Национализм. Пять путей к современности

Когда человек осознавал социополитическую реальность России как основ­ную проблему, то реакций у него было две: стыд и отрицание. Стыд — реакция редкая, если учесть, насколько исключительно неприятно это чувство, то удер­живать его длительное время, должно быть, трудно. Так что эта реакция была характерна только для одного значительного писателя: Александра Радищева. Искреннее отвращение Радищева к варварству крепостничества, его забота о крестьянстве, его разумность и страсть к свободе, как к праву человека как та­кового, делают его исключением среди деятелей русской культуры. Эти качества также делают его единственным в ней возможным представителем гражданс­кого национализма, который в России никогда успеха не имел. Радищев также необычен, хотя и не уникален, тем, что его образец Запада был не европейского, а американского толка. Тем не менее важно то, что даже свое отвращение и стыд за особенности российской реальности, он чувствовал и выражал как смущение перед Западом. Он стыдился, что Россия не соответствует западному идеалу — как будто бы основания стыдиться исчезли, будь Россия единственной страной в мире. Даже для Радищева суть дела состоит в положении России относитель­но Запада. Эта пронизывающая его произведения «относительность» особенно очевидна в отрывке из главы «Медное» в «Путешествии из Петербурга в Мос­кву». Здесь Радищев рассказывает об ужасающей сцене: как целую семью про­дают по отдельности. Он не мог вынести этого чудовищного зрелища и быстро ушел с аукциона. На лестнице собрания он встретил чужестранца (американца), который спросил его «Что тебе сделалось? ты плачешь?» Радищев сказал: «Воз­вратись… не будь свидетелем срамного позорища. Ты проклинал некогда обы­чай варварской в продаже черных невольников в отдаленных селениях твоего отечества; возвратись… не будь свидетелем нашего затмения и да не возвестиши стыда нашего твоим согражданам, беседуя с ними о наших нравах» [76].

сии нет ни одной крестьянской семьи, у которой не было бы курицы к обеду, и что некоторым семьям настолько надоела курятина, что они перешли на индеек [77]. Более интересным, среди прочего еще и по скороспелости, является канте­мировское опровержение Lettres moscovites Локателли (Locatelly). Антиох Кан­темир был послом в Англии, когда в 1735 г. книга Локателли вышла в Париже. Она выдержала два издания во Франции, а затем была переведена на английс­кий язык и издана в Лондоне. Кантемир счел ее содержание открытой клеветой «крайнейшей безстыдности и продерзости» и решил написать опровержение. В письме от 6 января 1736 г. графу А.И. Остерману (другому русскому патриоту) в Санкт-Петербург, Кантемир написал, что «николи охотнее за перо не при­нимался, как присеем случае, имея защищать отечество». Он также упомянул о своем намерении написать опровержение в официальной депеше, добавив, что она представит собою как географическое и политическое описание Россий­ской империи, подобное тем, «каковые имеются во всех знатных государствах» под титулом «Ета презан» ( чительно на иностранную аудиторию и было опубликовано на немецком языке, будучи, по-видимому, написано von einem Teutshen [78]. В этом трактате Кан­темир подчеркнул огромные размеры Российской империи, ее громадные при­родные ресурсы, и ее взлет к славе при Петре I. Он хвалил ее экономику, говоря, например, что ткани, производимые в Екатерингофе, настолько хороши, что они «почти такого же качества, как голландские». Он обращал внимание на на­циональный — особенный характер (это, на самом деле, одна из самых ранних попыток его описать) и подчеркивал бесконечную терпеливость крестьян и их преданность своему господину. Он также превозносил характерную для России жажду знаний, и невероятную русскую способность к учению — и то, и другое успешно продемонстрировал в подражании Западу в эпоху петровских реформ.

