Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Национализм. Пять путей к современности
.pdf
271Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
няет (что было веской причиной написать письмо). Очевидно, он расценивал
свой королевский сан, как службу чему-то весьма далекому от его собственных
интересов. Сын его, назвавший короля «первым слугой государства», озвучил
схожие идеи. Без сомнения, в XVIII в. Гогенцоллерны лишь довели до совершенства то, что зародилось значительно раньше. Первый пример учреждения
полицейского государства (Polizeistaat) надо искать во второй половине XVI в.
в протестантских землях Саксония и Гессен, а система (абсолютизма) приняла,
хоть и в малой степени, весьма законченный вид в немецких государствах после
Тридцатилетней войны [11]. Ответственность правителя была подкреплена духовной и материальной поддержкой его подданных, которых уверили в зависимости от них государственной власти. Результатом такой идентификации явилась экономическая политика камерализма и меркантилизма, а также усилия по
регламентации экономики (dirigiste), направленные на повышение эффективности во всех сферах жизни. Концепция государства как канцелярии князя (в
профессиональном смысле — Beruf) имела мало общего с идеей нации. Понятию индивидуали стического гражданского национализма идея эта вообще была
противоположна, так как она подразумевала невмешательство граждан в дела
государства и идентификацию их полагала исключительно прерогативой князя, чьей профессией, в конце концов, и было управление государством. Однако
врожденный абсолютизм в подлинной немецкой идее государства был сравним
и близок собственной национальной идентичности, источник которой — идентификация с обществом. В отличие от французского государства, которое не
увязывалось с персоной короля и стало синонимом нации, немецкое государство оставалось отдельно стоящим понятием. А русское государство несмотря
на равно абсолютистское и интервенционистское понятие (называемое, что
примечательно, «государственным правлением»), которое никогда не отделялось от личности самодержца, а позднее от весьма специфической деятельности
партии, никогда не становилось подобным объектом преданности. Немецкая же
концепция вобрала в себя уже упомянутое отделение и благоприятствовала развитию чувства преданности к чему-то безликому, к гражданской политической
общности, благополучие и власть которой, наверно, и обеспечивало бы общее
благо [12].
Пока отдельные государства невольно мостили дорогу нации, медлительное
национальное сознание — пережиток Реформации — в XVII в. благоволило
этим государствам как центрам национального немецкого патриотизма. Такое немецкое национальное сознание, не поддержанное большинством населения, жило в академических кругах, для которых немецкая национальность,
особенно, если бы немецкая нация заслужила уважение прочих, обещала более
престижное положение, чем их скромное нынешнее, заработанное учением и
воспитательными трудами. Эти академики-патриоты считали себя немцами,
а не пруссаками, гессенцами или ганноверцами; они заявляли, что «Германия
вечна», и нужно примирить этот лозунг с реальностью раздробленной Римской
Империи и ростом независимости земель [13]. Это примирение осуществилось
в истории права, например, у Германа Конринга (Herman Conring) в De Gemanorum Imperio Romano (1643) и De Finibis Imperii Romano-Germanici (1654), а
также у Пуфендорфа (Pufendorf) в работе De Statu Imperii Germanici, написан-
272 Глава 4
ной в 1660 г., где империя была названа «национальным образованием, наделившим императора не такой большой властью, как князей» [14]. Такую точку
зрения разделяла и другая группа националистов XVII в.: облеченных меньшей
властью правителей, вроде графа Георга Фредерика фон Вальдека. Привилегии
и особое положение этих последних (выше местной знати и формально равное
правителям крупных земель) имело хоть какое-то значение только в рамках
империи и полностью зависело от ее безопасности и жизнеспособности. В то
же время мелкие правители тоже не сильно жаждали усиления как императорской власти, так и своих более могущественных соседей. Решением вопроса
стала точка зрения на империю, отделенную от императора, империю без центральной власти, но наделяющую суверенные земли единой (этнокультурной
и правовой) сущностью и общностью, большей, чем у каждой из частей в отдельности [15].
Кроме пребывавших в одиночестве академиков и мелких правителей, в Германии до той поры не было групп, ощущавших прелесть национальной идентичности. Что касается современных стандартов национальности, процитируем
Леонарда Кригера (Krieger): «на ранней стадии современная Германия проявляет половинчатое национальное сознание», т.е. вовсе не сознание [16]. Век
немецкого национализма расцвел много позже. Важным наследием раздумий
XVII в. о его развитии стала неперсонифицированная идея о государстве и тот
факт, что нацию, расколотую на несколько государственных образований, не
брали в расчет.
