Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Национализм. Пять путей к современности
.pdf
361Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
«друзья евреев» с затаенной злобой наблюдали за их успехами. «Я слыхал… что
Фарнхаген женился на этой евреечке Левин», — отметил Вильгельм Гумбольдт,
узнав о браке Рахили Левин с Фарнхагеном фон Энзе, пруссаком не еврейского
и даже благородного происхождения. «Так что теперь, наконец-то, она сможет
стать Ее превосходительством и женой посла. Для этих евреев нет ничего невозможного» [214]. Немецких интеллектуалов задевало, когда евреи становились
слишком на них похожи, как будто и в самом деле между ними не существовало
никакой разницы. Как только представлялся случай, а в занимающейся эре немецкого национализма немецкие интеллектуалы стали вхожи в более высокие
круги, они спешили отмежеваться от этих обременительных связей. И более всего, они стремились отмежеваться от тех евреев, которые отреклись от иудаизма и
стали принадлежать к немецкой культуре, от евреев, говорящих с ними на одном
и том же языке (буквально и метафорически), от евреев, которые пылко стремились делить с ними их немецкие радости и печали, от евреев, которые любили
Францию вместе с ними и возненавидели Францию вместе с ними, — именно от
этих евреев более всего мечтали отмежеваться немецкие интеллектуалы.
Положение евреев, пытавшихся ассимилироваться, было схоже с положени-
ем
Bildungsbürger, но в отличие от них, евреи были несравненно более уязвимы,
и в то время как Bildungsbürger нашли способ выйти из своего тяжелого положения, положение евреев ухудшилось [215]. На короткий период, до пришествия
национализма, евреи и немецкие интеллектуалы бедствовали одинаково. И те, и
другие были аутсайдерами, которых поманило, а затем насильственно отторгло
то общество, к которому они мечтали принадлежать. И те, и другие двигались
наверх и были обязаны своими успехами личным заслугам в общественной системе, не одобрявшей личные заслуги и «враждебно относящейся к активному
продвижению». Как и Bildunsbürger, евреи страдали от острого ощущения своей
незначительности, но это ощущение в их случае было гораздо более глубоким, и
избежать его, со временем, казалось все менее и менее вероятным. «У меня есть
странное чувство, — писала своему другу Рахиль Фарнсваген, — как будто какое-то высшее существо, в тот момент, когда меня вытолкнули в этот мир, в сердце моем высекло кинжалом такие слова: «Да, ты будешь глубоко чувствовать,
увидишь мир так, как мало кто может видеть, будешь благородной и хорошей,
и я не отберу у тебя способности мыслить. Но, я добавлю еще одно: ты будешь
еврейкой!» И теперь моя жизнь — это медленное истекание кровью». Такая
жизнь заставляла эту женщину ненавидеть себя самое — то же самое происходило с Антоном Райзером. «Ничего больше я так пылко теперь не желаю, как
измениться — внешне и внутренне», — горячо признавалась она. «Мне тошно…
от самой себя, но с этим я ничего не могу поделать» [216].
Превращаясь в националистов, Bildungsbürger меняли свою такую ненавис-
тную им самим идентичность, для евреев же они создали идентичность гораздо
более ненавистную, чем раньше, и распяли их на ней, как на кресте. Романтический национализм разбудил расистское чувство и сделал пропасть между евреями и немцами непроходимой — т. е. через нее нельзя было перебросить мост.
В соответствии с материалистическим изгибом пието-романтической мысли,
поддерживаемой неверными, но все же несшими на себе неизгладимую печать
просвещения адептами Aufklärung, евреев, как и немцев, определяли как расу.
