Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Национализм. Пять путей к современности
.pdf
191Скифский Рим: Россия
работал и на международную пропаганду, о чем можно судить из того факта, что
этот труд был сразу же переведен на английский и немецкий языки. Кроме того,
он хотел, чтобы его подданные были еще больше преданы его трудам по возвеличению России в глазах Европы. Чтобы этого достичь, Петр подчеркивал разницу
в положении России при нем и благодаря его трудам, и при своих предшественниках. Он также говорил о враждебности по отношению к России иностранных
держав, которые хотели держать русских в постоянном унижении. Он писал, что
нынешние времена не похожи на прежние, что шведы разбиты, и что, несмотря
на все козни и зависть других стран, Россия стала великим государством, и перечислял ее достижения: «Прежние времена не суть равны нынешним, ибо о нас
не так разсуждали и за слепых имели…и что не токмо одни Шведы, но и другие
и отдаленные народы всегда имели ревность и ненависть на народ Российской
и тщились оной содержать в прежнем не искусстве, особливо же в воинских и
морских делах. То явно из последующего, что обретается в гисториях прежних
секулов
*
… того ради разсуди, какая была всегдашняя злоба сих соседей, еще при
начатии рощения российской славы и введения новых порядков? Каковож ныне,
когда Господь так прославил, что оные, от которых почитай вся Европа опасалась, ныне от нас побеждены суть? И могу сказать, что никого так не боятся, как
нас. За что Господу… да будет хвала, нам же помощию его в таковую высокую
степень возшедшим, (чрез премудрое управление и неусыпные труды Всемилостивейшего Царя и Государя нашего, учредившего и обучившего в России регулярное на земли войско, какова прежде не бывало, и устроившего карабелной и
галерной флот, о котором кроме имени от веку в России и неслыханно) не негодовать или скучать подобает, но терпеливо нести оную, и трудолюбиво искати, с
его же помощию добраго и безопаснаго конца сия войны» [10].
Насколько важным Петр считал это заключение, видно из того, что в то
время обычный тираж книги был 200—300 экземпляров, а у третьего издания
«Рассуждения...», вышедшего через пять лет после первого, был тираж 20 000 экземпляров. Судьба отчетливо показала, что заботы государя и народа несколько
расходятся. Только 15 книг было продано в первые три года, остальные остались
гнить на складе [11]. Тем не менее по крайней мере некоторые из соратников
Петра поняли, в чем состояла его цель, и кое-кто, как, например, граф Г.И. Головкин в речи на церемонии по случаю пожалования Петру нового титула, выражали это понимание совершенно недвусмысленно. Только его неусыпными
петровскими трудами, по словам Головкина, и приведена Россия из невежества
к славе перед всем миром, из небытия в бытие и в мир политических наций [12].
Непосредственные наследники великого царя до него никак не дотягивали, и
в течение 37 лет Россией управляли весьма средненькие монархи. В издаваемых
ими законах можно видеть без утайки, чем были заняты августейшие умы. Анна
Ивановна уделяла внимание правилам охоты, а также превышению скорости
при езде в каретах по столице. Дочь Петра, Елизавета больше интересовалась
модой и сочла, что будет очень полезно издать эдикт, который зафиксировал ее
желание лично инспектировать все импортируемые в Россию шелковые ткани
до того, как их пустят в продажу. Петр III, человек, так сказать, ответственный
*
Веков. — Прим. автора.
192 Глава 3
за появление в России второго великого правителя, развлекался военными парадами и игрой в солдатики и также увековечил в законах свои думы по этому
поводу [13]. И все же в пустых законах в межвременье между Петром I и Екатериной Великой новые понятия сохранялись. Они появлялись постоянно в
жалких указах, в редких важных законах, которые монархов, тем или иным путем, уговаривали подписать, и — неизменно — в манифестах при восшествии на
престол.