Безразличное состояние немецкого дворянства до XIX в.
Таким образом, идеи, ведшие к формированию национальной идентично сти,
жили в Германии долго, но ни к чему народ не подвигали. В особенности равнодушной к их привлекательности оставалась знать, хотя в других рассматриваемых в данной книге случаях, за исключением США, где дворянства не было
вовсе, эта общественная группа играла ключевую роль в насаждении и формировании национального сознания. Пассивность немецкой знати особенно
поразительна именно со времен зарождения национального сознания, которое
в Германии к дворянству относилось уважительнее, чем в Англии, Франции и
в России, вобрав в себя элементы гражданского кодекса знати, воспринимая
его как сам германизм. Немецкая знать сохраняла свое равнодушие долго, до
начала реформ начала XIX в. и поступала так по причине простого удобства,
удовлетворенности своими привилегиями, не ощущая никаких кризисов, беспокоивших их французско-русских собратьев, к тому же не будучи приспособлена и открыта к меняющимся обстоятельствам, как их английские коллеги.
С точки зрения их общественной позиции, в течение двух с половиной веков
между окончанием Тридцатилетней войны и началом войн наполеоновских,
они наслаждались периодом непрерывной и сравнительно необычной стабильности. Эта стабильность, что примечательно, не влияла на закат сословного
государства (Ständestaat) и установление абсолютизма. С политической точки
зрения сословия были слабы и поэтому не играли роли в управлении. Да и в
273Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
других отношениях оставалась неизменной пропасть между знатью и остальным обществом.
Очевидно, существует единое мнение, что просвещенный деспотизм или
абсолютизм,«каким представляют его философы» да и многие социологи до сих
пор, «в Германии никогда не мог бы существовать, будь даже правители просвещенными, поскольку их власть попросту не была абсолютной». «Деспоты»
и сословия объединились в выковывании современного государства и при осуществлении этих реформ правители пользовались существующими структурами
и опирались на знать [17].
В Пруссии нападки на абсолютизм были довольно сильными. За век между
окончанием Тридцатилетней войны и вступлением на престол Фридриха Великого, Гогенцоллерны успешно усилили свою власть, решительно ограничив
участие дворянства, как корпоративной группы, в делах государства. К середине
XVIII в. управление стало исключительно прерогативой короля. Процесс, в результате которого это случилось, был начат Фридрихом Вильгельмом, Великим
Курфюрстом, в середине XVII в. Конфликт между владетельными князьями
(Landesherr) и первым сословием в разных землях был разрешен по-разному и
завершился победой его инициатора. Повсеместно дворянство заставляли согласиться на создание регулярной армии и постоянную гражданскую службу.
В большинстве провинций полномочия ландтагов были сильно ограничены. В
целом дворянство сохранило до некоторой степени самоуправление только на
местном уровне в округах или графствах (Kreise), которые обозначали границы
феодальных муниципалитетов, и где местные законодательные собрания, Kreisetage, продолжали функционировать.
Следующий великий правитель из Гогенцоллернов, «отец прусской бюрократии» король Фридрих Вильгельм I, развивая достижения своего деда, лишил
дворянство, которое он считал наиболее опасным классом общества и мнение о
котором было максимально нелестным («тупые и к тому же дьявольски злобные
быки») нескольких лишних «свобод», посягнув даже на их экономические привилегии [18]. Определив свою линию на упрочение собственной власти против
упрямой знати выражением «бронзовая скала», король попытался реформировать налоговую систему с целью перераспределить ее бремя между различными
слоями общества более справедливо. Успешными эти реформы оказались лишь
частично. Он формально упразднил давным-давно ставшую бесполезной дворянскую воинскую повинность и вернулся к положению при феодализме, сохранив условия для существования такой службы, и сохранил личные, свободные от
ленных повинностей, владения. А в ответ на официальное признание ситуации,
существовавшей de facto, король предложил некий налог, Lehrpferde, — необходимость являться рыцарю на военную службу на собственном коне — перевести
в денежное выражение Lehrpferdegeld [19].