362 Глава 4
Уже Гердер настаивал, что еврейский вопрос не был вопросом «религиозного
противостояния» — религия была всего лишь вторичным явлением, отражением
еврейской истории и еврейской индивидуальности, того факта, что «в Европе
(они были) азиатским народом, чуждым нашему континенту». Очевидно, романтики подобные взгляды разделяли, и на рубеже XVIII и XIX вв. эта идея стала явно
общепринятой. В 1803 г. юрист-патриот Grattenauer в новаторской публикации
по этому вопросу обвинял и поносил «щеголей»-евреев более, чем все остальные
народы, к которым, впрочем, тоже не питал симпатии. Евреи могли говорить о
Гете, Шиллере и Шлегеле, но все равно оставались «азиатским, чужим народом»,
и любое общение с ними было «в высшей степени предосудительным». Из-за нового расистского элемента принимать евреев стало теоретически невозможно. И
ничего не значило, да и не могло ничего значить, что эти евреи приняли все немецкое, полностью восприняли идеалы немецкой культуры и совершенно отреклись от культуры собственной. Ничего не значило, были они крещены или нет.
Вернее, это кое-что значило, но только для евреев. Спустя годы, в 1862 г., Мозес
Гесс, бывший в свое время в друзьях у Карла Маркса, был вынужден подчеркнуть
что «немцы не так ненавидят религию евреев, как, собственно, сам этот народ.
Ни радикальная реформа … ни крещение, ни образование, ни эмансипация не
открывает для немецкого еврея ворота в общественную жизнь. Поэтому евреи
стремятся отречься от своего происхождения [217]».
Это было ясно как день для нескольких поколений, но до самого последнего,
не было ясно самим евреям. Некоторые евреи упорствовали в убеждении, что
именно религия, и ничто другое, разделяет их с тем обществом, к которому они
бы хотели принадлежать. Некоторые пытались реформировать свою религию с
тем, чтобы она стала ближе к христианству. Многие окрестились. Генрих Гейне
видел в крещении «пропуск в Европейскую цивилизацию»; взгляды его критиков,
несомненно, доказывают, что он ошибался. Не было туда пропусков. Поскольку
главным вопросом была раса, то лишь биологическое, физическое обращение,
позволило бы евреям стать немцами, а поскольку это было невозможно, то проблема была неразрешима. Фихте видел в евреях «мощное враждебное государство
(среди европейских стран), которое постоянно воюет со всеми другими государствами, часто успешно, жестоко подавляя их народы». В 1793 г. он выразился
об этой проблеме следующим образом: «Единственная возможность, которую я
усматриваю для того, чтобы дать евреям гражданские права, это в одну ночь отрезать им головы, а затем приставить другие — без всяких еврейских идей» [218].
С определением евреев как чуждой расы, сущность антиеврейского чувства безвозвратно изменилась. Тот факт, что эту чуждую расу отождествляли с
Западом и потому она являлась воплощением мирового зла и всего того, чему
противостояла Германия, добавил ожесточенности к этому новому, но уже
сильному чувству. Такому двойному изменению умирающей христианской
традиции с шестидесятых—семидесятых годов XIX в. самой судьбой было предназначено расцвести, а потом, еще позже, принести чудовищные плоды [219].