Пожалуй, новое революционное понятие организованной общности (polity),
определяемой как народ или нация, в этих документах стало еще более основополагающим. Анна подчеркивала, что она была избрана императрицей «по
общей воле и согласию всего народа русского». В тронном манифесте герцога
Курляндского (регента при малолетнем Иване VI) от 1740 г. постоянно упоминаются «интересы Государства», «благо Государства» и «единство Государства»
(unity of the State). Елизавета, чьи вполне легитимные притязания на трон, основывались на том, что она была дочерью Петра, каковой факт она по вполне
понятным причинам акцентировала, тем не менее, тоже не пренебрегала «интересами государства». Она утверждала, что именно эти «интересы» требуют ее
восшествия на престол. Петр III также доказывал свою царскую легитимность
соответствующим родством — Петр I приходился ему дедом, а Елизавета — теткой — и она же назвала его своим наследником. Но и Петр добавил к своему манифесту декларацию о намерении «возродить благополучие верных Нам Сынов
России» [14]. Знаменитый манифест «О даровании вольности российскому дворянству», которому было суждено привести в такое смущение дворянские умы,
был написан еще более красноречиво. Тот факт, что Его Величество почти определенно сам его не формулировал и не принял, а составлен он был его советниками и придворными [15], ничуть не умаляет важности употребляемых в нем
слов, а, напротив, лишь усиливает их значимость. Этот манифест свидетельствует о том, что в 1762 г. язык «политических (гражданских) наций» был доступен
уже не только царю, он начал проникать в умы и тревожить мысль дворянства.
Манифест освободил дворян от принудительной службы, навязанной им Петром I, но характеризовал законодательную деятельность Петра в хвалебном и
патриотическом тоне. Петр I, говорится в нем, «какую тягость и коликие труды принужден был сносить единственно для благополучия и пользы отечества
своего, возводя Россию к совершенному познанию, как военных, гражданских,
так и политических дел»…и всяк истинный сын отечества признать должен, что
последовали от того (от принудительной службы) несчетные пользы». Русское
дворянство, благодаря ей, получило образование и теперь «благородные мысли
вкоренили в сердцах истинных России патриотов безпредельную к ним (курсив
автора книги) верность и любовь, великое усердие и отменную к службе нашей
(курсив автора) ревность». По этой причине надобность в этой службе отпала.
Однако, согласно императорскому приказу, дворян, которые восприняли освобождение от обязательной службы слишком буквально и решили не служить
вообще, «тех мы, яко суще нерадивых о добре общем, презирать и уничтожать
всем нашим верноподданным и истинным сынам отечеств повелеваем, и ниже
ко двору нашему приезд или в публичных собраниях и торжествах терпимы будут» (курсив автора) [16].
193Скифский Рим: Россия
Вклад Екатерины Великой
Екатерина II сочла, что ее предшественники немногого стоили и решительно от
них отмежевалась. Вспоминая события, связанные с ее воцарением, она пишет,
как на пятый или шестой день, после того как ее провозгласили императрицей,
она пришла в Сенат и узнала о полном оскудении русской казны. Она пишет (в
третьем лице),что в конце жизни Императрица Елизавета накопила очень много
денег, но все эти средства она использовала на свои собственные нужды, а не
на нужды империи. Нужд этих у империи было очень много, но деньги на них
почти не отпускались. Петр III походил на свою тетку. Когда этих двух монархов
просили дать денег на нужды государства, они «гневались», отвечая, «найдите
денег, где хотите, а отложенные — наши». Петр, так же как и Елизавета, отделял личные интересы от интересов государства. Екатерина же, видя денежные
затруднения, объявила в полном собрании Сената, что, «принадлежа сама Государству, она желает, чтобы принадлежащее ей и ему принадлежало, и чтобы
впредь не делали разницы между ея и его интересами. И Екатерина доставила
столько денег, сколько было нужно» [17]. За подобные речи (а во многих, хотя
и не во всех случаях) слова царицы расходились с ее делами, Екатерину бесконечно обвиняли в лицемерии. И действительно, если припомнить клише, ассоциирующиеся с Екатериной, то на ум сразу приходит выражение «лицемерная
императрица Екатерина II». Надо сказать, что советские ученые были не единственными, кто приходил к этому, в определенном смысле, слишком очевидному
выводу. Безусловно, Екатерина была проницательной государыней с холодным
и трезвым умом. Многое из того, что она говорила и делала, особенно в начале царствования, было направлено на то, чтобы завоевать народную любовь и
уважение. Ей нужно было узаконить переворот, поскольку, как у царицы, у нее
не было традиционной легитимности. Так же, как у Петра, главной ее страстью
было самовозвеличивание, и Екатерина, должно быть, наслаждалась собою в
роли добродетельной царицы-патриотки и купалась в восхищении, которое
эта роль должна была вызывать и вызывала у ее подданных [18]. Но это вовсе
не подразумевает того, что она не верила тому, что говорила, и не собиралась
выполнять свои обещания или выполняла их неохотно. Напротив, скорее всего, она была вполне искренна. К этому заключению можно прийти, исходя
даже не из слов или дел императрицы, сколько из тех обстоятельств и условий,
в которых она управляла державой. Ибо следует признать, что Екатерина была
великим новатором. Она обосновывала свое право на русский трон, пользуясь
понятием «патриотизм», узнав о нем от своих друзей французских философов.