Расширение возможностей и способностей управления центральной администрации под руководством Фридриха Вильгельма I — военной машины,
парламентской сферы и общего руководства — еще больше ограничили влияние
местных парламентов. К концу XVII в. функцию представителя местных сословий передали правительственному военному комиссару, уполномоченному
производить рекрутский набор и расквартирование войск. Эту новую долж-
274 Глава 4
ность в 1702 г. назвали Landrat, окружной советник. Это был государственный
служащий, но выбиравшийся из местного дворянства. В некоторых провинциях
Фридрих Вильгельм I нарушил эту привилегию и назначил советников без согласования с дворянами, которых должны были представить ему. В довершение
всего король запретил своим дворянам идти на иностранную службу, отговаривая их от поступления в заграничные университеты и отказывая им в праве
путешествовать по заграницам, за исключением особых миссий. В то же время
он не пренебрегал их обучением: чтобы получше подготовить их к службе на
официальных должностях в Пруссии, он основал «кадетский корпус» в Берлине и, возможно, вдохновленный успехами Петра Великого отрядил жандармов
напомнить некоторым забывчивым будущим офицерам в провинции, кого они
там будут представлять.
Пока еще, если сравнить с XVIII в. в России или с Францией Людовика XIV,
обращение с дворянами даже в Пруссии было, по меньшей мере, мягким. Ни
Великий Курфюрст, ни Фридрих Вильгельм I не покушались ни на какие социальные привилегии дворянства и фактически защищали их от посягательств
средних классов. Примечательно, что в течение всего периода этого сдерживания до XIX в. всего нескольким простолюдинам всей Германии пожаловали
дворянство. С XVI в. путь в дворяне был труднехонек. Новые административные и военные элиты, угрожавшие на первый взгляд смести исконную аристократию, из нее-то и пополняли свои ряды. Меньшее число простолюдинов
были способны подняться до высших административных должностей в XVII в.
по сравнению с предыдущим веком. Эксклюзивные учебные заведения для
дворянских детей, Ritterakademien, обеспечивавшее дворянское образование
и подготавливающее юных дворян к занятию должностей в правительстве и в
армии, были основаны во многих административных центрах. Повсеместно в
Германии офицерский корпус являлся защитой дворянства. В Пруссии Великий Курфюрст настаивал на своем праве назначать простых людей на высшие
командные должности, но фактически назначено было всего несколько человек. Всего 10% офицерского корпуса составляли выходцы из бюргерской среды; остальные были дворянами: 10% — иностранцы из других немецких земель
и гугеноты, 80% — родные прусские дворяне. Незнатные офицеры концентрировались в артиллерийских и инженерных частях, где служба была менее престижной, чем в других родах войск. Фридрих Вильгельм I полагал, что лишь
дворяне способны быть хорошими офицерами. Его идентификация с армией,
таким образом, оказалась идентификацией с дворянством и способствовала
росту дворянского престижа [20].
Позиции дворянства в противостоянии с крестьянством были усилены; их
господские права были закреплены и расширены. С 1653 г. всех крестьян сделали
крепостными, за исключением особых случаев, что укрепило крепостниче ство
там, где оно уже было и способствовало его распространению на территориях,
прежде менее этим затронутых. Введение «кантональной» системы призыва в
армию в дальнейшем укрепило связи с деревней. Дворяне получили двойную
власть над крестьянами: и как землевладельцы, и как офицеры. Чтобы подчеркнуть это двойное рабство, солдат-крестьянин даже дома должен был носить,
по крайней мере, одну из деталей солдатской униформы; это положение нашло
275Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
свое отражение в концепции «солдатско-крестьянского дезертирства» [21]. Юнкеры были маленькими корольками в своих владениях.
Экономическое превосходство дворянства было поколеблено абсолютистской политикой правителей. Пока в Пруссии им было предложено платить лошадиный налог (Lehrpferdegeld), они могли поставлять продукцию своих поместий и импортировать основные продукты, почти не платя налоги. На местном
уровне Kreistage собирались регулярно, и никакая политика, затрагивающая
дворянство, не могла быть проведена без консультаций с земельными ассамблеями. Города не имели таких представительных органов; в этом смысле прусская
монархия, по выражению Гуго Прусского (Hugo Preuss), стояла на одной длинной и на одной короткой ноге: с одной стороны правительство регулировало на
всех уровнях все сферы жизнедеятельности бюргерского населения, а с другой,
остановилось на земельном уровне, когда это коснулось дворянства [22]. Само
собой, крестьянство пребывало в еще менее завидном положении, нежели
бюргерство. Не было другой такой группы в обществе, кроме дворянства, получавшей какие бы то ни было привилегии только по рождению. Их положение в
обществе не подвергалось сомнению, а их исключительность как группы в делах
государства не подвергалась никакой опасности по части статуса членов группы
и не имело следствием подобную исключительность в сочетании с другими факторами, вызванную во Франции и России.
