Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Национализм. Пять путей к современности
.pdf
341Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
свои знаменитые сборники сказок. Патриотическое рвение поэтов и фольклористов дополнялось соответствующим рвением ученых, которые занимались уже
существовавшими в то время науками. Возродился интерес к немецкой истории.
Поощряя этот интерес, Карл фон Штайн спонсировал работу над Monumenta
Germaniae Historica, монументальной коллекцией исторических источников.
Потребовалось более ста лет, чтобы завершить этот труд. К своему завершению в
1925 г., эта коллекция насчитывала 120 томов [162].
Очевидно, именно всепоглощающая забота о чести германской нации вдохновляла сторонников либеральной реформы в Пруссии — Штейна (Stein), Гарденберга
(Hardenberg), Гумбольдта (Humboldt) и их соратников в военной реформе, таких как
Шарнхорст (Scharnhorst), Гнейзенау (Gneisenau) и Клаузевиц (Clausewitz). Эти вожди мотивы свои высказывали открыто. Штейн написал, что с помощью реформ они
намереваются воспитывать в населении «гражданский дух», «возродить патриотизм
и жажду национальной чести и независимости». Они поставили целью привить населению такое чувство долга и любви к королю и отечеству, чтобы люди с радостью
жертвовали им свое имущество и самое жизнь. Клаузевиц объявил, что отечество и
национальная честь — это два земных божества, которым он чувствует себя обязанным служить. Интересы Пруссии были отодвинуты на второй план. «У меня только
одно отечество, — писал Штейн, — и это Германия, …именно ей, а не какой-либо
части ее, я предан всем своим сердцем… Я жажду, чтобы Германия стала большой и
сильной, с тем, чтобы она возвратила себе национальность и независимость» [163].
Труд Яна (Jahn) Das Deutsche Volkstum Turnvater и работа Фихте Addresses to
the German Nation, эта «библия национализма», были признаны благодарными
соотечественниками «одним из духовных вдохновителей новой «германскости»
и одним из самых драгоценных плодов германского духа [164]. Эти произведения дали национальному чувству членораздельное идеологическое выражение.
В заразительных проповедях Шлейермахера, который провозглашал их с амвона Берлинской церкви Святой Троицы, это чувство представало новой религией, истинной наследницей Реформации. Вскоре она затмила идею Евангелия,
которая уже была фальсифицирована столетними трудами прежних пиетистов.
В 1814 г. юнкер Марвитц (F. A. L. von der Marwitz), не сочувствовавший народному национализму и бывший в числе противников реформы, которая виделась
ему одной из ипостасей национализма, в письме к Гарденбергу предположил,
что «идея общегерманского отечества… укоренилась глубоко. Тот, кто сумеет
воспользоваться этим чувством, будет править Германией» [165].
Внезапное обращение в национализм во многих отдельных случаях было
спровоцировано крахом Пруссии в 1806 г. В большинстве важных случаев, по
крайней мере между прусскими интересами и личными интересами неофитов,
на которых поражение прямо повлияло, существовала отчетливая связь. Один
из наиболее влиятельных пропагандистов немецкого национализма И. Г. Фихте
до своего обращения был принципиальным космополитом и симпатизировал
французам. До 1799 г. включительно, когда его обвинили в атеизме, и он потерял свою профессорскую должность в Jena, он надеялся, что французы Германию победят, ибо ни в чем он не был так уверен, как в том, что «если французы
не сумеют достичь самой внушительной победы… над Германией… то в скором
времени ни один немец, про которого известно, что он когда-либо высказывал
342 Глава 4
вольнодумные мысли… не найдет себе в Германии безопасного места». Из этих
соображений он попросился на службу к Французской республике, но скоротаки нашел себе безопасное место — в Пруссии. Здесь до 1805 г., верный своим космополитическим принципам, он оставался совершенно равнодушным
к судьбе Германии и его совершенно не трогал национализм, к которому уже
обратились некоторые его друзья. Однако война 1806 г. между Пруссией и Германией изменила все. У Фихте в душе не возникало сомнений, что в этой войне
Франция представляла силы мрака, а Пруссия — силы света, и он стремился,
жаждал стать солдатом в этой битве. За отсутствием у него меча, он хотел в речах «скрестить мечи и метать громы и молнии» [166]. Обращения к немецкой
нации, ставшие плодом этого состояния души и ума, действительно добавили
мощное оружие к арсеналу нации, которую Фихте отныне провозгласил своей
собственной нацией, и которую своею любовью помог создать.
