Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Национализм. Пять путей к современности

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами! Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, — С раскосыми и жадными очами!
.......................................................
Для вас — века, для нас — единый час. Мы, как послушные холопы, Держали щит меж двух враждебных рас — Монголов и Европы!…
.......................................................
Вы сотни лет глядели на Восток, Копя и плавя наши перлы, И вы, глумясь, считали только срок, Когда наставить пушек жерла! Вот — срок настал. Крылами бьет беда И каждый день обиды множит, И день придет — не будет и следа От ваших Пестумов, быть может! О, старый мир! Пока ты не погиб [153],
.......................................................
… Остановись, премудрый, как Эдип, Пред Сфинксом с древнею загадкой! Россия — Сфинкс. Ликуя и скорбя, И обливаясь черной кровью, Она глядит, глядит, глядит в тебя, И с ненавистью, и с любовью!..
.......................................................
Да, так любить, как любит наша кровь, Никто из вас давно не любит! Забыли вы, что в мире есть любовь, Которая и жжет, и губит!
.......................................................
Мы любим все — и жар холодных числ, И дар божественных видений, Нам внятно все — и острый галльский смысл, И сумрачный германский гений…
.......................................................
… Мы любим плоть — и вкус ее, и цвет, И душный, смертный плоти запах… Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
261Скифский Рим: Россия
262
В тяжелых, нежных наших лапах?
.......................................................
Привыкли мы, хватая под уздцы Играющих коней ретивых, Ломать коням тяжелые крестцы И усмирять рабынь строптивых…
.......................................................
Придите к нам! От ужасов войны Придите в мирные объятья! Пока не поздно — старый меч в ножны, Товарищи! Мы станем — братья!
.......................................................
А если нет, — нам нечего терять, И нам доступно вероломство!
.......................................................
Мы широко по дебрям и лесам Перед Европою пригожей Расступимся! Мы обернемся к вам Своею азиатской рожей!
.......................................................
В последний раз — опомнись, старый мир! На братский пир труда и мира, В последний раз — на светлый братский пир Сзывает варварская лира!
Овидий в Tristia описывает скифов как страшное дикое племя: «Они едва ли достойны того, чтобы носить имя человека; у них больше жестокой дикос­ти, чем у волков. Законов они не страшатся; право уступает место насилию, а справедливость лежит в прахе под воинственным мечом» [154]. Скифы были от­рицанием цивилизации, всего того, что отстаивал Рим. Русская интеллигенция 1917 г. все еще помнила Овидия. Только в крайней ярости могли претендовать русские на то, чтобы называться именем этого дикого племени. Но даже этот открытый, противный всем правилам географии, вызов, подразумевал, что свет исходит с Запада. Движимая беспокойным духом, рожденным из мук ее элиты, Россия никогда окончательно не поддастся отчаянию. Она никогда не потеряет надежды стать высшим западным государством, исполнить обет Франции, стать истинно новым Новым Светом; и в своей претензии на то, чтобы быть великой нацией, она будет продолжать строить свой собственный — скифский — Рим. Мандельштам называл это «Гиперборейской чумой». К счастью, не дело социо­лога давать оценку истории.
