Национализм. Пять путей к современности

Те, кто писал буржуазные cahiers, наверно, согласились бы, что не какая-либо другая нация, а деспотизм, классовые и провинциальные различия и привилегии принесли Франции ее несчастья. И не посрамление Англии, а искоренение собс­твенных несовершенств даст счастье нации. Такой национализм средних классов был направлен на внутренние дела страны и был в корне своем конструктивен. Борьба за нацию и либерально индивидуалистическая реформа были взаимосвя­заны и казались идентичными. Только возвышение всех людей до благородного положения представителей нации, разделяющих одни и те же интересы, братьев и равных, гарантировало бы свободу и личное достоинство каждого отдельно взя­того француза. А свобода и равенство внесли бы свой вклад в развитие француз­ского патриотизма, «этого тайного источника, который поддерживает порядок в государстве, этой добродетели, которая более всего необходима для сохранения государства, для его хорошего внутреннего самоощущения и его внешней силы и славы». Чтобы зажечь священный огонь патриотизма в сердцах граждан, самым правильным было бы «угождать их интересам с помощью вознаграждений» и, в особенности, предоставлять им равенство возможностей [221]. Величие и слава Франции, в соответствии с этой линией рассуждения, зависели от благососто­яния ее граждан, а не от чего-либо другого. Идеалы, провозглашаемые нацио­налистами элиты, которые в их трудах неявно получали другое значение, легко могли интерпретироваться подобным образом. Индивидуальную свободу можно было трактовать как «моральную свободу, заключающуюся в подчинении общей воле», а равенство — как равенство граждан, из которого народные массы были бы исключены, но, чтобы считать такое толкование этих понятий убедительным, требовалось либо быть человеком очень изощренного ума (способным его по­нять), либо — дураком (которому это толкование можно было бы вдолбить), а среди французской буржуазии ни тех, ни других не было. Она состояла из людей среднего ума, достаточно сообразительных, чтобы распознать хороший шанс. Элита выковала и снабдила средние классы оружием, которым сама не очень­то могла воспользоваться. Пока революция сеяла хаос в старой общественной

Токвиль отмечал то, что, по его мнению, было непоследовательностью в любви к свободе у его соотечественников, и сокрушался по этому поводу. Он писал, что «Францию отличает жажда свободы, то возрождающаяся, то гаснущая, потом опять возвращающаяся затем только, чтобы снова умереть, а потом опять вспыхнуть по­жаром, жажда, заставляющая французов снова и снова пытаться приделать голову свободы к телу раба» [222]. Но можно поспорить о том, что любовь к свободе во Франции была постоянной. Она была национальной чертой, элементом французс­кой национальной идентичности, только сама «свобода» для разных французов оз­начала различные вещи, и часто совершенно противоположные друг другу. Фран­цузская национальная идентичность была смешанного происхождения, она была двойственной. Она была сплетена из ниток, материал для которых был получен из невероятно отличающихся друг от друга источников и соединяла в себе независи­мые — а иногда и противоречащие —традиции и интересы. Главной причиной воз­никновения такой всеохватной идеологии, ставшей базисом социальной и полити­ческой французской солидарности и идентичности каждого отдельно взятого фран­цуза, было положение французской знати, а потом позднее ее модифицированной части (то есть аристократической, соединенной с интеллектуальной элитой), чьи представители были главными пропагандистами национализма в течение XVIII в. Идея нация укоренилась во Франции главным образом потому, что французская элита XVIII в. находилась в состоянии кризиса, а идея национального патриотизма предлагала средства выхода из него. Французский национализм родился из недо­вольства и фрустрации самых привилегированных групп общества и стал формой завершения и оттока аристократической реакции. Он появился в результате того, что недовольные аристократы приняли идею государства, развитую и зароненную в их души представителями короны, а потом знать эту идею распространила и пере­интерпретировала так, что она смогла быть обращена против королевской власти. Идея эта возвысила эгоистические интересы знати и превратила ее борьбу за защи­ту своих привилегий в моральный крестовый поход. Она превратила реакционеров в революционеров, трансформировала их в пламенных идеалистов, не делая их в меньшей степени реакционерами или — в большей степени либералами.