Точно также и Шлейермахер в большой степени обязан изменением своей
души тому факту, что французы закрыли университет в Галле, где он профессорствовал. Он описывал огорчительные для него обстоятельства в тот период
национального унижения в письме к Генриетте Херц, перечисляя свои беды в
следующем показательном порядке: «Внезапное закрытие школы, основы которой я здесь закладывал… возможный распад всего университета… и вдобавок к
этому опасное положение нашего отечества… [167] Милая, вы даже представить
себе не можете, насколько это меня удручает… Мысль о том, что судьба моя —
длительное время жить только писательством и на заработок от него, угнетает
меня невыносимо. Единственно, что очевидно, — продолжает о злоключениях
военной судьбы Шлейермахер, — что все то время, что длится война, навряд
ли университет возобновит свою деятельность… Наверно, Наполеон питает
особую ненависть к Галле». Это ужасное бедствие, как заключал он, означало,
что гнев Господень пал на Германию — и явно из-за ее прошлой неспособности
исполнять миссию, к которой она была предназначена судьбой. Это отцовское
наказание было явным знаком германской избранности. Ее нынешнее крайнее
унижение совершенно определенно означало, что Бог желал победы Германии, и
что каждый человек должен трудиться без устали и вносить свою лепту в приближение этой победы. Патриотизм был пиетическим, набожным, благочестивым.
Немецкий национализм совместил в себе две вещи. С одной стороны, это
было пието-романтическое мировоззрение, выстраданное и закаленное продолжительным тяжелым положением многих поколений
ровоззрение, глубоко проникшее в души грамотных немцев, так что эти немцы
стали думать и чувствовать в соответствии с ним. С другой стороны — идея нации, которая хотя и была доступна в течение длительного времени, до тех пор в
Германии не пользовалась популярностью. Когда национальную идею наконец
приняли, ее неизбежно истолковали в свете пиетически романтического умонастроения и нагрузили совершенно новым значением. Одновременно с этим,
романтические идеалы были «национализованы» и их стали представлять как
реальность, особую для немецкого народа, языка и земли. Немецкая нация, которую теперь стали считать объектом высшей преданности, не существовавшая
в то время как объединенный политический или экономический организм, получила свойства истинной церкви и общности романтического идеала. Отныне
Bildungsbürger, ми-
343Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
она была воплощением истинной индивидуальности, нравственной общности,
вечного в мире. Только лишь в нации могла отдельная личность стать цельным
человеком, поэтому отдельные личности единственно для нее и жили. «Понятие
нации требует, чтобы все ее представители составляли собой как бы единую личность», — заявил Фридрих Шлегель [168]. В Восьмом послании Фихте определил
нацию менее афористично. Он написал следующее:
«Общность (totality), которая живет и представляет собой определенный и
особый закон развития Божественного… его отличительные свойства …есть
то Вечное, которому человек (одухотворенный) вверяет вечность самого себя
и своего воздействия в веках; тот вечный порядок вещей, в который он кладет
свою долю вечности; он должен желать продолжения этого порядка, ибо только
его посредством краткое земное существование этого человека будет продлено
в вечную жизнь... Представление данного человека о своей собственной жизни
как о жизни вечной есть те узы, которые, сперва объединяют его собственную
нацию, а затем, через его собственную нацию, и всю человеческую расу. Это узы
объединяют человека с нацией и с человечеством самым глубоким образом, и
он все шире сочувствует всем их нуждам до конца времен. Такова его любовь к
своему народу — любовь благоговейная, доверчивая, в нем воспрявшая и гордящаяся своим происхождением из него. Божественное появилось в нем, и то,
что является источником всех вещей, сделало этот народ достойным для него
сосудом и средством, через которое оно прямо влияет на весь мир; поэтому в
этом народе будут появляться и впредь божественные знамения. Следовательно, человек благородного вкуса и души должен быть деятельным и добиваться
результатов и будет жертвовать собой, ради своего народа. Жизнь, просто как
жизнь, продолжительность меняющегося существования, в любом случае не
имеет для него никакой ценности; он жаждет ее, только как источника того, что
является неизменным (Вечным). Но эта неизменность (Вечность) ему завещана
только при непрерывном и независимом существовании его нации. Чтобы спасти свою нацию, он должен быть готов даже умереть, чтобы сохранить ей жизнь.
