством местных правителей, и Австрия, Саксония, Бранденбург и ЮлихКлевес получили определенные привилегии путем тайного конкордата. В целом
папское вмешательство в дела империи, а также в дела земель, получивших
привилегии, оставалось много значительней, чем в других европейских землях,
и эта заметная дискриминация добавляла тяжести и без того тяжелому чувству.
Начиная с Констанцского собора 1417 года, все больше и больше жалоб от сословий империи на несправедливость Рима записывалось в жалобах германской
нации (Gravamina Nationic Germanicae). Не случайно немецкие князья выказывали так мало усердия в оказании помощи Риму в его борьбе с лютеранской
ересью, когда с ней еще можно было бороться. Распространение лютеранства
в конечном счете положило конец опеке Римом германских земель, включая
оставшиеся католическими, поскольку Папы больше не рассматривались как
наместники Бога на земле. Князья приветствовали это освобождение, ведь оно
было необходимым условием сохранения национальной идентичности, однако
они не были склонны сформировать единое общество, могущее послужить для
такой идентичности каркасом.
Другая группа — дворянство, рыцарство — больше симпатизировала идее
сильной и единой Германии. Во второй половине XV — начале XVI вв. эта немецкая знать пребывала в кризисе. К нему привело сочетание нескольких факторов. Военная реформа XV в. лишила рыцарей их роли «класса воинов». Значительная убыль населения и падение цен на зерно, последовавшие за «черной
смертью» во второй половине XIV в., затронули живших с земли крестьянство и
дворянство. И наоборот, городам было хорошо. Они процветали, цены на предметы промышленного производства росли, а в результате «в истории Германии
век, предшествовавший и современный Реформации, был более бюргерским,
чем любой другой до XIX столетия» [2]. Рыцари, как и крестьяне, были недовольны процветанием бюргеров и обвиняли в своих неудачах скорее их, чем чуму,
обзывая «монополистами» и прочими новомодными экономическими кличками
вроде «Fuggerei» (от Fugger’ов — наиболее влиятельной экономически династии
того времени). Подобные происки рассматривались дворянством как извращение религиозного чувства (вроде ростовщичества), ведущее к разрушению «немецкой нации».
Другим событием, имевшим отрицательные последствия для всего дворянства, была концентрация власти в руках удельных князьков. Ближе к концу XV в.
во многих землях были постоянные администрации, где официальные лица,
особенно юристы, искушенные в римском праве, замещали необразованных
дворян. Рыцари возмущались законниками не меньше, чем купцами. Также
враждебно они были настроены по отношению к политике централизации. Их
оппозиция походила на противостояние князьков и императора: в дальнейшем
рыцари способствовали формированию современной концепции общества как

267Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
общего дела, направленного на достижение общего блага, а не как наследственное имущество правителя. Более того, симпатии рыцарей были обращены к императору, поскольку его сила ограничивала бы посягательства князей, в которых
знать видела посягательства на свои привилегии, к тому же князья объединялись
с бюргерами для уничтожения знати.
Рыцари, «будучи людьми, имевшими отношение к общему благу немецкой
нации», разделяли с князьями враждебность к Риму [3]. В сочетании с их имперскими устремлениями эта настойчивость в прояснении немецких интересов
по сравнению со сформированными церковью разновидностями аристократического национализма, окрашенного антикапиталистическим негодованием и
противостоянием закону, походила во многом на немецкий национализм, который появился двумя столетиями позже.
Наиболее одаренным адвокатом этого рано развившегося аристократического национализма был Ульрих фон Гуттен, который во время вспышки Реформации считался наиболее влиятельным писателем, за исключением Лютера.
Сам, будучи франконским рыцарем, Гуттен наилучшим образом разъяснил
тесную связь между чувством незащищенности и статусной несовместимости
знати с национализмом при его возникновении и переосмыслил недовольство
классов и жалобы нации. Такое переосмысление, определяющее различные
группы как единую нацию — гораздо большую целостность, — и придает легитимность попыткам исправить положение, дает возможность разрешить проблему, когда реальные внутренние противники знати становятся ее союзниками. Гуттен начинает с призыва к борьбе с князьями, городами и юристами, но
заканчивает призывом к объединению против Рима. Завоевание национальной
свободы, а не отвоевывание исконных привилегий знати становится целью и
панацеей от личных невзгод.
Гуттен был первым, представлявшим конфликт между римским католицизмом и Реформацией, борьбой за национальное освобождение, придавая ему
расистскую окраску. Он считал конфликт продолжением борьбы латинян и тевтонцев, начавшейся еще с попыток цезарей — по счастью расстроенных предводителем херусков Арминием — подчинить благородные германские племена
своему нечестивому правлению.
Констанцский и Базельский соборы прямо повлияли на осознание того, что
имперские интересы отличны от интересов церкви, которая во время обсуждаемого периода видела в лице Священной Римской империи германской нации
саму нацию, тогда как для знати нация была общим обозначением элиты, что
исключало большинство населения.