Поскольку немецкую национальную идентичность изначально определяли как
идентичность расовую, и топливом для нее служили злоба, обида и зависть к
Западу, то антисемитизм был составной частью этой идентичности и ее центральным элементом. Всепроникающее присутствие и эскалация антисемитиз-
363Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
ма в Германии конца XIX — начала XX вв. были предметом многих подробных
исследований. Нет нужды останавливаться на этом явном, но незамеченном
безумии, которое распространялось все более и более широко. Достаточно еще
раз обратить внимание на то, что, как уже много раз было подчеркнуто, существовала прямая, «хотя и не совершенно очевидная и не вызывающая сомнений»,
связь между Гитлером и патриотами-идеалистами эпохи войн за освобождение
[220]. В сочетании с возвеличиванием смерти и насилия, расистский антисемитизм, такой же основной элемент немецкой идентичности, вымостил дорогу к
Холокосту. Подобная возможность окончательного решения проблемы была
присуща немецкому национальному сознанию. Этот путь не был неизбежным,
но и случайностью и отклонением в немецкой истории он тоже не был. Он не
являлся естественным ответом на непосредственно исторически сложившуюся
структурную ситуацию. Если бы такое же историческое положение возникло в
других странах, то нигде подобного бы не произошло. Требовался такой безумец, как Гитлер, чтобы поднести спичку, должны были наличествовать определенные непосредственные условия общественного строя, чтобы поощрить его
и соответствующую публику. Но расизм, в сочетании с отождествлением определенной расы в качестве воплощения мирового зла и воспеванием насилия и
жестокости, является очень взрывоопасной комбинацией — и только Германия
могла породить Гитлера и придать такую форму ответу на ситуацию общественного строя [221]. Германия была готова к Холокосту с того момента, как начала
существовать немецкая национальная идентичность. Это категорически необходимо осознавать. Простые немцы, подчинявшиеся приказам, подчинялись
им не потому, что им приказывали, а потому что эти приказы были в числе тех
приказов, которых они ожидали, то есть подобные приказы соответствовали их
Wesenwille. Немцы ими не возмущались. Один из величайших социологов всех
времен Макс Вебер, немец по национальности, написал, что никакая длительная власть не может опираться лишь на грубую силу — она неизбежно опирается
на реалистическое ожидание того, что отдаваемые ею приказы будут исполняться — т. е. она будет опираться на добровольное подчинение, на желание со стороны подданных ей подчиняться. Такое добровольное подчинение, без которого ни один общественный строй долго существовать не может, осуществляется
в терминах правомочности законных претензий данной властной структуры, а
также потому, что подданные считают эти претензии убедительными. Никакая
система власти, никакое общество не может существовать в течение любого количества времени, если оно не легитимно и не может претендовать на подчинение со стороны массы своих подданных. Нацисты это понимали не хуже, чем
кто-либо другой. Вероятно, они понимали это даже лучше, чем большинство
других. Ибо только неспособностью или отказом понять, что правительство национал-социалистской Германии, столь зависимое от сотрудничества с массой
населения при проведении своей политики, и недели бы не просуществовало,
если бы подобного сотрудничества не было, можно объяснить столь милый Западу постоянный миф о нацизме. Этот милый сердцу миф заключается в том,
что нацизм был необъяснимым отклонением от курса немецкой истории, во
всем остальном достойной, и большинство немцев о нем ничего не знали и были
совершенно невинны.
364 Глава 4
В антисемитском стереотипе еврея отражалось символическое замещение
Запада евреями. Этот стереотип поразительно напоминал изображение (образ)
Запада в немецкой философской мысли. «Щеголи»-евреи в городах говорили на
великолепном немецком языке; но даже то, как они на нем говорили, выдавало их порочную сущность и генетическую неспособность к чувству. Для слуха
Рихарда Вагнера этот язык звучал так же оскорбительно, как французский, и,
подобно французскому, напоминал ему те звуки, которые издают животные.
В Judaism in Music, который он написал против раздражающе знаменитых
композиторов еврейского происхождения Я.Л.Ф. Мендельсона и Д. Мейербера,
композитор-патриот писал: «Евреи говорят на языке той нации, в гуще которой
они живут из поколения в поколение, но еврей всегда говорит на нем как чужак. Все наше европейское искусство и цивилизация остаются для еврея чужим
языком. В этой речи и этом искусстве еврей может только повторять и подправлять — он не может по-настоящему написать стихотворение от себя, создать
произведение искусства от себя (в этом отношении евреи поразительно похожи
на французов). В особенностях еврейского произношения первое, что режет
слух, — это исключительно неприятное и иностранное звучание голоса — скрипучая назойливая гнусавость. Подобная манера разговаривать сразу производит
впечатление невыносимо бестолковой болтовни. Холодное равнодушие еврейской специфической болтовни никогда в жизни не поднимается до пламени
более высокой сердечной страсти» [222].
Кроме всего прочего, евреи, как и весь Западный мир в целом, были вопиюще материалистичны. Они поклонялись деньгам и представляли власть денег.
В антиеврейской пропаганде можно было придерживаться этой старой и проверенной линии. Шла она еще от отцов церкви. «Евреи, — считал Святой Иоанн Златоуст, — живут ради живота своего, они жаждут богатств всего мира».