263
Глава 4
Окончательное решение вопроса
страстного стремления: Германия
азвитие немецкого национализма заметно отличалось от английского, французского и русского. Немецкое национальное сознание проявилось существенно позже; оно только зародилось во время освободительных войн против Наполеона в начале XIX в. И во Франции, и в России наци-
Р
в политической риторике к 1800 году; в Англии национальная идентификация проявилась с XVI столетия. Тем не менее, развитие национального сознания в Германии происходило исключительно быстро. До 1806 г. об этом сознании во­обще говорить не приходится, а к 1815 г. оно уже созрело: время было грозным и обладало всеми характерными чертами, благодаря которым мир должен был узнать о немецком сознании. У других народов развитие от рождения до зрелос­ти занимало век. Формирование немецкой национальной идентичности не по­буждалось, как в других случаях, аристократией и правящей элитой, а наоборот, пошло от образованных представителей недворянского сословия, людей интел­лектуального труда. Их положение в обществе было в основном выше положе­ния среднего класса (каковой в целом в Германии не занимал того положения, о котором стоило бы говорить), но существенно ниже высших классов, так что чувствовали они себя на обочине, находясь между различными социальными группами (стратами) в обществе, которое фактически не делало различия между средним классом и дворянством. Когда в начале XIX в. это проявилось оконча­тельно, немецкое национальное сознание являло собой результат долгого и му­чительного процесса интеллектуального брожения, постоянно подстегиваемого чувством социальной неполноценности у тех, кто, в конце концов, стал главной движущей силой немецкого национализма. Время от времени чувство это пе­ренацеливалось на разрешение социального напряжения. По сути, реакция на общественное положение образованного среднего класса в последней четверти XVIII в. была также результатом слияния нескольких независимых традиций: заимствованных (как философия Просвещения) и исконных. Две важнейшие местные традиции — это пиетизм, сам являющийся продуктом Реформации и конструктивных изменений в Германии в результате его распространения, и ранний романтизм, бывший наследником и пиетизма, и Просвещения. Слож­ная генеалогия немецкого национализма и этапы формирования немецкого национального сознания представлены на рис.4.
ональное чувство твердо укоренилось, а понятие «нация» доминировало
264 Глава 4
Внешние
факторы
Aufklärung
Социальные
предпосылки
Внутренние
факторы
Структурные предпосылки
Реформация
Ранний
романтизм
Внешние факторы
Пиетизм
Французская
революция
и вторжение
французов
Матрица немецкого населения
Рис. 4. Происхождение и стадии возникновения немецкого национального самосознания
1. Становление. Концепция и неудача формирования национализма в XVI в.
Успех протестантизма, утверждавшего себя в качестве легитимной христианс­кой религии, независимой от Римской католической церкви, был отражением раскола веками сохраняемой структуры европейского христианства, известной как respublica Cristiana. Этот раскол дал возможность национальным идентифи­кациям и нациям проявить себя. Национализм и Реформация развивались схо­жим образом, хотя и вытекали из разных источников. Они пришли вместе в один короткий период времени, и, как это ясно проиллюстрировала Англия, росли тоже вместе, к тому же протестантизм (бывший помоложе, но являвшийся по­рождением сходных генов) спас национализм во время первого уязвимого века
265Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
его жизни. Развитие Германии на раннем этапе очень напоминало Англию. Да и вместе с опытом распада единой Церкви Германия разделила с Англией влияние итальянского Возрождения и стала родиной важных гуманистических движений. Таким образом, источник идей нации, которые люди смогли озвучить, был и в самой Германии. К началу XVI в. несколько важных социальных групп в Гер­мании также имели причину для недовольства своим социальным положением. Они испытали на себе кризис, который заставил их стать восприимчивыми к идее национальной идентификации. Успех Реформации в Германии был в боль­шой степени обязан факту, подтолкнувшему и обеспечившему решение некото­рых из давящих гражданских проблем. То, что немецкое национальное чувство не пустило корни в XVI в., частично приписывается печально известной сла­бости центральной власти в Германии, но в основном объясняется тем фактом, что кризис социальных групп, могущих породить национализм, переродился в развитие чего-то иного уже во второй половине того же столетия, таким образом устранив причину нового переопределения социальной и политической общнос­ти и не позволив развиться нарождающемуся национальному чувству. Смешение языков и освобождение от Вавилонского пленения (1305—1378) и последующий «Великий раскол» нанес по папской власти удар, от которого она не оправилась. Она все слабела, и чем сильнее становились монархи, тем значительнее ослабе­вало влияние Святейшего престола на их дела, а они пользовались возможнос­тью ослабить его еще больше. Общее движение, бросившее вызов абсолютной папской власти и противопоставившее ей церковную республику, было одним из выражений духа времени. Утверждение избирательной системы через земля­чества — группы представителей гражданских и церковных деятелей — симво­лизировало распад общеевропейского христианства и разделило его и местные интересы [1]. После Констанцского и Базельского соборов о Священной Рим­ской империи заговорили как о Священной Римской империи германской на­ции. Хотя вследствие конфликта между землячествами на Констанцском соборе папство получило возможность вернуть прежние позиции, правители Англии, Франции и Испании в XIV—XV вв. смогли получить значительные уступки и изрядную независимость от вмешательства пап в их дела. Германия же оказалась гораздо менее удачливой.