У знати не было причин идентифицировать и приравнивать «нацию» и «народ». Их целью было определить роли князьям и оградить себя от дальнейших
княжеских и городских посягательств на свои привилегии. Таким образом, рыцари, включая, возможно, и фон Гуттена, способствовали развитию современного национализма. Но в то же время для большинства немецкий национализм
того времени обрел рупор не среди рыцарей, которым считался даже Гуттен, а
среди гуманистов: ученых и поэтов, пришедших из низших слоев общества и
принадлежащих к народу, за существенным исключением — самого Гуттена.
Эти немецкие гуманисты вышли из среды первых профессиональных интел-

268 Глава 4
лектуалов Европы, которые были обязаны своим влиянием и положением в
обществе не наследственному социальному положению, а исключительно своей
образованности и академическим заслугам.
Поначалу жизнь значительного числа таких людей была возможна исключительно в Германии, благодаря большому количеству университетов, основывавшихся с середины XIV в. для создания местного духовенства, лояльного к немецким властям. Вначале в университетах преобладали теологические факультеты,
а с того времени, как знать обнаружила, что положение низшего духовенства
непривлекательно, в них в основном обучался самый обычный люд. В результате
престиж академического образования не был особенно высок. В течение второй
половины XV в. из-за роста значимости римской юриспруденции и влияния
итальянского Ренессанса светские факультеты — юридический и свободных искусств — заметно повысили свой статус. Престиж получивших академическое образование юристов сильно вырос, т.к. давало возможность получить дворянство,
что служило повышению значимости академического образования. В то же время распространение гуманизма из Италии, которое предполагало классическое
образование как обязательное условие развития духа культуры, подтолкнули к
независимости факультеты свободных искусств, которые прежде служили целям
предварительной подготовки теологов. Гуманистов поддержал император Максимилиан, присвоивший некоторым из них (включая Цельтиса, Бебеля и Ульриха
фон Гуттена) звание поэтов-лауреатов и учредивший пост придворного историка; это императорское признание, несомненно, содействовало благоприятному
взгляду на учение. Но, как и в Англии, Франции и России, главной причиной
увеличения самоуважения образованных людей было само образование. Многие
крупнейшие немецкие гуманисты вышли из простого крестьянства, хотя они считали себя элитой от природы [4]. В дискуссии, последовавшей за опубликованием
памфлета Иоганнеса Рейхлина «Глазное зеркало», можно найти первые свидетельства противопоставления «духовной аристократии» и плебса, что расслоило
существовавшие социальные отношения и что так часто проявлялось в следующих веках (Лабрюйер во Франции, Сумароков в России). Гуманисты брали идеалы классического патриотизма из хороших источников; они были патриотами по
отношению к Священной Римской империи германской нации и приспосабливали к современному толкованию объекта их патриотических чувств уравниваемые
понятия «нация» и «народ».
Как и в других местах, идентификация с государством подвигла первых патриотов к усердной защите чести своей нации, что в условиях конфликта с Римом
означало отстаивание своей чести от Рима. Эта защита приняла форму сравнения с новых позиций современной Италии и Древней Греции, с одной стороны,
и Германии — с другой; сравнение шло в культурных и светских областях, и Рим
тоже был определен не в религиозных терминах, а в «национальных» (география, политика, культура) [5].
Очевидно, многие академики и богословы из крестьян (из неближайшего окружения гуманистов), которые были и образованы, и имели причины защищать
патриотизм, могли определить германскую нацию как людей ее составляющих,
но не сделали этого. Главнейший из них, Лютер, не слышал современного ему
национализма вместе с его демократическими обертонами. Посланию Лютера

269Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
придали националистическую окраску такие люди как Гуттен, а реформатор сам
не был повернут к ощущению национальной гордости, и лишь предвосхитил
времена яростного взрыва ксенофобии. Хотя он и не сделал шага, связывающего отделение от Рима с определением государства (polity), как национального.
«Германская нация» по Лютеру это только общее название князей и имперской
знати, и в этом значении он употребил термин в An den christlichen Adel deutscher
Nation [6]. Однако в его переводе Библии, в отличие от частого появления слова
«nation» в Вульгате, «нация» фигурирует лишь однажды как перевод греческого
ethnos в апокрифе
Но национальное сознание поначалу было присуще небольшим группам
людей. Они несли его в широкие слои, восприимчивые к такому посланию, и
благодаря поддержке этих последних национальная идентичность пустила бы
корни и развивалась. В Германии такая восприимчивость была присуща кругу
влиятельных князей и рыцарей, и тем не менее национальное чувство не смогло
укорениться.