Ибо только в ней он может жить той единственной жизнью, о которой он когдалибо мечтал» [169]. Эта точка зрения на нацию не отличается от романтического
понятия государства. Действительно, слова «нация» и «государство» часто употребляются взаимозаменяемо. Некоторая разница в значении, на самом деле,
возникла тогда, когда произошла национализация понятий романтизма. «Нация», которая также была синонимом к Volk (народ), в отличие от государства
представляла собой внутреннее единство и дух народа обозначаемый различными новыми понятиями: Volksgeist, Nationalgeist, Volkstum и другими; она была
непосредственным воплощением духа и единства, что опять напоминает нам
о невидимой церкви пиетистов. Государство же представляло собой структуру
внешнюю. Немецкое Volk предпочитали «нации», как слову иностранного происхождения, но оба эти слова обозначали одно и то же понятие [170].
Поскольку Германия была явно одной нацией среди многих, можно было
говорить на законных основаниях, что она была также и одной индивидуальностью и одной невидимой церковью среди многих. Но не таков был вывод,
сделанный немецкими патриотами. В донациональной пиетистской и романтической мысли изначальный постулат о множестве равных индивидуальностей
344 Глава 4
или проявлений божественного уступил место тому, что из них выбрали только
одну как единственно истинную, а все остальные отвергли как ложные или неполные. Таким образом, разум, рассудок, вначале воспринимаемый как часть
естества, и тот единственный способ, которым Бог проявляет Себя в человеке,
отвергли как нечто неестественное, а нерассуждающая эмоция стала единственным признаком Божественного Откровения. Было декларировано, что в современном просвещенном обществе индивидуальности нет; особый характер этого
общества представляли как воплощение отчуждения от воли естества.
Хотя никакой логической необходимости в этих выводах не было, умы, которые эти выводы воспринимали, были явно неспособны хладнокровно принять
плюрализм, и поэтому к этим выводам их подтолкнула психологическая необходимость. Когда эти логики пиетистского и романтического толка превратились
в националистов, тогда они сразу же смогли отказаться от внутренне раздражающей позиции культурного релятивизма, которая представляла Германию как
одну нацию среди многих, в пользу гораздо более приятного мнения, что только Германия была нацией, или что было одним и тем же — что Германия была
единственно истинной, идеальной, совершенной нацией во всем мире.
Германия была совершенной нацией, потому что наиболее полно выражала
человечество, она была самой человечной из всех наций. Это соответствовало
основному закону — что истинная индивидуальность является выражением всеобщего. Поэтому Германии было предназначено сыграть в мире великую роль.