Во второй половине XVIII в. положение знати стало укрепляться еще больше,
и их превосходство над остальным обществом было сильно подчеркнуто. Фридрих Великий идентифицировал себя с аристократией гораздо больше своего отца.
Это было отражением одновременно его мнения о качествах аристократов, которое радикально отличалось от мнения Фридриха Вильгельма I и от его политики.
Фридрих увидел прусское дворянство уже не «тупыми быками», а «драгоценным
украшением своей короны», «защитниками родины», что «польза от них так велика, что их надо оберегать любой ценой». Знать, по мнению этого просвещенного монарха, была особой, отличной от остального человечества породой людей.
Только у них было чувство чести и способность командовать, и только из них могли получаться офицеры и высшие чиновники. В политическом завещании 1752 г.
Фридрих объявил защиту дворянства одной из основных задач монархии. Исключительные права дворян на свое поместное имущество при его продаже простолюдинам были закреплены строгими юридическими предписаниями. Бюргеры,
которым дозволили купить дворянские земли, не приобретали вместе с ними
никаких господских прав: они не могли заседать в местных собраниях, им отказывали в праве собственного суда и даже охоте. Фридрих прекратил проводимую
его отцом политику реквизиций дворянских земель, формально принадлежащих
короне, а также выкуп дворянских поместий в пользу короны. После Семилетней войны он отсрочил на пять лет уплату всех долгов, причитающихся с дворянземлевладельцев, и учредил Landschaften, специальные кредитные организации,
с целью помочь собственникам-дворянам, находящимся в затруднительном положении, сохранить свои владения. Фридрих ввел единственное ограничение, на
основании которого он сам в случае экономической и военной необходимости
должен был спасать крестьян от истребления и вымирания, а дворянам было запрещено увеличивать свои владения за счет крестьянских хозяйств [23].
276 Глава 4
Во времена Фридриха сельские законодательные собрания получили обратно свои привилегии по выдвижению кандидатов на службу в Landrat, чьи
права были даже расширены. Местное управление (Regierungen) перешло под
контроль местного дворянства. Офицерский корпус и высшие чиновники, хранители аристократизма со времен Великого Курфюрста, стали еще элитарнее.
Аристократический характер офицерского корпуса проявлялся особенно отчетливо. Престиж воинского звания весьма вырос. Генералы получили главенство
над государственными министрами при дворцовых церемониях. И если раньше
экономические стимулы побуждали дворян идти на военную службу, сейчас
главным побудительным мотивом стал почет в обществе. Офицерский корпус,
ставший синонимом аристократии, образовал особую касту. Бюргерам, по воле
солдата-короля, в армии места не нашлось. Фридрих уж скорее давал офицерские патенты дворянам-иностранцам. Если же при рассмотрении нужд военного призыва появлялась надобность в офицерах незнатного происхождения, как
во время Семилетней войны, их брали в полки, не входившие в состав регулярной армии и неаристократические по своей природе, например, в артиллерию
и инженерные части. В результате спустя годы после смерти Фридриха (1800)
в прусской армии было меньше офицеров из числа бюргеров, чем во времена
Великого Курфюрста (9%), а в 1826 г. только 29 из 1106 старших офицеров были
недворянского происхождения [24].