Впрочем, она переписывалась и с другими западноевропейцами, чьи книги она
тщательнейшим образом читала и умно комментировала. Их внимания и одобрения она искала постоянно. Ведь прав на русский престол у нее и в самом деле
было очень мало. По правде сказать, она его узурпировала. Но верно и то, что
национальный патриотизм значил для большинства русских очень мало, даже
для дворянства. Он уж точно ничего не значил для гвардейцев, которые возвели
Екатерину на престол. Так что Екатерина шла на определенный риск, апеллируя
к этому понятию, и когда ее положение на троне утвердилось, и угроза свержения исчезла, она все равно продолжала пропагандировать идеалы националь-
194 Глава 3
ного патриотизма в течение всего своего царствования. Зачем бы ей было это
делать, если она в это не верила?
В отличие от Петра I, очень возможно, что Екатерина была убежденной националисткой и, таким образом, действительно находилась в авангарде европейских интеллектуалов. Может быть, она и не любила Россию. С чего бы ей было
питать нежные чувства к стране, куда ее привезли в возрасте пятнадцати лет, и
где она провела несчастные 18 лет, томясь скукой, и находясь в постоянном унижении. При подобных обстоятельствах нельзя не восхищаться тем, насколько
же мало в мемуарах Екатерины враждебности и презрения к России [19]. Равно
достойны уважения трудолюбие и упорство, с которыми она пыталась улучшить
свой русский язык, и ее уважение, по крайней мере внешнее, к религии и обычаям России, когда в то время она и помыслить не могла, чтобы стать ее императрицей. Она могла не любить Россию и поэтому по сути не быть националисткой,
но она верила, что мир состоит из наций, что Россия есть нация и что она, Екатерина II, таким образом правит нацией, государством, гражданским обществом,
народом, в том возвышенном смысле, который национализм вкладывает в это
слово, а не просто территорией. Она считала своим личным позором, что русские, а она возложила на себя за них ответственность перед всем просвещенным
миром, не ведут себя как нация. Этот недостаток, по ее мнению, следовало исправить. Отношение царей к государству от одного Великого монарха до другого
завершило свой полный круг, но пришло в ту же самую точку. Петр I не отделял
себя от государства, потому что в государстве видел продолжение себя. Слабые
последующие цари считали, как писала Екатерина, что Великому Государю нет
нужды разбираться в делах своего государства, ибо оно управляется само по себе,
и, что, сидя на троне в полном облачении под балдахином и со скипетром, они
идеально выполняют свой монарший долг. Общее благо их не интересовало абсолютно. Екатерина снова отождествила себя с государством [20]. «Я желаю и
хочу лишь блага той стране, в которую привел меня Господь. Слава страны создает мою славу», — заявила она, добавив в «Наказе», что Бог не попустит, чтобы
после того как это законодательство будет завершено, какая бы то ни было другая
нация превзойдет Россию в праведности и в процветании, в противном случае
все намерения наших законов будут подавлены и угнетены; это будет несчастьем,
переносить которое я не желаю [21]. Но для нее властитель был продолжением
управляемого им государства. В заключительной строке «Наказа» Екатерина пишет, что все это никогда не будет нравиться тем льстецам, которые каждодневно
твердят всем земным властителям гибельную максиму, что их Народы созданы
лишь для них. Но Мы считаем и ценим это как нашу Славу, что Мы созданы для
нашего Народа.