Судьба Европы или целого мира зависела от нее. Любая известная немецкая
личность в то время национального «пробуждения» в той или иной форме эту
веру выражала. Вильгельм Гумбольдт говорил: «Возможно, нет никакой другой
страны, которая больше бы заслуживала свободы и независимости, чем Германия, ибо никто не расположен так самоотверженно посвятить свою свободу всеобщему благу. Германский гений среди всех наций наименее разрушителен, он
всегда себя питает, и когда свобода будет обеспечена, Германия непременно займет выдающееся место в любой форме культуры и мысли.… Другие нации так не
любят свои страны, как… мы любим Германию. Наша преданность ей возникает
из какой-то невидимой силы, и она гораздо в меньшей степени является плодом нужды или привычки. Это не столько привязанность к определенной земле,
сколько потребность в германском чувстве и германском духе». Для Арндта, немец был «человеком универсальным (всеобщим), человеком, которому Бог определил домом весь мир», и, следовательно, Германию, «величайшую мировую
нацию на земле». Эта точка зрения была наиболее убедительно сформулирована
Фихте в Восьмом Послании, где он доказывал, что «только немец — настоящий
человек, который не умер при деспотизме — на самом деле истинно обладает
национальностью, и на него одного надо рассчитывать, и… он один способен к
настоящей и разумной любви к своему народу» [171].
Аргументация этого поразительного заявления свидетельствовала о замечательной целеустремленности, несмотря на кажущуюся разнородность пиетистско-романтического мировоззрения, и отражала эту объединяющую главную
мысль. Истинная индивидуальность была выражением всеобщности; она стремилась к реализации цели всеобщности. В работе Der Patriotism und sein Gegenteil,
написанной в 1806 г., Фихте пояснял, что желание всеобщности, «преобладающее
345Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
желание» было таким, «что цель человеческого существования будет на деле достигнута человечеством». Это желание он назвал космополитизмом. Патриотизм
представлял собой индивидуализацию желания всеобщности; он был «желанием,
целью которого стала, во-первых, реализация в том обществе, членами которого
мы являемся, а потом распространение результатов на все человечество». Однако,
чтобы чего-то желать, надо сначала узнать, чего желаем. Поэтому патриотизм и за
ним космополитизм могли быть характерны только для определенных избранных
народов, которым такое знание открылось. В эти, пока еще преднационалистические, дни в лекциях Die Grundzuge des gegenwartigen Zeitalters 1804—1805 гг.
Фихте отстаивал мысль, что в различные времена разные народы принимают на
себя лидерство в человечестве, на пути к осуществлению целей этого человечества; преданность (или патриотизм) каждого разумного человека, независимо от его
национальной принадлежности, осуществляется благодаря такой нации-лидеру.
«Где родина истинно образованных европейских христиан? — вопрошал он и отвечал, — в целом — во всей Европе, но, в частности, в каждом веке — в каждом
европейском государстве, принимавшем на себя культурное лидерство» [172].
Используя более современную фразеологию: не все классы человечества представляли человечество в равной степени, скорее, в каждом веке оно было представлено одним поднявшимся классом, который стоял на пути превосходства,
полностью оправдывая свою всемирную роль. Нация, породившая знание целей
человечества или истинную философию, была в предпочтительном положении
для постижения и следования этой цели. Во времена Фихте такая истинная философия была создана им в Германии. В работе Der Patriotism und sein Gegenteil он
сделал вывод, что «только немцы, используя это знание и понимая посредством
его время, могут достичь… следующей цели человечества».
Это был шажок к дальнейшему и в то время non sequitur (не вытекающему из
этого) умозаключению, что Германия является всеобщей нацией par excellence,
т. е., что во все времена только она, на самом деле, представляла человечество
и осознавала его цели: «Один лишь немец может поэтому быть патриотичным;
он один может ради своего народа вобрать в себя все человечество; противостоящий ему с настоящего времени патриотизм любой другой нации эгоистичен,
узок и враждебен остальному человечеству» [173]. Будучи всечеловеческой нацией, Германия несла на своих плечах судьбу всего человечества. «Если в этих
посланиях содержится истина, — заключал Фихте свое пылкое воззвание к немцам, — тогда являетесь ли вы теми современными людьми, в одном из которых
безошибочно посеяно зерно человеческого совершенства и которому вверено
взрастить его. Если вы губите при этом свою натуру, тогда вместе с собой вы губите все надежды человечества на спасение из глубины его несчастий… если вы
не выдерживаете испытаний, все человечество гибнет вместе с вами, не надеясь
возродиться в будущем» [174].