В это время германские земли свободно объединились под именем Священ­ной Римской империи. С середины XIII в. и прекращения династии Гогенш­тауфенов власть в империи невозможно было утвердить вопреки общей воле местных правителей, а последние все больше осознавали возрастающее значе­ние своей власти. Благодаря их оппозиции имперскому центру, ревностному сохранению выборного характера императорского кабинета, правители неволь­но взрастили обезличенную современную концепцию государства (в нашем случае — империи), скорее как общности, чем вотчины императора. Такое госу­дарство в других местах развилось позднее и претендовало оно на то, чтобы быть этих местных властей представителем. Трещина между кайзером и рейхом стала даже больше из-за действий князьков. Успех династии Габсбургов привел в 1519 г. к избранию Карла V императором Священной Римской империи германской нации. «Манифест об избрании», который он должен был подписать, звучал как у защитника национальных прав: никто, кроме исконно немецкого дворянства,
266 Глава 4
не может служить в администрации Германской империи, и официальными языками являются только немецкий и латынь.
Но даже напуганные усилением центральной власти местные князьки равно не были склонны поддерживать и вмешательство Рима. Золотая Булла 1356 г., названная «Великой хартией» (Magna charta) германского партикуляризма, ис­ключила Папу из участия в выборах императора. Папа вел переговоры с боль­шинством местных правителей, и Австрия, Саксония, Бранденбург и Юлих­Клевес получили определенные привилегии путем тайного конкордата. В целом папское вмешательство в дела империи, а также в дела земель, получивших привилегии, оставалось много значительней, чем в других европейских землях, и эта заметная дискриминация добавляла тяжести и без того тяжелому чувству. Начиная с Констанцского собора 1417 года, все больше и больше жалоб от со­словий империи на несправедливость Рима записывалось в жалобах германской нации (Gravamina Nationic Germanicae). Не случайно немецкие князья выка­зывали так мало усердия в оказании помощи Риму в его борьбе с лютеранской ересью, когда с ней еще можно было бороться. Распространение лютеранства в конечном счете положило конец опеке Римом германских земель, включая оставшиеся католическими, поскольку Папы больше не рассматривались как наместники Бога на земле. Князья приветствовали это освобождение, ведь оно было необходимым условием сохранения национальной идентичности, однако они не были склонны сформировать единое общество, могущее послужить для такой идентичности каркасом.
Другая группа — дворянство, рыцарство — больше симпатизировала идее сильной и единой Германии. Во второй половине XV — начале XVI вв. эта не­мецкая знать пребывала в кризисе. К нему привело сочетание нескольких фак­торов. Военная реформа XV в. лишила рыцарей их роли «класса воинов». Зна­чительная убыль населения и падение цен на зерно, последовавшие за «черной смертью» во второй половине XIV в., затронули живших с земли крестьянство и дворянство. И наоборот, городам было хорошо. Они процветали, цены на пред­меты промышленного производства росли, а в результате «в истории Германии век, предшествовавший и современный Реформации, был более бюргерским, чем любой другой до XIX столетия» [2]. Рыцари, как и крестьяне, были недоволь­ны процветанием бюргеров и обвиняли в своих неудачах скорее их, чем чуму, обзывая «монополистами» и прочими новомодными экономическими кличками вроде «Fuggerei» (от Fugger’ов — наиболее влиятельной экономически династии того времени). Подобные происки рассматривались дворянством как извраще­ние религиозного чувства (вроде ростовщичества), ведущее к разрушению «не­мецкой нации».