Высшие эшелоны гражданских служащих претерпевали схожую аристократизацию, хотя в их случае результаты оказались не столь драматичны. Представительство дворян в гражданской администрации росло с каждой следующей ступенью иерархической лестницы. Знать составляла, по меньшей мере, треть высших чинов, а в War and Domain chambers and General Directory почти все высшие
посты занимали дворяне. Дворяне-бюрократы, по правде говоря, должны были
быть соответственно образованными и выбираться из нескольких кандидатов по
интеллектуальному критерию, но будучи соответствующей квалификации, уже
принятые на службу, они были уверены в благожелательном к себе отношении,
быстрой карьере и уверенности в стабильной работе. Чтобы достичь последнего
они служили обычно не больше 4—5 лет, что должно было казаться колоссальным
преимуществом по сравнению с 15—20 годами службы их коллег из среднего класса [25]. Должность, в отличие от России, не давала дворянства. Наоборот, дворяне
облагораживали должности своим в них пребыванием. Высокое положение, как
и в армии, становилось аристократической профессией. И ставя различные препоны на пути простого люда в офицеры или в государственные служащие, Фридрих оправдывал свое предпочтение аристократов по рождению, когда возникал
вопрос о получении должностей тем, что они платили за это (и им единственным
дозволялось платить) службой в армии и государственной службой. «Я всегда
отличал (дворян) и обходился с ними с уважением, — писал он в 1768 г., — потому что из их среды выходят армейские офицеры и достойные личности на все
значительные государственные посты. Я помог им сохранить свои владения, не
дав простолюдинам выкупить господскую собственность. Причиной таких моих
деяний было соображение, что в противном случае простолюдины становились
землевладельцами и получали права на должности. У большинства из них простонародные взгляды, и из них получаются плохие офицеры; они не годны ни для
277Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
какой деятельности» [26]. Эта циркулярная аргументация сделала ситуацию самовоспроизводящейся. Старая элита, усилив свое традиционное положение и привилегии, становилась одновременно и новой элитой. А когда дворянство Франции
и России в попытках защитить свои находящиеся под угрозой шаткие позиции,
меняло свою идентификацию, свой образ, трансформировало свои критерии по
поводу положения в обществе, прусская аристократия могла спокойно взирать на
них, нимало не сомневаясь, что эта борьба их не касается. Мощные национальные идеи, являвшиеся оружием в этой борьбе, может, и могли бы заинтриговать
юнкеров, но казались им неуместными. Прусская знать была довольна жизнью.
«Не стоит говорить, — писал Генри Бруншвиг (Henri Brunschwig), — о какомлибо кризисе среди прусского дворянства, подобно происходящему в настоящее
время во Франции. Из всех слоев общества дворянство выделяется наибольшей
стабильностью и верностью своим устоям» [27].
Это умозаключение равно относится и к другим немецким государствам. Хотя
государства эти (за исключением Австрии, становившейся все менее немецкой)
не имели ни армии, ни столь ярко выраженной, как в Пруссии, бюрократии,
положение дворянства везде было схожим. Нигде в Германии превосходство
дворян не оспаривалось никакой другой группой. Дворянство сохраняло свои
широкие привилегии; оно отстояло далеко от остального общества, смотревшего на него снизу вверх. Традиционная социальная иерархия в Германии
была удивительно стабильной по сравнению с ее соседями. Давнее разделение
на различные страты оставалось четким и ясным. «Есть ли какая другая страна, где идея выделения (quarterings) дворянства оказала бы такое основополагающее политическое и моральное влияние на образ мыслей и культуру, как в
Германии? — вопрошал Книгге (Knigge). — В какой другой стране придворные
составляют отдельный класс, в котором только особы определенного происхождения и положения могут сделать карьеру, как это происходит в окружении
большинства наших князей?» Фактически в Пруссии заслуги значили больше,
чем где бы то ни было: дворянство обладало привилегиями, но им не дозволялось манкировать их обязанностями. В других государствах обязанности не
обязательно шли рука об руку с привилегиями. Дворянский класс «фактически
являлся единственным общественным классом, который был «свободен» в том,
что от него ничего не требовали» [28]. Высокое положение дворян было принято
всеми, и Гете, как и Фридрих Великий, нашел для этого оправдание.
По всем этим причинам, когда в период пробуждения национального чувства
в таких больших странах, как Франция и Россия, национализм стал повсеместно
предметом дискуссии и на него можно было натолкнуться повсюду, в Германии
дворяне оставались полностью невосприимчивы и пассивны ко всему подобному.
Во второй половине XVIII в. уже не было противостояния абсолютистской власти
и князей, а имело место взаимное упоение. (Подобно многим другим влияниям в
истории, которые мы берем в качестве примеров, абсолютизм развивался, самовыражался и воздействовал на разные общества самыми разными способами.)
Дворянство не было больше вызывающим опасения классом. Но появилась уже
и другая группа, робкая и безобидная по сравнению с ними, а в действительности
оказавшаяся опаснее всех. Эта группа не принадлежала к низшим слоям общества;
те еще не несли в себе угрозы, это не были покорные буржуа, которые, кажется,
278 Глава 4
никогда не обретут такой славы. Этот новый класс был «неприкрепленными» интеллектуалами. Это были те, кому было предназначено взять на себя лидерство в
пробуждении и формировании немецкого национального сознания.