Если это чувство самонеудовлетворенности не было острым, то представле­ние о Западе как о неподходящем образце для России, шло рука об руку с восхи­щением Западом как таковым, и подобные умонастроения в результате давали некоторый туманный культурный релятивизм. Как и в Германии, это было вре­менное и поэтому не слишком тщательно аргументируемое мнение. В России у него не было постоянных представителей, да даже и непостоянных, таких как И.Г. Гердер, не было. Можно отыскать выражения культурного релятивизма вместе с другими противоречивыми мнениями, разбросанными по многочис­ленным произведениям эпохи формирования русского национализма в конце XVIII в. В этом смысле характерны имевшие большое влияние «Письма Русско­го путешественника» (1791—95) Карамзина [79]. Эпиграф к изданию 1797 г. дает столь точное психологическое проникновение в сущность вопроса, что трудно поверить, что он был выбран неосознанно. Эпиграф гласит: «Тот, кто с самим собой умеет жить в покое и любви, тот радость и любовь во всех краях найдет». Довольство собой увеличивает человеческую способность оценивать достоинс­тва других. Карамзин оставил Россию в хорошем эмоциональном состоянии, и его письма просто пылают неосознанным и безусловным восхищением Западом. Это восхищение поразительно, если сравнивать его с угрюмым защитным наци­онализмом произведений Карамзина, написанных всего несколькими годами позже. Когда он уезжал из Базеля, то «отъехав от Базеля версты на две (я) вы­скочил из кареты, упал на цветущий берег зеленого Рейна и готов был в восторге целовать землю». Позднее свои поцелуи он сохранял исключительно для родной земли. В Альпах путешественник ощутил порыв космополитизма: «Таким обра­зом, на самом себе испытал я справедливость того, что Руссо говорит о действии горного воздуха….Здесь смертный чувствует свое высокое определение, забыва­ет земное отечество и делается гражданином вселенной».

Культурный релятивизм Карамзина ясно виден по его реакции на «Историю России» P. C. Levesque. Говоря о ней в письме, он настаивает на создании «Исто­рии России», которую бы написал русский человек. Он бы подчеркнул уникаль­ность России, показал бы ее равноценность Европе, не потому что она похожа на нее, а потому, что всему важному, что есть в Европе, у России имеется от­четливая параллель. Карамзин считал, что незначительные вещи следует отсечь, как это сделал Юм в своей «Истории Англии», но все черты, которые выявляют исключительность русского народа, характер его древних героев и знаменитых людей надо описывать живо и выразительно. У россиян есть собственный Карл

Великий — Владимир Мономах, собственный Людовик XI — Иван Грозный, собственный Кромвель — Борис Годунов, а кроме того, у России есть такой го­сударь, которого не было нигде: Петр Великий.

Именно осознание несоответствия между Россией и ее идеалом и отсталость России привели к ressentiment, а не «правление (власть) иностранцев» [82]. Антииностранные настроения при Екатерине II, и особенно при императрице Анне Иоанновне и ее немецких фаворитах, в главном не были связаны с нацио­нальными чувствами. Враждебные чувства по отношению к иностранцам скорее порождались прагматическими групповыми интересами, чем чувством зарожда­ющейся национальной идентичности. Это чувство порождала особая ситуация того времени. В условиях общей неопределенности и противоречивости статуса и борьбы между двумя группировками знати — старого и нового дворянства, иностранцы, которых Анна привела из Курляндии, и которые мгновенно при ней возвысились, представляли собой еще одну угрозу. Главной эта угроза со­вершенно не была, но на ней можно было сосредоточить все свои разочарования и нереализованные ожидания. Кроме того, эту угрозу, в отличие от других, было легко устранить; и эта легкость, порождавшая иллюзию того, что с устранением иностранцев проблемная ситуация будет полностью разрешена, требовала не­медленного их устранения. Другими словами, это не была общая ксенофобия, возникшая из желания защитить Россию от всего нерусского, а всего лишь по­пытка запретить кучке высококвалифицированных конкурентов доступ к огра­ниченному числу постов, о которых мечтали все. Подобную цель ставил перед собой Артемий Волынский (впоследствии он был казнен и посмертно канонизи­рован как мученик русского национализма). Такую же цель ставил перед собой и француз Лесток, который был членом кружка Волынского, и два выдающихся немца, так же, как Лесток, преданных России. Этим двум немцам, Остерману и Миниху, принадлежала заслуга свержения «правления (власти) немцев», когда они арестовали ее главного виновника — фаворита Анны Иоанновны — Би­рона. Антииностранные умонастроения длились недолго. Причина их исчезла и все сгорело в кровавой бойне, учиненной гвардейцами, убившими всех офи­церов-немцев то ли из приступа патриотических чувств, то ли из склонности к резне, за которую тогда вряд ли бы наказали, то ли по общей игривости. Чувства эти возродились на короткое время в 1762 г., во время царствования Петра III, обожавшего Пруссию, страсть к ней лишила этого царя последних остатков ра­зума, отпущенного ему природой, и он опять угрожал заменить русских дворян (включая и дворян нерусского происхождения) прусской военщиной. Гвардия была готова к резне, но принцесса Анхальт-Цербcтская, умница Екатерина II, которую гвардейцы сделали императрицей, знала, как держать дела под контро­лем, и об этой замене больше не слышали.