Другим событием, имевшим отрицательные последствия для всего дворянс­тва, была концентрация власти в руках удельных князьков. Ближе к концу XV в. во многих землях были постоянные администрации, где официальные лица, особенно юристы, искушенные в римском праве, замещали необразованных дворян. Рыцари возмущались законниками не меньше, чем купцами. Также враждебно они были настроены по отношению к политике централизации. Их оппозиция походила на противостояние князьков и императора: в дальнейшем рыцари способствовали формированию современной концепции общества как
267Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
общего дела, направленного на достижение общего блага, а не как наследствен­ное имущество правителя. Более того, симпатии рыцарей были обращены к им­ператору, поскольку его сила ограничивала бы посягательства князей, в которых знать видела посягательства на свои привилегии, к тому же князья объединялись с бюргерами для уничтожения знати.
Рыцари, «будучи людьми, имевшими отношение к общему благу немецкой нации», разделяли с князьями враждебность к Риму [3]. В сочетании с их им­перскими устремлениями эта настойчивость в прояснении немецких интересов по сравнению со сформированными церковью разновидностями аристократи­ческого национализма, окрашенного антикапиталистическим негодованием и противостоянием закону, походила во многом на немецкий национализм, кото­рый появился двумя столетиями позже.
Наиболее одаренным адвокатом этого рано развившегося аристократическо­го национализма был Ульрих фон Гуттен, который во время вспышки Реформа­ции считался наиболее влиятельным писателем, за исключением Лютера.
Сам, будучи франконским рыцарем, Гуттен наилучшим образом разъяснил тесную связь между чувством незащищенности и статусной несовместимости знати с национализмом при его возникновении и переосмыслил недовольство классов и жалобы нации. Такое переосмысление, определяющее различные группы как единую нацию — гораздо большую целостность, — и придает леги­тимность попыткам исправить положение, дает возможность разрешить про­блему, когда реальные внутренние противники знати становятся ее союзника­ми. Гуттен начинает с призыва к борьбе с князьями, городами и юристами, но заканчивает призывом к объединению против Рима. Завоевание национальной свободы, а не отвоевывание исконных привилегий знати становится целью и панацеей от личных невзгод.
Гуттен был первым, представлявшим конфликт между римским католициз­мом и Реформацией, борьбой за национальное освобождение, придавая ему расистскую окраску. Он считал конфликт продолжением борьбы латинян и тев­тонцев, начавшейся еще с попыток цезарей — по счастью расстроенных пред­водителем херусков Арминием — подчинить благородные германские племена своему нечестивому правлению.
Констанцский и Базельский соборы прямо повлияли на осознание того, что имперские интересы отличны от интересов церкви, которая во время обсужда­емого периода видела в лице Священной Римской империи германской нации саму нацию, тогда как для знати нация была общим обозначением элиты, что исключало большинство населения.
У знати не было причин идентифицировать и приравнивать «нацию» и «на­род». Их целью было определить роли князьям и оградить себя от дальнейших княжеских и городских посягательств на свои привилегии. Таким образом, ры­цари, включая, возможно, и фон Гуттена, способствовали развитию современ­ного национализма. Но в то же время для большинства немецкий национализм того времени обрел рупор не среди рыцарей, которым считался даже Гуттен, а среди гуманистов: ученых и поэтов, пришедших из низших слоев общества и принадлежащих к народу, за существенным исключением — самого Гуттена. Эти немецкие гуманисты вышли из среды первых профессиональных интел-
268 Глава 4
лектуалов Европы, которые были обязаны своим влиянием и положением в обществе не наследственному социальному положению, а исключительно своей образованности и академическим заслугам.