Bildungsbürgertum: опасный класс
Среди рассмотренных в этой книге европейских стран Германия — единственная страна, подтверждающая точку зрения, что национализм — это феномен, порожденный средним классом. Его лидеры на пути к национальной идентификации — выходцы скорее из буржуазии, чем из аристократии. Это исключение, однако, подтверждает правило, что интеллектуалы из среднего класса,
предвестники и архитекторы немецкой национальности, имели мало общего и
с буржуазией в целом, и с дворянством, глядевшим на них сверху вниз, да и с
крестьянством, из которого большинство их и вышло.
С самого начала в Германии светские интеллектуалы из среднего класса стояли
в стороне, обладая своим «лица необщим выраженьем», своими возможностями,
желаниями и собственными особыми разочарованиями. Эта группа была порождением немецких университетов и в некоторой степени переняла и распространила их характерологические черты. Немецкие университеты были не похожи на
университеты остальной Европы по нескольким аспектам. Они не являлись результатом спонтанного роста и объединения сообществ студентов, а были имперским и княжеским порождением, задуманным как средство обучения местного
духовенства и придворных, как имперское учреждение, духовно независимое от
Римской церкви. В XVI в. большое число этих новообразований отражало стремление земель к суверенитету. Таким образом, немецкие университеты были скорее инструментами воздействия (instrumenta dominationis) местных правительств,
чем общими учебными заведениями (studium generale), обслуживающими всех (во
всяком случае, христиан), жаждущих знаний.
Два факультета являлись оплотом университета: теологический и юридический. Еще один факультет, дававший высшее образование — медицинский —
оставался до XIX в. численно пренебрежимо малым. Факультет искусств или,
как он стал называться позднее, философский, изначально был подготовительным отделением для более углубленного обучения на первых трех и давал общее
образование тем, кто имел недостаточные знания по другим дисциплинам. Теологический факультет набирал своих студентов преимущественно (а в протестантской Германии исключительно) из беднейших представителей низших и
средних классов. Такие студенты составляли большинство и среди изучавших
философию. Юридический факультет, наоборот, привлекал богатых буржуа и
даже дворян.
Обострение классовых противоречий, которое сопровождалось более настойчивым противостоянием местных правителей и дворянства, вело к постоянному
оттоку дворян из университетов во второй половине XVII в., в результате чего
престиж университетов существенно снизился. В этот период университеты
достигли нижней точки общественного уважения, так что известные ученые решили даже, что связываться с ними — ниже их достоинства. Общеизвестно, что
279Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
Лейбниц считал двор более соответствующим развитию духа и науки, и, требуя
создания Академии для поддержки науки, он ставил университеты на низшую
ступень среди образовательных учреждений. Для тех, кому Двор был закрыт,
выход из этого положения был в отказе от ученых традиций, на которых стояли университеты, и повороте к современности. Этот путь выбирали люди вроде
Кристиана Томазиуса (Christian Thomasius), бывшего профессором в Лейпциге,
ставшего одним из основателей университета в Галле. Он настаивал на включении «дворянского образования» (фехтования, верховой езды, современных
языков и наук) в учебный план и был первым профессором, преподававшим на
немецком, а не на латыни. Еще он издавал первый немецкий ежемесячный журнал. Университетская реформа в начале XVIII в. и принятие реформированными университетами
как желание некоторых профессоров избежать клейма неуважения, связанного
с работой в университете.
С начала XVIII в. престиж академического образования повышался. Причины в основном лежали вне стен университетов. Учеба стала популярным занятием среди европейских аристократов, по крайней мере в Англии и Франции,
основными образцами для подражания в Германии. Дворянство теперь подразумевало культурный глянец, если ни в чем другом превосходства не было.
Достоинства образования и образованных людей были прославлены философией Просвещения. Университет в Галле, ставший родным домом Aufklärung,
привлекал студентов знатного происхождения. Одновременно большое число
дворян видело свое предназначение в гражданской службе в родных землях и
стекалось в университеты по этой причине.
Хотя кое-какое университетское образование считалось в Германии необходимым для поступления на гражданскую службу, бюрократы, домогавшиеся
дворянских титулов, не обязательно выбирали именно немецкие университеты.