Тактика Екатерины явно отличалась от тактики ее царственного предшественника. Там, где Петр прибегал к вырыванию ноздрей, Екатерина использовала
женские уловки и сражалась, так сказать, словесно. Именно речами Екатерина
пыталась преобразовать Россию. Она писала в своих личных бумагах, что самое
первое правило управления — это просвещение нации, которою монарх управляет, и что в подданных следует воспитывать чувство долга по отношению к Всевышнему, к себе и к обществу. Она приступила к выполнению этой миссии, как
только получила императорскую власть. В манифесте при восшествии на престол
195Скифский Рим: Россия
она взывала ко всем верным сынам державы русской и говорила о деяниях и намерениях, направленных во вред государству российскому, сказав, что эти действия и намерения и подвигли ее на то, чтобы поддержать переворот, приведший
к свержению ее мужа. Эти действия представляли собой угрозу «древней православной вере» и давали возможность заменить ее иностранным вероучением.
Они наносили урон русскому величию, высоко превознесенному славным оружием русским (имелся в виду мирный договор с врагом российским — прусским
королем). Они провоцировали внутренний беспорядок, разрушающий единство
«всего Отечества нашего». Формула присяги, которую обычно давали царям при
восшествии на престол, тоже была изменена. Изменение было небольшим, но
очень важным. Все предыдущие присяги начинались с подчеркнутого заверения в «рабской» преданности подданного его или ее Императорскому Величеству. При Екатерине в присяге эти заверения, хотя и не были опущены совсем,
но появлялись в самом конце, после перечисления гражданских обязанностей
и были гораздо менее явными [22]. Манифест о коронации возводил гражданскую (можно даже сказать, почти республиканскую) риторику на новую ступень.
В нем говорилось, что основаниями для того, чтобы Екатерина взяла на себя
императорскую власть, послужили ее рвение к благочестию и любовь к нашему
Отечеству русскому, а кроме того, пылкое желание всех Наших верноподданных
видеть Нас на этом троне, затем, чтобы наши усилия предоставили им защиту и
облегчение от всех зол и грядущих опасностей Отечеству русскому. Итак, «Мы
приняли Русский Трон и освободили Наше Отечество от вышеупомянутых опасностей» [23]. Термин «отечество» значил для Екатерины нацию, народ (la patrie),
так как это трактовалось французами, и впоследствии он приобрел все романтические оттенки, связанные с «душой и родиной». Вполне вероятно, что тем не
менее смысл этого термина был ограничен по определению почитаемого Екатериной Монтескье. Но следует помнить, что даже в этом ограниченном смысле
понятие «нация» было для России революционным и почти визионерским. Ведь
в XVIII в. про Россию можно было сказать, как про Валахию: «Русской нации не
существует — есть только плебс» [24]. Понятие «отечество» (или «русская нация)
содержало в себе все дополнительные значения гражданского участия, свободы и
личного достоинства, которые несет в себе идея «нация». И именно в этом смысле оно еще и еще раз проходит через документы екатерининского царствования.
Снова и снова тех, о ком шла речь в этих документах, побуждали выказывать
«истинную и верность и любовь к отчеству и к столь привязанной к нему Императрице». В знаменитой хартии 1785 г. дворян поощряли за их готовность «всегда
стоять на страже Веры и Отечества… супротив врагов Веры, Государыни и Отечества», и им напоминали, что дворянство полностью зависело от безопасности
Отечества и престола» [25].