В XIX в. сия теория стала излюбленной у немецких интеллектуалов. Философ,
профессор Fries из Гейдельберга, например, опубликовал в 1816 г. трактат « Об
Угрозе со стороны евреев благоденствию и характеру немца», каковой труд имел
моментальный успех. В нем автор, среди прочего, утверждал, что евреи — это
общественная чума, которая обязана своим быстрым распространением деньгам и сопровождается нищетой, тиранией и налогами». В 1850 г. Вагнер снова
повторил: «На самом деле, евреи более чем освобождены: они правят и будут
править до тех пор, пока деньги сохраняют власть, перед которой бессильны
все наши деяния и поступки» [223]. Но точка зрения Святого Иоанна Златоуста
была приведена в соответствие с новейшими открытиями науки и философии.
С одной стороны, теперь евреев отождествляли с бездушной и бесчеловечной
формой общества, обобщенным денежным принципом — капитализмом; с другой стороны, еврейское уважение к деньгам приписывали их внутренней сущности, расе, скорее, чем их религии.
Эти взгляды пронизывали немецкое сознание. Даже сами евреи, среди которых были те, кто страстно хотел, чтобы их считали немцами, среди которых
очень, очень многие были много и тяжело работающими профессионалами
или нищими интеллектуалами, так считали, даже несмотря на все те сведения,
которые они имели непосредственно из первых рук. Фактически, одно из самых ярких выражений этого стереотипа можно найти в работах автора, кото-
365Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
рый одновременно был и евреем, и печально известным бедняком. Я имею в
виду Карла Маркса.
Евреи являлись символическим замещением Запада. Это со всей очевидностью ясно из Essay on the Jewish Question. Мнение Маркса об иудейской религии
(исполненной презрения к теории, к искусству, к истории, и к человеку как цели
всего), а с его точки зрения эта религия была осознанным и действительным отправным пунктом и добродетелью человека денег, в точности совпадало с тем,
как националисты-романтики изображали Запад. То есть тот Запад, который они
себе представляли. В поисках секрета иудаизма «в реальном еврее» материалистромантик Маркс распознал в этой религии «универсальный антиобщественный
элемент нынешнего времени». «Какова светская, мирская основа иудаизма? —
спрашивал он, и сам же отвечал: Практическая выгода, эгоистический интерес.
Каков общемировой культ евреев? — Барыш. Какому богу все они поклоняются?
Деньгам». Он повторял это так часто, как только мог: «Деньги, вот ревнивый бог
Израиля, кроме них не может существовать никакой другой бог… Переводной
вексель — вот настоящий бог еврея». Таким образом, освобождение евреев, на
самом деле, являлось освобождением мира от евреев, и, как заявил Маркс: «Евреи уже себя освободили в свойственной им манере», ибо, благодаря своей финансовой мощи, евреи решают «судьбу Европы» [224].
Антисемитизм был внутренним чувством, чувством угнетающим и сохраняющимся вечно. Отождествление евреев с Западом, то, что они символически заместили Запад, сделало их главным объектом немецкой злобы, обиды и зависти.
На них можно было обрушить экзистенциальную зависть, потому что, в отличие
от Запада, они были бессильны на нее ответить. Парадоксально, но ressentiment
в результате не уменьшалось, а, наоборот, росло, потому что ненависть и зависть
нельзя было выместить на действительном объекте этой ненависти и зависти, а
евреи лишь замещали этот объект. Какова бы ни была судьба евреев, Запад все
равно продолжал существовать в своем приводящем в ярость превосходстве.
Антисемитизм, который облегчал психологический дискомфорт, непременно
связанный с ressentiment, также и подогревал это чувство злобы и ненависти.
Благодаря этому уничтожающий огонь этого смертоносного чувства горел постоянно, и подпитывал furor tedesco (гнев и ярость немцев). Постоянный стимул
немецкого национализма, он стимулировал худшее в нем.