Однако очень часто человечество, взывавшее к немецкому благотворному
вмешательству, рассматривалось довольно узко. Миром для Германии была Европа, точнее, Западная Европа. Для своих мыслителей Германия представляла
собой скорее европейскую цивилизацию, чем дух человечества, и их единственно
волновало сохранение того, что они взяли, чтобы быть этой цивилизацией. «Великое единение европейских народов, — предсказывал Адам Мюллер, — будет…
346 Глава 4
окрашено в немецкие цвета, поскольку все великое, совершенное и прочное в европейских обществах — немецкое». Фихте предостерегал: «Почему бы немцам не
взять на себя мировое правление посредством философии, ведь турки, негры, североамериканские племена тогда приберут все к рукам и покончат с современной
цивилизацией». В немецких образованных умах не было и тени сомнения, что Западная Европа, предательский мир просвещения, была неизмеримо выше «турок,
негров и североамериканских племен». К счастью, Германия была последним
выражением истинного духа, который обманывал Европу, и пока она приходила в
упадок, он оставался готовым защищать и обнаруживать миру Божью волю:
Europa’s Geist erlosch: In Deutschland fliesst
Der Quelle der neuen Zeit
*
[175].
Превосходство Германии было очевидным в первую очередь во взглядах
мыслителей и в немецком духе. Эта самовосхваляющая позиция ее представителей предвосхитила их массовый и окончательный поворот к национализму, и
ее часто придерживались в конце XVIII в. люди, в других случаях исповедующие космополитизм. Например, Фридрих Шлегель уже в 1791 г. обнаружил, что
немецкий народ «обладает самой выдающейся природой... Немного найдется
людей, равных этой расе, к тому же у нее есть некоторые качества, даже следа
которых мы не найдем ни у кого из известных нам народов». Он видел это «во
всех достижениях немцев, особенно в области учености» и предвидел (а именно
так и произошло): «…то, что случится с нашим народом, никогда с другими не
случалось». Он неоднократно возвращался к этой мысли. Германизм был особенной интеллектуальной добродетелью — высшей степенью художественной
чувственности и научного духа. «Не Германн и Один — национальные немецкие
боги, а искусства и науки… именно их дух, сила их добродетели является тем,
что выделяет немца среди всех прочих» [176].
В XIX в., однако, когда нация, знаком превосходства которой был замечательный
немецкий ум, была возвеличена победоносным национализмом, как воплощение
абсолюта и вечности, славословий немецкой литературе стало больше, звучали они
громче и ее очевидному величию приписывалось еще большее значение. «Развитие научного образа мыслей в Германии является самым значительным событием
современной интеллектуальной истории, — возвещал Адам Мюллер, — очевидно,
что… как германские племена заложили политическое устройство Европы, так и
немецкий разум рано или поздно овладеет ею». Особой ценностью немецкого разума и отражением его всеобщности была его способность выходить за собственные
рамки и, щадя, оценивать ущербные индивидуальности других народов. Мюллер
доказывал, что, по-видимому, несмотря на естественную скромность, «немецкий
ум вынужден видеть свое превосходство перед всеми другими народами, в своем
покорном и благочестивом понимании всего чуждого, даже если эти слабость и
понимание иногда могут выродиться в преклонение перед иностранными традициями и личностями». «Мы находим собственное счастье, — заключал он, — не в
подавлении, а в высшем расцвете цивилизации наших соседей, и, таким образом,
*
Дух Европы потух: в Германии течет источник нового времени. — Прим. перев.
347Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
Германии, этой счастливой сердцевине стран, не будет нужды отрицать свое уважение к другим, если она превосходит мир своим духом». Фихте прокомментировал
немецкое благородство духа в подобном же тоне, утверждая, что «эта особенность
была так глубоко укоренена в их… прошлом и настоящем, что очень часто надлежащим образом будучи справедливы и к современным иностранным государствам,
и к древним, они были несправедливы к самим себе» [177]. Отец Ян думал, что это
благородство зашло слишком далеко. Для него заявленная готовность оценивать по
достоинству иностранцев и умалять свои собственные достоинства была величайшим пороком немцев, а не их добродетелью.