Екатерина старалась воспитать в своих подданных возвышающее чувство национальной гордости. Так же, как и Петр I, она не упускала случая привлечь их
внимание к собственным успехам, поднимавшим международный престиж России. Екатерина умудрилась превратить свою державу (которую отнюдь не столь
давно называли нацией варваров) в идеальную страну и просвещенное государство
в глазах властителей дум — французов [26]. Это была победа, сравнимая с победами Петра Великого. Благодаря этому Россия стала европейским государством не
196 Глава 3
только в военном, но и в политическом и культурном отношении. Однако Екатерина хотела гордиться не только своей собственной особой и способствовала пропаганде некоторых мыслей, которые старалась укрепить в зарождающемся национальном самосознании. Вот какую преамбулу выбрала императрица для Уложения
1785 г.: «Российского государства владения простираются на 32 степени широты
и на 165 степеней долготы по земному шару». Далее она писала, что к истинной
славе и величию империи, мы пользуемся ее плодами и знаем результаты действий
нашего послушного, бесстрашного, предприимчивого и мужественного народа,
нашего подданного, (чьи) труды и любовь к Отечеству направлены, прежде всего,
на общее благо. К чему бы суверену открывать уложение, определяющее статус
дворянства, такой хвалой своей стране и ее народу? Она хотела образовать свою
рабскую аудиторию, научить ее тому, что она, эта аудитория, очевидно, еще недостаточно осознавала. То же самое она сделала, обращаясь к другому общественному слою. Хартия вольности городов тоже начиналась с урока национальной
гордости. Она повторяла сомнительный, но льстящий национальной гордости
довод, относительно происхождения имени «славяне»: предки русских, славяне,
вели свое наименование от их славных дел (от славы), куда бы ни простирались их
победоносные руки, они запечатлели свои следы в основанных ими городах и им
поклонялись под их славянскими именами» [27].
Это были всего лишь слова, но не следует недооценивать подобных слов,
когда их отчетливо и настойчиво произносят правители, обладающие неограниченной властью там, где до этого, в лучшем случае, был концептуальный хаос,
а вернее всего, исконное первобытное молчание. Петр I произнес их первым,
Екатерина говорила это страстно и с миссионерским пылом. И такими неограниченными возможностями обладает абсолютная самодержавная власть, что эти
двое ближе всего подошли к тому, чтобы напоминать Самого Первого Писателя
и Творца — Господа Бога. Они были более похожи на него, чем любой из тогда
живших монархов. Трудно представить себе, что нынешняя, громадная территория, именующаяся Россией, где живут 150 миллионов человек, считающих ее
своим отечеством и отождествляющих себя с ней — что все это началось с двух
людей : с двухметрового, бешеного русского царя и с Софьи Фредерики Августы,
миленькой немецкой принцессы. Это они произносили речи и слова, которые из
их окружения мало кто понимал, и вдалбливали их в головы своих подданных.
То были замечательные слова; они совершали чудеса. Но и переоценивать их
власть тоже не следует. Слова не могут проникнуть в сознание людей до тех пор,
пока обстоятельства их жизни существенно не изменятся, только тогда они найдут
у этих людей отклик и станут представлять для них жизненно важный интерес.
Кризис дворянства (знати)
Русское дворянство значительно отличалось от дворянского сословия в европейских обществах, где подобное сословие, по существу, владело землей, передаваемой по наследству, а в России — фактически нет, и поэтому его статус в гораздо
меньшей степени зависел от родословной. Некоторые ученые обращают внимание
на такие очевидные факты российского ландшафта и языка, как отсутствие фео-
197Скифский Рим: Россия
дальных замков и признаков, устанавливающих территориальное происхождение
фамилий русских дворян. В России нет ничего похожего на de, zu, von или лорд
такой-то, такой-то. И за исключением некоторых древних княжеских фамилий,
невозможно понять, откуда родом данный человек. В отличие от аристократии в
западных странах, русская аристократия произошла не от феодальной знати, вряд
ли в России феодализм вообще существовал. Среди европейских стран Россия
являла собой образец замечательно чистого абсолютизма. Российская знать была
знатью служилой. Во всяком случае, она стала таковой при Иване III, по крайней
мере, с конца XV в., когда княжество Московское объединило и подчинило себе
все уделы. Иван Грозный, правивший несколько десятилетий в середине XVI в.,
окончательно сломил еще остававшуюся власть удельных князей и бояр, которые
представляли собой наследственную землевладельческую знать. Он создал новую
знать — служилую [28].
