Национализм. Пять путей к современности

Но Ломоносов гордился не только военной и политической мощью России. Он также славил русский народ — и в этом тоже часто проявлялся его нацио­нализм. Как и патриоты-дворяне петровской эпохи он восхищается «способно­стями нашего народа, который добился столь многого за промежуток времени, не превышающий жизни одного поколения». Народ или нация, по Ломоносову, это все «природные русские» — от крестьян до царского трона. Таким образом, у нации нет ограничений, как это было для современных ему националистов­дворян, таких, как Сумароков. Для них нация была ограничена определенным общественным сословием. Хотя ломоносовское определение нации исключало иностранцев, находящихся на службе в России, или русских, которые не были «природными русскими» [97].

Демократическое, включающее в себя все сословия, определение нации было вообще характерно для националистов-интеллектуалов неблагородного происхождения. Они все вышли из «народа» и даже тем, чьи узы с «народом» были решительно оборваны, в условиях России XVIII в. не дозволялось за­быть об их происхождении. Поэтому, чтобы поднять и «облагородить» себя, представителям интеллигенции нужно было поднять и «облагородить народ», и они настаивали на том, что на самом деле между дворянством и плебсом никакой разницы нет и что само слово «плебс» употребляется неправильно. Переводя с латыни, Ломоносов использовал русское слово «народ» (нация) для обозначения двух понятий и populus Romanis, и populus vulgus, хотя пос­леднее обычно переводится — и обозначает — «чернь» [98]. Другие предста­вители этого слоя выказывали такой же эгалитаризм. Писатель Ф.А. Эмин (Emin) спрашивал: «Может ли что в мире быть благородней и разумней, чем крестьянский труд?» Н. Г. Курганов настаивал на том, что от природы мы все равны, нет никого, кого следует почитать больше, чем другого, ибо Бог нас любит одинаково. [99].

Менее именитые интеллигенты не покладая рук трудились над тем, чтобы русский язык соответствовал этому возвышенному образу. Д.С. Самойлович обращал внимание на то, что следует создать русскую медицинскую лексику и внести в русский язык термины, которых он даже и вовсе не знает; одновремен­но с этим Самойлович несколько непоследовательно подчеркивал красоту и бо­гатство русского языка, хотя сам же только что признавал его подразумеваемую бедность и цитировал Ломоносова. Украинец и бывший семинарист Киевской академии Григорий Полетика составил сравнительный словарь шести языков, противопоставив русский языкам, считающимся наиболее знаменитыми и не­обходимыми для науки. В общем этнические инородцы из Киевской академии, по-видимому, были заметны среди творцов современного русского языка. Когда в 1762 г. Сенату потребовались люди, «искусные в чистоте Российского стиля и с совершенным знанием языка российского», оба человека, которые удовлетво­ряли этим жестким и в ту эпоху необычным требованиям, Николай Мотонис и Григорий Козицкий, были в свое время учениками этой древней Академии. Но, конечно, «природные русаки» были точно так же преданы делу. К. И. Щепин, первый русский профессор медицины, упорно читал лекции по-русски, хотя сам признавался, что ему было легче прочитать десять лекций на латыни, чем одну — на русском языке.

Таким образом, произошло поглощение и включение главных идей интел­лигентов незнатного происхождения в дворянский национализм. Если Сума­роков, как бы он ни колебался, отождествлял патриотизм и дворянство, а бед­ные выпускники Академического и Московского университетов претендовали на то, что эта благородная добродетель принадлежит «любителям науки» (уче­ности), интеллектуалы-дворяне конца XVIII в. сделали понятия «дворянство», «патриотизм» и «ученость» синонимами. Культура существовала для того, что­бы служить отечеству; другой цели у нее не было. Новиков, в своем журнале «Живописец» говоря о комедии «О, время!» анонимного автора (автором была Екатерина II), пишет: «Продолжайте, сударь мой, к славе Российской, к чести своего имени и великому удовольствию разумных единоземцев ваших ….Перо ваше перо достойно равенства с пером Мольеровым…» В свою очередь, это патриотическое толкование роли культуры оправдывало претензии сочините­лей и ученых (пишущих людей) на национальное лидерство или на то, чтобы их включили в аристократию, если и не на эксклюзивное право собственно и быть этой аристократией. Фонвизин наставлял читателей по этому предмету в своем журнале, который должен был выйти в свет, но не вышел, вследствие запрещения правительством. Журнал назывался «Друг честных людей, или Стародум. Периодическое сочинение, посвященное истине» (1788): «Я думаю, что таковая свобода писать, каковою пользуются ныне россияне, поставляет человека с дарованием, так сказать стражем общего блага. В том государстве, где писатели наслаждаются дарованною им свободой, имеют они долг возвы­сить громкий глас свой против злоупотреблений и предрассудков, вредящих отечеству, так что человек с дарованием может в своей комнате, с пером в ру­ках, быть полезным советодателем государю, а иногда и спасителем сограждан своих и отечества».