Гонимые софисты, каковыми были эти Erwecker zur Deutschland, не могли,
однако, остановить утверждение превосходства своей нации, но должны были
найти глубокие и для них убедительные доводы, почему это так должно быть. Их
объяснение вытекало из взглядов, уже имевших место в пиетизме. В отличие от
всех прочих наций (по крайней мере, Западная Европа считалась вся заодно), немецкая нация сохранила свою индивидуальность в чистом виде. Для верующих
пиетистов это, безусловно, означало, что Германия была единственной богобоязненной страной с благочестивым народом, поскольку в своей приверженности
ее особому пути она отличала и сознавала Господню волю. Для националистов
«пиетистской формации», которые больше не верили в Бога, (национальная)
индивидуальность тем не менее сохраняла свою первичную ценность. Индивидуальность (в этом случае — сокровенная уникальная сущность) нации была
точно отражена в их языке, а немецкий язык отличался от остальных тем, что он
не был загрязнен заимствованиями из других языков, оставшись нетронутым.
По словам Фихте, это был Ursprache — настоящий язык. Он был напрямую взят
из природы, и поэтому, оставаясь целостным (не отчужденным) по своей человеческой природе, остался единственным, способным служить фундаментом
истинной культуры [178]. Это поклонение индивидуальности, как принципиальной, несгибаемой непроницаемости для влияний извне, противоречило вере
во всемирный характер немецкого духа, в котором его представители (такие, как
Фихте) находили понятный предмет гордости. Но противоречия в образе мыслей
для романтического менталитета были скорее достоинством, чем недостатком.
В течение периода немецкого освобождения немецкий язык стал объектом поклонения. Он стал излюбленной темой патриотической поэзии. Des
Deutschen Vaterland Арндта — один из самых известных примеров такой поэзии,
где Германия называлась царством немецкого языка (и, в этой связи, страной,
где каждый француз назван врагом, а каждый немец — другом) [179]. Turnvater
Яна, чье рвение к совершенному немецкому телу не привело его к небрежению
духа, но его одержимость необходимостью бороться с иностранными словами
в немецком языке могла навести на подозрение, не является ли эта сильно рекламируемая чистота чем-то сильно преувеличенным, провозглашенным в Das
deutsche Volkstum (немецком народном духе): «Нацию из людей делает прежде
всего родной язык. Внимание к родному языку сделало победителей и правителей… Все иностранные слова должны быть отменены. Дозволены должны быть
только немецкие традиционные имена». Народный дух, добавлял он, является
отражением народной литературы, одним из лучших примеров которой он считал сказки братьев Гримм [180]. В той же работе Ян настаивал, что государство
348 Глава 4
должно развивать обучение родному языку и предлагал, чтобы знание немецкого использовали как условие для получения гражданства.
Язык был отражением общего духа народа, его Volkstum (народным духом).
Со всем должным уважением к высшей объективной реальности поборники
немецкого народа, «просвещенные пиетисты (и романтики)», отказывались
рассматривать это неземное бытие в качестве начала всего сущего и сделали его
само отражением материальной реальности. Дух нации, а следовательно, его
язык являлся отражением тела; в конце концов, национальность определяется
по крови. Опять превосходство немецкой нации основывается на факте чистоты
крови, отсутствии иностранных примесей, немцы были Urvolk (пранародом).