Некоторая часть землевладельческой знати изначально также была знатью
служилой. Они назывались «дворяне», поскольку были связаны с царским
двором. Этот термин впервые появляется в документах XII в. Относился он к
людям, находившимся при дворе, включая челядь (слуг и холопов). Уже тогда
близость к центральной власти, проживание «близ милости» для бояр и «детей
боярских» (статус чуть ниже боярского), были очень привлекательными. К
XV в. стало уже физически невозможно держать всех дворян при дворе, и им
были пожалованы угодья из числа княжеских земель. Но они имели право на
эти земли только находясь на службе у князя (или царя), в отличие от бояр и
детей боярских, которые имели наследственную землю. Земли же дворян по наследству передаваться не могли, и, таким образом, благосостояние дворян полностью зависело от князя. Удельные князья и бояре тоже должны были служить
великим князьям московским, но условия их службы значительно отличались
от условий службы дворянской. Они могли служить «свободно», то есть могли
свободно ее оставить. Великие князья с подобной свободой энергично боролись, и к XVI в. она была искоренена. Наследственные владения (вотчины) царь
у многих конфисковал и заменил землями, жалованными за службу (то есть поместьями). Земли эти часто находились на больших расстояниях друг от друга,
что способствовало дальнейшему разобщению территориальных связей знати.
Все были обязаны служить, и различия между дворянами и другими элитами
постепенно стирались. Очевидно, примерно в то же самое время, и сам термин
«дворяне» тоже канул в небытие, и привилегированную, служилую знать стали
называть «служилые люди по отечеству». Этот термин просуществовал до конца
XVII в., когда царем стал Петр I. Таким образом, какой бы дикой ни стала русская аристократия, она, по сардоническим словам Айзенштадт (S.N. Eisenstadt),
была «одомашнена» за несколько столетий до реформ великого царя [29].
И статус, и благосостояние аристократа, особенно близкого ко двору, целиком и полностью зависели от того, насколько царь был доволен его службой.
Благодаря этому положение аристократа было крайне непредсказуемым, что порождало среди знати постоянное чувство незащищенности и тревоги. Пытаясь
защитить свой статус от всевозможных капризов судьбы, знать изобрела «местничество», связывавшее служебный чин со степенью знатности. Это гарантировало хотя бы малую толику стабильности в постоянно угрожающем положении.
198 Глава 3
Сомнительно, чтобы местничество было когда-либо хоть сколько-нибудь эффективно [30]. Тем не менее, оно настолько занимало умы людей, вовлеченных
в местнические тяжбы, что они уже не могли думать о каких-то иных проблемах. Возможно потому, что эти люди были озабочены исключительно тем, как
установить порядок старшинства согласно своим рангам, они оказались несостоятельны в целом, когда потребовалось использовать преимущества смутного
времени, чтобы ограничить беспредельный абсолютизм царей в эпоху ослабления центральной власти. К тому же местничество служило помехой успешным
военным действиям. Из-за этого в 1682 г. царь Федор Алексеевич решил его
упразднить. Однако местничество, должно быть, являлось отдушиной, куда
уходили тревоги аристократии, связанные с ее зависимым положением. Чувство
незащищенности среди знати выросло после упразднения местничества. Этому
способствовали и некоторые дополнительные факторы.