Двойной побег голубого цветка
К 1840 г. национализм «стал важнейшей, эмоциональной связью, которая абсорбировала лояльность все большего и большего количества отдельных немцев» [225]. Он быстро стал каркасом глубочайшей личной и коллективной
идентичности. В качестве такового, он стал формировать противоречивые политические подходы. Форма немецкого национализма, которую эти подходы
отражали и различными способами развивали, была результатом антизападного ressentiment, внедренного в сложную систему пието-романтической мысли.
Система эта выстраивала немецкое сознание до того, как оно стало сознанием
национальным. Среди своих основных принципов она включала в себя следующее: 1) взгляд на современный — западный, капиталистический — мир как
366 Глава 4
на нечто бессмысленное, недостойное и порочное; 2) взгляд на современного
человека, как на некую нецельную личность, отчужденную от общества и от
своей собственной сущности; 3) определение общественной сущности как истинной природы человека и веру в то, что реально и объективно человек может
существовать только через «растворение индивидуального» в коллективном,
через отречение от всех своих прав в пользу определенной автономии, через
то, чтобы человек был, в сущности, членом большей целостности, наделенной
духом. Считалось, что только личность, ставшая с общностью единым целым,
истинно обретает себя и, таким образом, становится одновременно и разумной,
и свободной; 4) жажду так изменить общество, чтобы подобный человек мог существовать, причем это изменение общества должно было быть произведено с
помощью жестокой войны или революции; 5) упор на интеллектуалов в качестве людей, играющих главную роль в подобном изменении общества.
Настойчивое пророчество интеллектуалов-романтиков, как бы ни было оно
смешно и нелепо в своей спеси, что мир примет власть немецкого ума, оказалось верным. За полтора века, вслед за рождением немецкого национализма,
ничто так глубоко не повлияло на огромное количество людей, как две немецкие
традиции, одна — левая, а другая — правая: марксизм и народная (Volkish) традиция, которая нашла свое наиболее яркое отражение в национал-социализме.
Допускать родство между ними двумя — отвратительно, так же, как, собственно
говоря, отвратительно вообще допускать, что национал-социализм может быть
чему-либо близок. Кажется, что его преступления против человечества вообще
стоят особняком в истории человека, как нечто вообще нечеловеческое, как некое адское видение, которое не могло бы явиться никогда. Акроним «нацизм»
удобно затемняет тот факт, что он обозначает разновидность социализма. Предположить, что такое интернациональное учение, как марксизм, выдвинутое
евреем и развиваемое многими и многими прочими евреями, учение, которое
призывало объединяться пролетариев всех стран, может иметь что-то общее с
такой кошмарной разновидностью ксенофобного и воинствующего национализма, чьей движущей страстью был антисемитизм — по-видимому, совершенно нелепо. Тем не менее, они находятся в близком родстве. Можно сказать, что
они — братья. У них один и тот же прародитель, и они являются результатом
одного и того же воспитания. Их обоих породил немецкий национализм, система верований и стремлений, которая была по сути своей социалистической, и
так же, как социализм, пусть и скрытый, был тем не менее главным элементом в
национал-социализме, так и национализм (и именно немецкий национализм, в
частности) был главным элементом в марксизме.
Излишне здесь было бы демонстрировать националистический характер
национал-социализма. Он был прямым наследником национализма освободительного периода (Liberation period). Это было отслежено многажды, и нет
нужды отслеживать это здесь еще раз. Национал-социализм мало что добавил
к уже существующей философской системе (системе мышления), но он заострил, озвучил, высветил и усилил некоторые ее главные тенденции. Он стремился представить современную ему западную общественную реальность в
экономическом, а не политическом и культурном смысле (политика и культура
рассматривались как отражения неестественного экономического строя), и из-
367Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
брал капитализм в качестве особой цели своей атаки на западное общество. Он
представлял конфликт между ценностями (западными и своими собственными), которые воплощались в двух антагонистических экономиках — западного
капитализма и немецкого социализма, — как отражение еще более глубокого
расового антагонизма. Поэтому евреи становились его главнейшими врагами,
антисемитизм — основным мотивом, а освобождение мира от евреев — его конечной целью. В конце концов, он призвал на помощь авторитет науки и заставил науку тесно связать себя с той точкой зрения на действительность, которую
он (национал-социализм) собою представлял, и эту точку зрения поддерживать.