Императорская Академия наук начала действовать в 1725 году [87]. Это уч­реждение состояло собственно из академии и университета. Годом позже к этой структуре добавилась гимназия. Гимназия при академии была в России первой светской общеобразовательной средней школой. В ее академическое расписание входили языки, история, география, математика и естественные науки. Обуча­лись там пять лет. Академический университет был первым светским учрежде­нием высшего образования. Около двадцати лет, из-за недостатка отвечающих соответствующим требованиям студентов, университет балансировал на грани жизни и смерти. В 1747 г. ему дали новый регламент, предусматривавший трид­цать государственных стипендий для университета и двадцать для гимназии, которые было велено давать «людям всем чинов и званий, в зависимости от спо­собностей». В 1752 г. количество стипендий было увеличено, и впоследствии его лимитировало только наличие денег в академических фондах. Одновременно с этим любой человек (из дворян или разночинцев), желающий учиться, мог это делать на собственные деньги. В 1748 г. в гимназии было 48 учеников, в 1749 г. — 62; , в 1750 г. — 70. В 1753 г. там было 150 учеников, из них треть — государс­твенные стипендиаты (на казенном коште). Между 1756 и 1765 гг. там обучалось 590 молодых людей. Из тех 429 из них, о которых сведения оказались доступны, 80 были из дворян, но в основном из дворян бедных; 22 — купеческими детьми; 13 — поповскими; 132 были «солдатскими детьми»; более 80 — детьми мелких чиновников; 50 — детьми мастеровых; 66 — крестьянами, которым дали воль­ную, 9 — из семей медиков, 7 — часовщиков, у 4 — отцы были садовниками, у 3 — конюхами, у 2 — вольными крестьянами и 93 были детьми иностранцев. Большинство учащихся дальше гимназии не шли и после окончания ее занима­ли различные церковные должности и должности учителей начальных классов. Тем не менее в то время эти люди были в числе образованнейших людей страны и составляли значительную часть возникающей интеллигенции [88].

Стипендиатов-разночинцев Московского университета и Университета ака­демии привлекали туда, чтобы впоследствии, обучившись, они занимали много­численные должности, которые нельзя было заполнить при имеющихся людских ресурсах. Высоких должностей было мало, но они были значительными и давали дворянство; почти все должности были новыми и, благодаря новизне светского образования в России (и грамотности в целом), а также из-за уважения к этому интересному заимствованию, эти должности были достаточно престижны. Для некоторых из этих бедных семинаристов и гимназистов университеты оказались дорогой к почестям, богатству и влиятельности; они стали первыми русскими профессорами, академиками и высокопоставленными чиновниками. Другие же работали переписчиками, переводчиками и мелкими чиновниками, чаще всего, живя в безнадежной нищете. Но образование изменило всех. Кем бы они ни были до поступления в университеты, после этого они уже не были теми же самыми людьми; им нужна была новая идентичность. Они были новым слоем, не подходившим ни под одно из существовавших определений. Даже те, чье об­щественное возвышение соответствовало их образованию и колоссальным уси­лиям, чувствовали горькое унижение при традиционном определении статуса, а оно, хоть на него и нападали, продолжало существовать. Те же, чьи статусные ожидания, подогретые учебой, оказались нереализованными и их разочарова­ли, считали, что традиционное определение статуса больше терпеть нельзя [92]. Им нужна была перспектива, идентичность, которая бы подтвердила их чувство