Многие уезжали учиться за границу или доучивались в немецком университете
(обычно в Галле), оставаясь в заграничном. Там, в центрах нового мышления,
им раскрывали новые умонастроения и идеи, среди которых была национальная гордость. Один из таких будущих членов немецкой элиты — ганноверский
дворянин фон Мюнхаузен (von Münhhausen) — был основательно обеспокоен
этим отличием. Геттингенский университет (основанный в 1737 г.) явился во
многом плодом его недовольства. Согласно концепции основателя, Геттинген
должен был привлекать дворян, в том числе иностранных, чье присутствие среди студентов сделает университет заметным и усилит его привлекательность.
Мюнхаузен озаботился привлечением широко известных профессоров и, как
и ожидалось, обратил свое внимание на юридический факультет, который должен был быть предпочтительным для большинства урожденных дворян. «Право, преподаваемое в Геттингене, отразило негодование большинства немецких
дворян своевольными нововведениями усиливавшегося абсолютизма властей и
имело целью укрепить их законное положение и права в умирающей империи,
укрепить хозяйственное право, частное право... обратить большее внимание на
феодальные законы, немецкое хозяйственное право, немецкое и европейское
конституционное право, историю права и право судебное, нежели на традиционное Римское право, каковое имеет место в семнадцатом веке» [29]. Таким
Aufklärung (Просвещение) отчасти можно рассматривать,
280 Глава 4
образом, уже к середине XVIII в. Геттинген невольно привнес нативистские и
исторические тенденции в юриспруденцию, что позже стало важным элементом
немецкой националистической мысли.
Помимо этого Геттинген содействовал достижению главного в будущем немецком национальном самосознании. Мюнхаузен обратил особое внимание на
важность общего образования, особенно истории, как правильного пути развития духа праздного дворянства (в противовес идущим на службу). Такое повышение статуса философского факультета послужило началу преобразований в
самой природе немецких университетов. Сами по себе это были не основополагающие нововведения, так как статус общего образования повышался в Европе
повсеместно, но важность его для дворянства оказалась общепризнанной. Новым стали переориентация с практических целей образования на его неотъемлемую самоценность и значение для развития духа, воспитания (Bildung) личности, которая формировалась с учетом нового к себе отношения. Это погружение
в глубины внутреннего мира и идущая с ним вразрез посюсторонняя активность
Aufklärung вместе отражали стремление облагородить университетское образо-
вание в Германии и были в какой-то степени родственны.
Уже в 1740 г. Кристиан Вольф (Christian Wolff) вернулся с триумфом в Пруссию королем философов, предпочтя академии и двору должность в университете — выбор, контрастировавший со сделанным Лейбницем несколькими
десятилетиями ранее. «На исходе восемнадцатого столетия, — писал Фридрих
Паульсен (Friedrich Paulsen), — немецкий народ относился к своим университетам, как к особенным источникам импульсов к прогрессу во всех областях
жизни. Из тех самых университетов, которые столетие назад вызывали хохот
изысканного общества» [30]. В 1810 г. для основателей Берлинского университета университетское образование как таковое — особенно гуманитарное, не
особенно утилитарное — являлось «дворянским». Таким образом, в Германии
тоже появилась концепция альтернативного дворянства, обязанного культуре,
а не происхождению.
Примечательно, что в течение XVIII в., когда подавляющее большинство образованных людей вышло из среднего класса, дворяне составляли малую часть
студентов. В Геттингене, наиболее популярном университете среди дворян,
только 10% студентов в 1737 г., 8% в 1767 г. и 15% в 1797 г. были дворянами.
Большинство из них шло в юриспруденцию (55%, 45%, 62%, соответственно, и
целых 79% в 1777 г.) [31]. Остальные почти 100% мест на других факультетах (не
юридическом) и в других университетах занимали простолюдины. Набор в университеты в XVIII в. падал. Возможно, это отражало осознание незначительной
пользы академического образования для поиска подходящей работы. В отличие
от своих соучеников аристократов, студенты из средних классов (за исключением наиболее выдающихся) всегда посещали занятия с мыслью о такой работе.
Цифры таковы: по всем университетам в 1700 г. было 9000 студентов, 7000 в год в
конце 1760-х гг., 6000 в год в период между1795—1800 гг. [32] Если взять среднюю
цифру в 7000 студентов в год в течение столетия (хотя их могло быть и больше) и
умножить на 4 года, которые студент учится (хотя многие отучивались 1—2 года),
к концу века мы получим 175 000 человек, получивших университетское образование, большинство из которых — выходцы из среднего класса. Если учесть
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]