Из поддержки науки он также извлек и нравственный посыл. Расизм, и в особенности антисемитизм, теперь был определен как незаинтересованная, объективная позиция, навязываемая человеку упрямой объективной реальностью,
и любой человек, разделяющий эту позицию, освобождался от всякой личной
ответственности. Во всех остальных отношениях национал-социализм сохранял
романтическую форму нетронутой.
В марксизме капитализм также стал главным злом современной действительности. Его выводы тоже были представлены как выводы научные. Он также, как
я попытаюсь сейчас показать, сохранял чаяния романтического национализма
и оставался верным его стремлениям. И, хотя он не был ни расистским, ни явно
антисемитским, расистский антисемитизм был почти определенно главным источником, вдохновлявшим это учение.
Вскоре после опубликования Essay on the Jewish Question, в котором Маркс,
среди прочего, попытался отмежеваться от евреев и от иудаизма, он написал «К
критике гегелевской философии права. Введение». Это произведение является
одним из великолепнейших примеров исконной аргументации националистовромантиков, почти тождественной по своей структуре Christenheit oder Europa
Новалиса. Оно начинается именно с отправной точки романтического национализма: сравнения Германии с Западом и осознания того, что сравнение это —
неутешительно. В самом начале этой работы Маркс объявляет, что речь здесь
пойдет о Германии. Он продолжает описывать положение Германии: «Если бы
кто-нибудь стал (описывать) сам status quo Германии, даже самым подходящим способом, то есть негативно, результат все равно был бы анахронизмом.
Даже отрицание нашего политического настоящего есть уже пыльное прошлое
в историческом чулане современных наций. Если я стану отвергать положение
Германии в 1843 г., то, согласно французской хронологии, я едва достигну 1789
г., и еще дальше буду отстоять от коренных вопросов настоящего времени» [226].
Этот короткий отрывок является показательным во многих отношениях. Вопервых, он показывает и выявляет, что «коренные вопросы настоящего времени» решаются вне Германии, а где-то среди «современных наций». Германия,
соответственно, современной нацией не является. Осознавать это и сравнивать
Германию с современными нациями, решающими коренные вопросы, — явно
унизительно.
Маркс продолжает описывать неприемлемую ситуацию в Германии, походя
отвергая позицию тех, кто ищет спасения в тевтонских лесах, и объявляет войну
положению дел в Германии, потому что «это положение дел ниже уровня исто-
рии». Чтобы нация имела смелость, восстать и изменить это положение, он хочет
368 Глава 4
заставить народ, прийти в ужас от самого себя, и не дает ему ни мгновения на
иллюзию и смирение.
Германия, говорит Маркс, изменится не только для самой себя. «Даже для
нынешних наций», по его словам, «борьба с ограничительным характером
немецкого status quo представляет собой некоторый интерес». На самом деле,
Германия исполнит мировую миссию, «ибо немецкое status quo является открытым логическим завершением
cien régime является скрытым дефектом современного государства». Германия
будет в результате лечить недостатки других современных наций, решая коренные вопросы настоящего времени. Он называет эти нации: то бишь Францию
и Англию.
До этого момента Маркс оплакивает немецкую неполноценность, по сравнению с передовыми нациями. Теперь он меняет направление своих выводов и
объявляет, что это не столько неполноценность, сколько преимущество. Германия, в конце концов, не так уж плоха — особенно если сравнивать ее с некоторыми другими менее удачливыми нациями — и фактически ее нынешняя
отсталость и отличие от других современных наций несут в себе залог ее будущего величия. Такой поворот мысли был тоже элементом исконной аргументации националистов-романтиков. Он существовал уже в пиетизме, который,
поскольку был вынужден искать спасения в бедности, восхвалял бедность как
необходимый путь к спасению. В аргументации Маркса, хоть она и следовала по
пиетистскому пути, также отражалась гордость интеллектом, чуждая пиетизму,
но характерная для романтического национализма. Маркс был склонен видеть в
немецкой словесности сущность нации. Он писал:
«Если бы немецкое развитие в целом, было на уровне немецкого политического развития, немцы играли бы не большую роль в проблемах передовой современности, чем могли бы играть русские…
К счастью, мы, немцы — не скифы».