Поначалу жизнь значительного числа таких людей была возможна исключи­тельно в Германии, благодаря большому количеству университетов, основывав­шихся с середины XIV в. для создания местного духовенства, лояльного к немец­ким властям. Вначале в университетах преобладали теологические факультеты, а с того времени, как знать обнаружила, что положение низшего духовенства непривлекательно, в них в основном обучался самый обычный люд. В результате престиж академического образования не был особенно высок. В течение второй половины XV в. из-за роста значимости римской юриспруденции и влияния итальянского Ренессанса светские факультеты — юридический и свободных ис­кусств — заметно повысили свой статус. Престиж получивших академическое об­разование юристов сильно вырос, т.к. давало возможность получить дворянство, что служило повышению значимости академического образования. В то же вре­мя распространение гуманизма из Италии, которое предполагало классическое образование как обязательное условие развития духа культуры, подтолкнули к независимости факультеты свободных искусств, которые прежде служили целям предварительной подготовки теологов. Гуманистов поддержал император Мак­симилиан, присвоивший некоторым из них (включая Цельтиса, Бебеля и Ульриха фон Гуттена) звание поэтов-лауреатов и учредивший пост придворного истори­ка; это императорское признание, несомненно, содействовало благоприятному взгляду на учение. Но, как и в Англии, Франции и России, главной причиной увеличения самоуважения образованных людей было само образование. Многие крупнейшие немецкие гуманисты вышли из простого крестьянства, хотя они счи­тали себя элитой от природы [4]. В дискуссии, последовавшей за опубликованием памфлета Иоганнеса Рейхлина «Глазное зеркало», можно найти первые свиде­тельства противопоставления «духовной аристократии» и плебса, что расслоило существовавшие социальные отношения и что так часто проявлялось в следую­щих веках (Лабрюйер во Франции, Сумароков в России). Гуманисты брали идеа­лы классического патриотизма из хороших источников; они были патриотами по отношению к Священной Римской империи германской нации и приспосаблива­ли к современному толкованию объекта их патриотических чувств уравниваемые понятия «нация» и «народ».
Как и в других местах, идентификация с государством подвигла первых пат­риотов к усердной защите чести своей нации, что в условиях конфликта с Римом означало отстаивание своей чести от Рима. Эта защита приняла форму сравне­ния с новых позиций современной Италии и Древней Греции, с одной стороны, и Германии — с другой; сравнение шло в культурных и светских областях, и Рим тоже был определен не в религиозных терминах, а в «национальных» (геогра­фия, политика, культура) [5].
Очевидно, многие академики и богословы из крестьян (из неближайшего ок­ружения гуманистов), которые были и образованы, и имели причины защищать патриотизм, могли определить германскую нацию как людей ее составляющих, но не сделали этого. Главнейший из них, Лютер, не слышал современного ему национализма вместе с его демократическими обертонами. Посланию Лютера
269Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
придали националистическую окраску такие люди как Гуттен, а реформатор сам не был повернут к ощущению национальной гордости, и лишь предвосхитил времена яростного взрыва ксенофобии. Хотя он и не сделал шага, связывающе­го отделение от Рима с определением государства (polity), как национального. «Германская нация» по Лютеру это только общее название князей и имперской знати, и в этом значении он употребил термин в An den christlichen Adel deutscher Nation [6]. Однако в его переводе Библии, в отличие от частого появления слова «nation» в Вульгате, «нация» фигурирует лишь однажды как перевод греческого ethnos в апокрифе
Но национальное сознание поначалу было присуще небольшим группам людей. Они несли его в широкие слои, восприимчивые к такому посланию, и благодаря поддержке этих последних национальная идентичность пустила бы корни и развивалась. В Германии такая восприимчивость была присуща кругу влиятельных князей и рыцарей, и тем не менее национальное чувство не смогло укорениться.
Религиозное чувство не имело большого значения во времена, когда был пре­дотвращен рост немецкой националистичности, а, как мы видели это на примере Англии, рост протестантизма был единственным важным фактором для уверен­ности в успешном развитии национальной идентичности. Хотя эта неудача час­тично проистекала из направления исторического развития немецкой религии. Религиозная борьба в первой половине XVI в. усилила центробежные силы в империи и играла на руку местным князьям, придавая их землям статус малень­ких империй, и где они были суверенными правителями. Генерирующий нацию потенциал протестантизма был растрачен на формирование местных церквей. Не было возможности предложить Германии объединение разных ответвлений веры против заблуждающегося мира, провозглашая, что Господь собрал германцев «в едином государстве и единой церкви, как на ковчеге», и определив протестантизм (или даже лютеранство) как характерную немецкую национальную особенность, а германизм, в свою очередь, как протестантизм, или лютеранство. Вместо сотруд­ничества с целью создания сильной единой Германии, Реформация и последую­щие войны дополнили процесс ее дезинтеграции [8].