Арндт высказался прямо: «Немцы не испорчены другими народами, они не стали полукровками, они больше, чем другие народы остались в настоящей чистоте
и способны неторопливо развиваться из этой своей породной и природной чистоты, согласно непреходящим временным законам; счастливые немцы и есть
настоящие люди». Это написано в 1815 г., задолго до того, как слово «раса» приобрело специфическое значение и заняло почетное место в немецком словаре,
задолго до того, как расизм был подкреплен научным авторитетом, стал гласным и возможным. Тем не менее немецкое национальное самосознание было
явно и отчетливо расистским с самого момента его зарождения, а национальная
идентичность немцев была по существу идентификацией по расовому признаку и только внешне по языковому или какому еще. Язык сам по себе глубоко
почитался, но был вторичным признаком, отражением расового, «бесспорного
доказательства общего происхождения». В умах архитекторов немецкого национального самосознания одно не могло существовать без другого, оба являли
собой фундаментальные связи немецкой национальности:
Uns knüpft der Sprache heilig Band
Uns knüpft ein Gott, ein Vaterland,
*
Ein treues deutsches Blut
Поскольку дух и язык являлись отражением расы, они могли сохранять свою
исконность — свой Ur-характер — только, если кровь оставалась чиста. Основатели
немецкой национальности крайне противились перемешиванию разных наций.
«Чем народ чище, тем лучше», — наставлял Ян. «К пользе всего мира, как и к пользе
каждой отдельной нации не должно быть никакого всеобщего слияния», — утверждал Арндт. «Природе больше всего соответствует, — решил Ф. Шлегель, — чтобы
человеческие расы были строго отделены одни от других, чем, когда несколько
наций перемешаны, как это произошло в наше время». «Каждое государство является независимым и обособленным, существуя для самого себя, это полностью
его собственное дело, оно имеет особый характер и управляется с помощью своих
законов, традиций и привычек» [182]. Национальная индивидуальность, особенно
индивидуальность истинных и всеобщих наций, — с этим не забалуешь.
*
Один связан с языком святыми узами,
Другой связан с Богом, с Родиной,
Третий предан немецкой крови.
[181].
349Окончательное решение вопроса страстного стремления: Германия
Немецкий национализм, подобно любому другому, символично возбудил
массы и серьезно изменил иерархическую статусную природу немецкого общества. В своем преклонении перед народом, особенно перед крестьянством,
добродетельным Volk, восхитительно безучастным к наступлению противной
природе цивилизации и честно подтверждающем свою исконную чистоту,
немецкий национализм фактически далеко обошел своих западных коллег,
и среди взятых здесь для примера обществ, сравним разве что с российским
национализмом [183]. Как и в России, внутренние политические последствия
этого неприкрытого низкопоклонства были ничтожны. Такой почитаемый
народ не состоял из индивидуальностей, но представлял собой познавательную концепцию. Подобно ранним романтикам, которые притворялись в приверженности республиканству, их преемники зачастую заявляли о себе как о
поборниках демократии. В обоих случаях это не означало ничего, кроме полного растворения индивидуального в коллективном (в последнем случае — в
нации), отказ от любого частного интереса, безусловное служение самому
коллективу каждого на нужном месте. «Права граждан, — сказал отец Ян в Das
deutsche Volkstum, — зависят от деятельности этих граждан. Тот гражданин теряет свои права, который бросает свое знамя, порочит свою Родину за рубежом
или теряет свой разум» [184]. Что за права были у граждан, которые не опозорили себя подобным недостатком патриотизма или малодушием, оставшись в
своем уме, он не соизволил объяснить. Это полное подчинение высшей индивидуальности могло удовлетворить тоску по равенству определенного вида (и,
естественно, один должен был желать не то, что другой). Однако покорные в
своей стране, все слуги нации были равны в ее глазах, как слуги Господа все
равны перед Ним.
Что касается свободы, которая была девизом дня и все время у всех на устах,
то период освобождения привнес в нее новый смысл. Этот смысл полностью
согласовывался с требованием растворения личности в коллективе (и отказ от
личности в пользу коллективной воли) и отражал веру в пользу и необходимость
культурной и расовой изоляции. Вдобавок, чтобы добровольное подчинение
стало осознанной необходимостью, освобождение стало означать свободу от
иностранного господства. Арндт определял это легко: свобода, по его словам,
была условием, «при котором иностранный палач не мог бы помыкать тобой, а
иностранный надсмотрщик эксплуатировать тебя», свои палачи и надсмотрщики, несомненно, возражений не вызывали [185].