«Точно так же, как нации древнего мира проживали свою предысторию в
воображении, в мифологии, так и мы, немцы, прожили нашу постисторию в
мысли, в философии. Мы философские современники нынешнего времени, а
не исторические его современники. Немецкая философия есть идеальное продолжение немецкой истории… Немецкая философия права и государства есть
единственная немецкая история, которая находится на равных с формальной
передовой современностью. Поэтому немецкая нация должна связать свою воображаемую историю с своими теперешними условиями и предать критике не
только эти существующие условия, но также и их абстрактное продолжение».
Немецкая умозрительная философия права, по словам Маркса, была поднята до уровня науки. Критика ее, также являющаяся наукой, будет одновременно
и значительным развитием философии, и критическим анализом современного
(не немецкого) государства, и связанной с этим государством действительности.
Почему следует критиковать передовую действительность? Потому что она в
основе своей порочна, гораздо более порочна, чем нынешняя немецкая действительность. Современное государство, говорит Маркс, остающееся для Германии чем-то, что находится далеко наверху, «не берет в расчет действительного
человека, или удовлетворяет человека целостного лишь иллюзорно».
ancien régime (старого режима, строя), а an-
369Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
Германии не льстит сравнение с Францией и Англией, но, по словам Маркса, проблема для нее состоит не в том, чтобы догнать эти передовые нации. Эти
нации коррумпированы, они не берут в расчет действительного человека, а их
общественная плоть распадается. Проблема для Германии стоит так: может ли
она превзойти эти нации? Маркс риторически вопрошает: «Может ли Германия
добиться практического воплощения вершины принципов; то есть революции,
которая поднимет ее не только до формального уровня передовых наций, но и до
человеческого уровня, который будет непосредственным будущим этих наций?»
Маркс отвечал на это вопрос положительно: «Да. Германия уже доказала
свою способность к такого рода революциям в прошлом, и в прошлом же она
пришла к ним с помощью и под руководством идей. Так же, как это произошло
при Реформации, она ныне снова поведет мир по дороге революционного преобразования общества. У нее есть то, чего недостает всем другим обществам —
философия, развившаяся в науку.
Однако чтобы произошла революция, должны были существовать массы,
которым следовало претворять в жизнь предписания философии. «Должен быть
сформирован класс, — говорит Маркс, — который будет драться не за свои ограниченные интересы и выгоды, как это делали революционные классы передовых
наций, а за полное освобождение человека. Этот класс — пролетариат. Он лишь
начинает формироваться в Германии, но поскольку, в любом случае, в Германии
не могут существовать классы частично революционные, то он, конечно, вскоре
будет сформирован. И, «как только молния мысли (немецкой философии) глубоко проникнет в нетронутую почву народа (немецкого пролетариата), немцы освободятся и станут людьми… В Германии нельзя упразднить никакой вид рабства,
не уничтожив рабство в целом. Освобождение Германии будет освобождением
человека». Труд этот завершается загадочным утверждением: «День немецкого
возрождения объявит о себе криком галльского петуха». Это высказывание напоминает о настоятельном вопросе Новалиса в Christianity or Europe: «Должна ли
революция остаться Французской революцией?» Маркс, как и Новалис, отвечает
на этот вопрос отрицательно. Французская революция всего лишь предтеча, вестница спасения, которое принесет человечеству Германия.