Одновременно были устранены причины возможной восприимчивости на­циональной идеи князьями и рыцарями. Внимание Карла V, чья безграничная власть и ожидаемое наступление на привилегии немецких князей сделали пос­ледних более понятливыми, было обращено на другое. Германская составляю­щая его занятий была предоставлена сама себе, и, в конечном счете, имперская власть усилилась. Империи стало меньше дела до князей, желавших ее ослабле­ния, но в то же время меньше стало дела и до рыцарей, прежде желавших ее уси­ления. Хотя эта неудача частично вытекала из курса немецкой истории религии. Религиозная борьба в первой половине XVI в. усиливала центробежные силы в империи и играла на руку местным князьям, делая из их земель маленькие империи, где они были самодержавными правителями. Генерирующий нацию потенциал протестантизма был растрачен на учреждение местных церквей. Гер­мании невозможно было предложить объединить эти разветвленные верования против заблуждающегося мира, проповедуя, что Господь собрал германцев «в одном государстве и в одной церкви, как на ковчеге», говоря, что протестантизм
Stücke von Esther [7].
270 Глава 4
(или даже лютеранство) отражает немецкие национальные особенности, а гер­манизму, наоборот, свойственны протестантизм и лютеранство.
Позиция знати в территориальных образованиях во второй половине века усилилась, и стало функционировать сословное государство ( двойственное государственное образование, в котором князья и сословия дели­ли полномочия. Население росло, цены на сельскохозяйственную продукцию, поднимавшиеся с 1500 г. и ставшие очень высокими, росли быстрее цен на промышленные товары. Экономический кризис знати был преодолен, а упадок городов в период между 1550 и 1620 гг. служил дальнейшему уменьшению недо­вольства знати.
Таким образом, условий, при которых изменение идентичности могло иметь место, больше не существовало, и нарождающийся национализм в период Ре­формации сошел на нет. Этот период оставил будущим националистам культ Арминия и Тевтобургского леса, язык лютеровской Библии, но потребовалось еще два века, чтобы это наследие оказалось востребованным.
Ständenstaat),
Эволюция концепции государства на ранней стадии
Строгое ограничение возможностей церкви активно мешать усилению су­веренитета территорий в Англии привело к передаче суверенитета тем, кто претендовал на роль представителя нации, а в протестантской Германии, где жизнеспособное национальное сознание отсутствовало, вызвало к жизни аб­солютистское правление, суверенитет перешел к князьям. Князья действовали так, будто считали управляемые ими земли своим родовым имуществом, и со­словия их в этом поддерживали, видя правителей «общественными гарантами общего блага» [9]. В то же время князья усвоили новое понятие «государства», которое было в большем согласии с чаяниями сословий. Концепция государс­тва, во многих отношениях необычная и в Германии специфическая (ничего похожего ни в Англии, ни в США, ни во Франции с Россией не было как по существу, так и по проявлениям), оказала глубокое влияние на характер не­мецкого национализма. В результате государство стало выглядеть ведомством князя, его профессией. В государстве его обязали служить Богу с тем же усер­дием, как любого сапожника или крестьянина. Он должен был служить без учета своих нужд и пожеланий и не имел права слагать с себя ответственность. Таким образом, государство ставилось выше правителя, но одновременно оно ассоциировалось с его фигурой, оставаясь обезличенным. Это положение при­обрело особую остроту, когда правителем был кальвинист, а при кальвинист­ском прусском дворе существовала модель светского аскетизма в правительс­тве, успешно олицетворенном в Великом Курфюрсте Фридрихе Вильгельме I и Фридрихе Великом [10].
Фридрих Вильгельм I писал князю Леопольду Анхельтскому, что сам он только «премьер-министр и фельдмаршал прусского короля». То ли он считал «Прусского Короля» некоей абстракцией, символом государства (так некоторые историки это замечание и интерпретируют), то ли просто хотел сказать, что ему нет нужды в исполнении кем-то этих функций за него, пока он сам их испол-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]