В XVII в. территория Московии увеличилась втрое. Растущая потребность в служилой знати неизбежно вела к размыванию статусных различий. Количество знатных людей росло. Только лишь высший эшелон знати — боярская Дума и дворяне
московские — вырос с 2642 человек в 1630 г. до 6000 в 1681 г. Старая аристократия
почувствовала угрозу со стороны новой знати и начала с нею бороться. Одновременно с этими переменами в ответ на изменившиеся потребности центральной
власти стала возникать другая иерархия на гражданской и военной службе. Под руководством иностранцев стали организовываться новые военные формирования,
соответствующие иностранным образцам. К концу семидесятых годов XVI в. их
по количеству стало больше чем старых, а уж по значительности они намного их
превзошли. Умаление власти и влияния, сколь бы ничтожными они ни были — а
именно в силу ничтожности своей они и казались столь драгоценными, даже самое
крохотное их уменьшение было крайне болезненным, — стало очень большим ударом для той аристократии, чьей привилегией была военная служба. В ответ на это
она не признавала новых военных формирований. Количество людей, занятых на
гражданской службе также быстро росло, и хотя самые высшие ее посты, все равно
в основном принадлежали знати, на гражданской службе оказалось достаточно новичков, и это вызывало раздражение и озабоченность. Более того, знать старалась
захватить как можно больше постов и на более низких ступенях бюрократической
лестницы. По словам Бренды Миган-Уотерс (Brenda Meehan-Waters), «высшая
аристократия поспешно бросилась в чиновники» [31]. Благодаря этому происходило некоторое слияние худородной знати со знатью самой что ни на есть высокородной. Законодательное закрепощение крестьян в 1649 г. также немало способствовало подобной интеграции и объединило высшие и средние слои знати в праве
использовать труд крепостных. Кроме того, постепенное стирание различий между
наследственными и жалованными землями также вело к этому слиянию. Из-за того
что различия переставали существовать, снова появилась возможность определить
аристократию как землевладельческий слой. Разбухание Табели о рангах и одновременные изменения в основах идентичности могли привести лишь к росту страха
и чувства незащищенности у русской аристократии. Впрочем, они были для нее
чувствами более-менее постоянными.
Таким образом, когда к власти пришел Петр I, он застал кризис знати, который становился все более и более острым, а психологические горести своих
199Скифский Рим: Россия
со братьев-людей заботили его меньше всего, Петр смог, с одной стороны, ослабить напряжение, скорее временно, отодвинув всякие психологические метания
на задний план, но в то же самое время он усилил кризис и это самое чувство
незащищенности. К тому же он, сам того не желая, дал своим страдающим подданным действенные способы выхода из их тяжелого положения.
К тому времени, как царем стал Петр, к российской аристократии принадлежали наиболее знатные бояре и служилая знать Москвы (московские дворяне). Знатные бояре занимали самые высокие армейские и административные должности и
имели право заседать в Боярской думе. Боярская дума по своим функциям и значению была наиболее близка к Верховному Суду с некоторыми совещательными
прерогативами. Эти знатные бояре были потомками удельных князей и, возможно,
тех самых древних настоящих дворян, служивших великим князьям и царям московским с XIV в. Дворяне московские составляли нижний слой этой элиты. Элита
в целом была отделена от рядовых представителей этого слоя, то есть провинциальной знати, хотя высшая знать постепенно становилась не такой недоступной
и пользовалась тем, что имела доступ к власти, влиянию и к источнику всех милостей — государю. Замечательная работа Бренды Миган-Уотерс показывает, что
в этом отношении новая эра русской истории, практически ничего не изменила.
Хотя титулы «боярин» и «московский дворянин», скорее всего, утратили свой
смысл — поскольку коллективное обозначение «дворяне» в конце концов знати
было возвращено — высшие посты в армии и на гражданской службе и привилегии, им соответствовавшие, остались у потомков этой высшей знати. Петр I был
более заинтересован в переподготовке, чем в замене старой аристократии. В то же
самое время жалобы князя Куракина на то, что княжеским родам наносят смертельное унижение и их уничтожают — с чем не соглашается Миган-Уотерс, и что
помогло возникнуть точке зрения на петровскую элиту, как на элиту, созданную
царем из «выскочек» и затмившую традиционную аристократию, — имеют под
собой больше оснований, чем хотелось бы уважаемому ученому [32]. Для тех дворян, которые пережили опыт петровских реформ, ситуация совершенно очевидно