В этих установках иностранная интервенция была по определению самым
гнусным преступлением. Она посягала на свободу народа и угрожала его индивидуальности (которая в Германии была и всеобщей, и истинной и, следовательно, трижды священной). Нет сомнений, что французских захватчиков
атаковали с соответствующей страстью и сражались с ними (по крайней мере,
меньшинство верующих) с подобным пылом. В то же время, призванных на
войну было больше, чем нужно для изгнания наглых иностранцев. Война была
добрым делом сама по себе. Она стала облагораживающим и очистительным
ритуалом, когда каждый мог убедиться в истинном национальном сознании и
полноте человеческого существования, невозможном без последнего. Макс фон
Шенкендорф облек эту величественную мысль в поэтические образы:
350 Глава 4
Denn nur Eisen kann retten,
*
Nur erlösen kann uns Blut
Уже после войны, вернувшись из покоренного Парижа, Ян мечтал: «Германия нуждается в войне как таковой. Ей нужна отдельная война с Францией для
формирования своей национальности». «Германии… нужна война с французскостью, чтобы раскрыться во всей полноте своего национального бытия (
stümlichkeit
Было тяжело выделить этот дух в немецких патриотах периода освобождения. К. Клаузевиц убеждал, что война является самым эффективным орудием
политиков и не нуждается в дальнейших оправданиях. Но большинство его
современников считали ее концом саму по себе. Мирное существование было
ниже немецкого достоинства; его всегда презирали. Господь сказал свое слово по
этому вопросу устами Арндта: «Скажите этому ленивому люду: Аз есмь Господь,
мститель, устрашающий и разрушительный, жаждущий борьбы и войны. В противном случае вся история, которая есть моя история, будет ложью; вначале была
война, и в конце будет война. Их мир — это смерть и гниение, моя война — это
жизнь и движение. Проливать кровь всегда ужасно, но нельзя не пролить крови за
вольности, свободу и добродетель. Война и борьба, оживляющие движения жизненных сил, вот мое желание, поэтому мое имя на устах, ведь Я — Господь Бог»
[187]. Неудивительно отыскать Арндта среди почитателей войны, но обнаружить
среди них Вильгельма Гумбольдта — это уже грустно. Однако и он присоединился к хвалебному хору. «Я обнаружил в воздействии войны на национальный
характер, — докладывал он, — одну из самых полезных составляющих в формировании человеческой расы. Возможность войны требует дать национальному
характеру такой стимул, из которого эти благородные чувства вытекают, и поэтому существуют только те нации, кто способен сделать справедливость высшей
целью цивилизации в самом полном развитии своих моральных сил» [188].
Всего несколькими годами ранее, в 1802 г., Фридрих Шлегель оплакивал
упадок своей нации, у которой лишь мерцала надежда, что она поднимется до
своей былой славы: «Поэзия прежних времен исчезла вместе с добродетелью,
своей сестрой. Вместо furor tedesco (яростного гнева), столь часто упоминаемого
итальянскими поэтами, главной национальной добродетелью стало терпение, и,
помимо того, смирение, в противовес прежде господствующему образу мыслей,
из-за которого испанец, путешествовавший вместе с императором Карлом V по
Германии, назвал немцев los fieros Alemanos (бешеными). Но раз уж нас это так
глубоко коснулось, нам бы хотелось прочно сохранить образ или правду о великих временах и не смущаться нынешними мучениями. Может быть, спящий лев
еще проснется, и даже если мы не доживем, чтобы увидеть это, будущая мировая
история будет наполнена деяниями немцев» [189]. Его надежды оказались не
напрасны. Демонический дух романтиков, долго пребывавший в ограниченном
пространстве их личной жизни и наконец реализовавшийся, искал, как самому
отомстить разрушением. Их страстные призывы попадали во внимающее ухо и
)» [186].
.
Volk-
*
Так как спасти может только железо,
рассудить может только кровь.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]