Этот всплеск патриотизма в обязательном порядке не показывает, что Карл
Маркс был ярым немецким националистом [227]. Однако к тому времени, как
Маркс вступил во взрослый период своей жизни, национализм уже впечатался глубоко в сознание и фактически стал «подходящей культурной рамкой» для
выражения мыслей в самых различных областях [228]. Суть состояла в том, что
Маркс унаследовал националистическое отношение в целом (in toto) и — прекраснейшим образом осознавая это, как показывают его позднейшие работы, —
полностью это отношение разделял. Он принял его неосознанно, неосмысленно,
без тени скептического «временного прекращения обязательств» [229]. Ни одна
из составных частей этой перспективы не была у него под вопросом, именно через эту призму он рассматривал мир до самой своей смерти [230].
Ранние труды Маркса по общему духу необыкновенно напоминают немецкую словесность первой половины XIX в., воодушевляемую романтизмом и
ненавистью к Западу. В них можно обнаружить повторение всех основных элементов этого общего духа: курьезную смесь шовинизма и космополитизма во
370 Глава 4
взгляде на миссию Германии; упор на глубинно социальную природу человека
и коллективистские определения свободы и индивидуальности; подчеркивание целостности человека и неспособности антиобщественного декадентского
Запада дать человеку возможность самореализоваться; гордость немецкой словесностью и веру в то, что немецкая философия обладает особой спасительной
силой. Ранние труды Маркса отличаются от трудов собственно романтиков
лишь по терминологии. Например, идеальное общество по Шлегелю называется «Царством Божьим на Земле», а по Марксу — «коммунизмом» или «социализмом», но оба они относятся к государству, которое Маркс в Economic and
Philosophical Manuscripts of 1844 называет «высшим самоотчуждением человека». Даже этот выбор лексики можно и, вероятно, нужно интерпретировать как
выражение юношеского патриотизма Маркса. Фридрих Энгельс в статье, написанной на английском языке для прооуэновской газеты в 1843 г., до того как они
с Марксом стали сотрудничать и подружились, дал совершенно ясно понять, что
коммунизм имеет для Германии особое значение. Ибо он является центром немецкой философии. Немцы, в отличие от англичан и французов, объяснял Энгельс, пришли к идее коммунизма от философии. Коммунизм представлял собой воплощение гегелевских философских принципов. Философия Гегеля была
венцом немецкой философской мысли, а философская мысль была гордостью
немецкой нации. Верить в идею коммунизма и пропагандировать ее было патриотическим долгом немца. Энгельс писал: «Немцы — нация философов и они
не смогут отречься и не отрекутся от коммунизма, поскольку в его основании
лежат глубокие и здравые философские принципы; и главным образом потому,
что его можно вывести как неизбежное заключение из их собственной философии. И здесь вступаем в дело мы. Наша партия должна доказать, что либо все
философские труды немецкой нации, от Канта до Гегеля, бесполезны — хуже,
чем бесполезны; либо их целью должен быть коммунизм. Немцы либо должны
отвергнуть своих великих философов, чьи имена составляют гордость немецкой
нации, либо немцы должны принять коммунизм [231]. То есть «коммунизм»
занял место «Царства Божьего» даже без какой бы то ни было смены причин,
по которым эту новую форму общества следовало защищать. Он представлял
собой «национализированное» бесконечное, и был просто более соответствующим времени именем для абсолюта — вот и все. Философия и слава нации были
взаимосвязаны, и быть философом-гегельянцем в 40-х гг. XIX в. означало быть
немецким патриотом так же, как в начале века быть поэтом-романтиком означало быть патриотом Германии.
После издания Manuscripts of 1844 структура выводов оставалась в точности
такой же, как и раньше. Однако особенности, которые отчетливо видны в ранних
трудах Маркса, такие, как идея пролетариата, голословно провозглашаемое главенство экономических факторов и мотивов над всеми остальными мотивами и
факторами, развились в главные положения марксистской теории. В результате,
теория приобрела вид, который снаружи имел мало что общего с романтизмом
и открыто националистическими (или Volkish) разновидностями немецкой
политической мысли. Причиной подобного развития, далекого от явно националистической проблематики, был, как очевидно, расистский и подчеркнуто
антисемитский характер главного направления немецкого национализма. Маркс
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]