выглядела так же, как для Куракина, — ибо нет сомнения в том, что решительный
и обладавший бешеным нравом царь терроризировал и унижал свою знать самым
невероятным образом — несмотря на то и именно потому, что он выбрал дворян
главным средством выполнения своих планов. Недовольный аристократической
одомашненностью, Петр поставил своей целью цивилизовать свою знать, и в достижении этой цели он был абсолютно безжалостен. Его совершенно не волновали те ценности и привычки, которые им были дороги. Он брил бороды, заботливо
отращиваемые и с достоинством носимые. Под угрозой «сурового наказания» он
заставлял их заменять роскошные кафтаны смешной заморской одеждой, в которой они чувствовали себя голыми и плакали от стыда. Он заставил их бросить их
уютные, грязные и родные московские хоромы и переехать в нездоровый климат
своего нового города. Там, до дрожи боясь разгневать своего Великого Государя,
они строили дома с кривыми и грозящими обрушиться стенами и тратили состояния, чтобы приобрести всякие нужные вещи, которые практически ничего бы не
стоили в Москве [33]. Он издал указы о том, чтобы они развлекались и наносили
визиты на цивилизованный манер. Царь и князь-кесарь лично писали списки гостей и выбирали хозяев — разговаривали, танцевали и играли в карты. Он не давал
200 Глава 3
им ковырять в носу и очень недвусмысленным и крайне нелицеприятным образом
учил их, как себя вести. Он посылал их учиться за границу и запрещал жениться
прежде, чем он не будет ими доволен. Если же они повиновались не полностью,
скрепя сердце, гнев его не знал границ, и он их просто втаптывал в грязь. Он требовал отдать ему тела и души их собственных детей и рано показал им, какие выгоды может принести наблюдение за своим ближним, так что и в родном доме, и
в постели они не знали покоя и тряслись от страха. И не было конца унижениям,
которые испытывал наиболее привилегированный российский слой под властью
царя, которого следовало называть Великим. Все труды его предшественника Ивана Грозного по одомашниванию аристократии, именно за это одомашнивание получившего свой красноречивый титул, кажутся жалкими по сравнению с тем что
сотворил с нею царь, желавший ее оцивилизовать.
Стратегическая линия Петра I увеличивала эффективность его тактических
начинаний. Зависимость знати от царской власти выросла до размеров, о которых раньше нельзя было и подумать. Это было достигнуто с помощью нескольких успешно навязанных законов. Указ 1714 г. о единонаследии ввел в России
систему майоратного наследования, которая одним махом лишила младших
сыновей доходов с земли и прочих средств существования, а также возможности
получить достойный статус. Единственное, что им оставалось — это государственная служба. Одновременно с этим, другой указ явным образом запрещал
покупку поместий лицам, не проходившим службу, разрешая ее другим лицам,
только при условии, если они прослужили достаточно длительный период [34].
Поскольку отпрыски знатных семейств (которые в титулованных семьях наследовали родовой титул) были, таким образом, лишены земли и стали полностью
зависимы от службы, закон о единонаследии был направлен на разрыв связей с
землей и снова переопределил знать в целом, подорвав ее идентичность еще раз.
Благодаря этому закон о майорате вызвал необычно ожесточенное сопротивление и в конце концов в 1731 г. Анна Ивановна его отменила.
Гораздо большее значение имел судьбоносный указ № 3890 1722 г. «Табели
о рангах», который не отменяли никогда, а то, что в нем подразумевалось, изгладить из памяти было не так легко. «Табель о рангах» укрепила более ранние
законы о всеобщей, обязательной и постоянной воинской повинности и ввела
еще два пункта, имевших сокрушительные последствия для знати и того реального положения, в котором она оказалась после появления этого закона. Первый
пункт состоял в том, что за исключением великих князей, социальный статус
любого человека определялся и был неразрывно связан с тем, какой ранг он занимал в служебной иерархии, каковой ранг можно было заслужить, но его не давали по рождению. Второй пункт учредил возведение в дворянское достоинство,
автоматически открывая двери и привилегии благородного сословия для людей
худородных и иностранцев. На военной службе все звания подразумевали возведение во дворянство, на гражданской и судейской службе — первые восемь (из
четырнадцати). Дворянский статус, полученный отцом, если он по рангу давал
право на наследственное дворянство, передавался детям. Старинную знать — т. е.
потомков благородных семейств допетровских времен — тоже уважали, но каждый человек должен был начинать с подножия лестницы и продвигаться вверх
благодаря своим успехам, не благодаря своему рождению [35].
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]