Как и их незнатные предшественники, культурная элита конца XVIII в. глав­ным образом обращала внимание на язык, и литературу, и историю. Екатерина II эту элиту поддерживала и финансировала. Эти труды привели к тому, что в стра­не возникла культура, чьи ресурсы и возможности были, воистину, вдохновля­ющими. Само ее возникновение в короткое время, и буквально на голом месте было просто чудом. Почти любой писатель, какое бы положение он ни занимал, писал трактаты о русском языке. Интересно, что многие из них написаны не по­русски, ибо предназначены они были для убеждения иностранной аудитории. Херасков, в свою бытность ректором Московского университета, сделавший русский официальным языком приказов, написал Фонвизин подготовил лекцию по этому предмету для Французской академии. В 1783 г. был создан русский эквивалент этого прославленного французского учреждения. Первым вкладом Академии в общий труд было издание шеститом­ного толкового словаря (опубликованного между 1789 и 1794 гг.) и грамматики (изданной в 1802 г.). Так же, как и в случае интеллигентов-разночинцев, такие усилия по действительному созданию языка подразумевали, что его создатели, некоторым образом осознавали его неполноту. Осознавая это, так же как и раз­ночинцы, благородная элита, однако, безгранично гордилась его достоинствами. Сама Екатерина вторила ломоносовскому введению в «Русскую грамматику» (и, случайно, пророчеству Сэмюела Дэниела относительно славы английского язы­ка) заявляя, что русский язык, объединяющий в себе силу, богатство и энергию немецкого языка со сладостью итальянского, когда-нибудь станет языком, на котором будет говорить весь мир. Самый значительный писатель конца ее эпо­хи (и всего XVIII в. в целом), Карамзин заключил свои заметки об английской литературе, которой он невероятно восхищался, неожиданным панегириком русскому языку, призывая славить и восхвалять русский язык, который в своем естественном богатстве, почти без всякой чужеродной примеси, течет как гордая, царственная река — ревет, грохочет — и вдруг, если в том есть нужда, смягчается и нежно звенит как ласковый ручей и сладко льется в душу [114].

чественная. Истинный космополит есть существо метафизическое или столь необыкновенное явление, что нет нужды говорить о нем, ни хвалить, ни осуж­дать его. Мы все граждане* — …личность каждого тесно связана с отечеством; любим его, ибо любим себя… Всемирная история великими воспоминаниями украшает мир для ума, а российская украшает отечество, где живем и чувству­ем» [115]. Екатерининская эпоха пережила невероятный всплеск исторических исследований. Историки собирали и изучали русские памятники старины и летописи. Письменные памятники старины публиковали. Однако показатель­но, что «История» Карамзина, венец всего этого всплеска, основывающаяся на успехах этих исторических исследований, вдохновила создателей исторического романа (Загоскина, Лажечникова и Кукольника), а не стала началом историог­рафической традиции и не развила большего интереса к историческим фактам. Оказалось, что прошлое, такое, какое оно было в действительности, не столь хорошо, чтобы питать национальную гордость, и не может удовлетворить рас­цветающее национальное чувство. Его надо было переписать таким, каким ему следовало быть. Некоторые русские интеллектуалы это сделать попытались. Когда попытка переписать историю не сработала, русские интеллектуалы исто­рию создали [116].