Религиозное чувство не имело большого значения во времена, когда был предотвращен рост немецкой националистичности, а, как мы видели это на примере
Англии, рост протестантизма был единственным важным фактором для уверенности в успешном развитии национальной идентичности. Хотя эта неудача частично проистекала из направления исторического развития немецкой религии.
Религиозная борьба в первой половине XVI в. усилила центробежные силы в
империи и играла на руку местным князьям, придавая их землям статус маленьких империй, и где они были суверенными правителями. Генерирующий нацию
потенциал протестантизма был растрачен на формирование местных церквей. Не
было возможности предложить Германии объединение разных ответвлений веры
против заблуждающегося мира, провозглашая, что Господь собрал германцев «в
едином государстве и единой церкви, как на ковчеге», и определив протестантизм
(или даже лютеранство) как характерную немецкую национальную особенность, а
германизм, в свою очередь, как протестантизм, или лютеранство. Вместо сотрудничества с целью создания сильной единой Германии, Реформация и последующие войны дополнили процесс ее дезинтеграции [8].
Одновременно были устранены причины возможной восприимчивости национальной идеи князьями и рыцарями. Внимание Карла V, чья безграничная
власть и ожидаемое наступление на привилегии немецких князей сделали последних более понятливыми, было обращено на другое. Германская составляющая его занятий была предоставлена сама себе, и, в конечном счете, имперская
власть усилилась. Империи стало меньше дела до князей, желавших ее ослабления, но в то же время меньше стало дела и до рыцарей, прежде желавших ее усиления. Хотя эта неудача частично вытекала из курса немецкой истории религии.
Религиозная борьба в первой половине XVI в. усиливала центробежные силы
в империи и играла на руку местным князьям, делая из их земель маленькие
империи, где они были самодержавными правителями. Генерирующий нацию
потенциал протестантизма был растрачен на учреждение местных церквей. Германии невозможно было предложить объединить эти разветвленные верования
против заблуждающегося мира, проповедуя, что Господь собрал германцев «в
одном государстве и в одной церкви, как на ковчеге», говоря, что протестантизм
Stücke von Esther [7].

270 Глава 4
(или даже лютеранство) отражает немецкие национальные особенности, а германизму, наоборот, свойственны протестантизм и лютеранство.
Позиция знати в территориальных образованиях во второй половине века
усилилась, и стало функционировать сословное государство (
двойственное государственное образование, в котором князья и сословия делили полномочия. Население росло, цены на сельскохозяйственную продукцию,
поднимавшиеся с 1500 г. и ставшие очень высокими, росли быстрее цен на
промышленные товары. Экономический кризис знати был преодолен, а упадок
городов в период между 1550 и 1620 гг. служил дальнейшему уменьшению недовольства знати.
Таким образом, условий, при которых изменение идентичности могло иметь
место, больше не существовало, и нарождающийся национализм в период Реформации сошел на нет. Этот период оставил будущим националистам культ
Арминия и Тевтобургского леса, язык лютеровской Библии, но потребовалось
еще два века, чтобы это наследие оказалось востребованным.
Ständenstaat),
Эволюция концепции государства на ранней стадии
Строгое ограничение возможностей церкви активно мешать усилению суверенитета территорий в Англии привело к передаче суверенитета тем, кто
претендовал на роль представителя нации, а в протестантской Германии, где
жизнеспособное национальное сознание отсутствовало, вызвало к жизни абсолютистское правление, суверенитет перешел к князьям. Князья действовали
так, будто считали управляемые ими земли своим родовым имуществом, и сословия их в этом поддерживали, видя правителей «общественными гарантами
общего блага» [9]. В то же время князья усвоили новое понятие «государства»,
которое было в большем согласии с чаяниями сословий. Концепция государства, во многих отношениях необычная и в Германии специфическая (ничего
похожего ни в Англии, ни в США, ни во Франции с Россией не было как по
существу, так и по проявлениям), оказала глубокое влияние на характер немецкого национализма. В результате государство стало выглядеть ведомством
князя, его профессией. В государстве его обязали служить Богу с тем же усердием, как любого сапожника или крестьянина. Он должен был служить без
учета своих нужд и пожеланий и не имел права слагать с себя ответственность.
Таким образом, государство ставилось выше правителя, но одновременно оно
ассоциировалось с его фигурой, оставаясь обезличенным. Это положение приобрело особую остроту, когда правителем был кальвинист, а при кальвинистском прусском дворе существовала модель светского аскетизма в правительстве, успешно олицетворенном в Великом Курфюрсте Фридрихе Вильгельме I и
Фридрихе Великом [10].
Фридрих Вильгельм I писал князю Леопольду Анхельтскому, что сам он
только «премьер-министр и фельдмаршал прусского короля». То ли он считал
«Прусского Короля» некоей абстракцией, символом государства (так некоторые
историки это замечание и интерпретируют), то ли просто хотел сказать, что ему
нет нужды в исполнении кем-то этих функций за него, пока он сам их испол-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
