Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Национализм. Пять путей к современности
.pdf
381Стремление к идеальной нации: становление национальности в Америке
талант, поскольку, несмотря на то, что Англия многажды благословенна Господом («сладкими наслаждениями и разнообразными утешениями»), и в городе, и в
деревне в настоящее время существует столько утеснений и притеснений и фермерства, и торговли, и передвижений, что человек едва-едва может завести свое
торговое дело с тем, чтобы не разорить двух своих соседей». «Давайте не будем
так-то притеснять, ограничивать и задевать друг друга, — призывал он, — ибо
ежели имеются обширные земли, путь к коим лежит через моря, то мы можем
покончить с этим в один день». Такое решение проблемы было тем более естественным, что упоминаемые Кашманом «обширные земли» «были собственностью
короля английского», вследствие «древних открытий, договоров и соглашений,
которые наши англичане давно заключили в этих частях земли» и, таким образом, эти земли были частью национальной наследственной собственности. В
таком варианте «переезд» был актом истинного английского патриотизма.
Конечно, для Кашмана причина религиозная была гораздо более важной.
Он был пуританином, а в целом пуритане идентифицировали себя с идеальной
Англией, каковой идеал в то время, по их мнению, был жестоко попран на том
острове, где он имел свое земное воплощение. Некоторые из них остались, чтобы
бороться за этот идеал дома, некоторые — уехали и унесли его вместе с собой в
пустыню, где его нельзя было попрать. Позднее, те причины, по которым англичане уезжали в Америку, описывал Матер. Суть дела такова, что с самого начала
реформации в английской нации, всегда существовало поколение благочестивых
людей, которые жаждали продолжать реформацию религии… и всегда было другое
поколение людей, продолжающих использовать власть, которая в целом все еще
находилась в их руках… чтобы остановить прогресс желанной Реформации… Вот
почему… множество набожных мирных протестантов было вынуждено, благодаря
жестокостям этих людей, покинуть свою родную страну и искать убежища своей
жизни, вольностям и свободе, по милости Божьей, в пустыне, на краю земли».
Переезд виргинцев начинался как деловое мероприятие, пуритане же отправлялись в добровольную ссылку. В обоих случаях необъятность океана и возможности открытого материка превратили то, что могло быть временным положением, в положение постоянное и переопределили его. Если бы пуритане забрались не дальше Голландии, то, возможно, они бы вернулись, когда ситуация
на родине стала бы их больше устраивать. Совершенно очевидно, что переезд не
воспринимался как отречение от национальной преданности; он не был экспатриацией или эмиграцией. В действительности, после победы О. Кромвеля, многие вернулись даже из Америки. Те же, кто остался там, а их было еще больше,
объясняли свое решение тем, что для них она была частью Англии. Вспоминая
историю колонии Плимут (Plymouth), Матер рассказывает, что основатели «ненадолго поселились в Лейдене, пока не столкнулись там с большим количеством
беспокойств. Они совершенно не были склонны терять свою принадлежность к
английской нации; а, скорее, хотели расширить владения своего короля. Эти резоны были глубоко обдуманы … и … основатели приняли резолюцию… переехать в
Америку». Там, «в самых отдаленных частях земли», они настаивали на том, что
«мы поменяли только наш климат, но не наш дух». Они сохраняли верность и
принципам английского управления, «наиболее любезным нашему английскому
нраву», и англиканской церкви. В 1648 г. The Cambridge Platform гласила: «Мы,
382 Глава 5
англичане по естеству своему, желаем и дальше держаться того же религиозного
учения … которого, как мы видим и знаем, придерживаются в английских церквах» [9].
Матер и его последователи также, очевидно, считали себя англичанами. Они
говорили об «обеих Англиях» и открыто заявляли, что их отделение от Англии —
лишь пространственное. К Англии они были привязаны всем сердцем. Среди
бесчисленных достоинств Magnalia, писал Джон Хиггинсон (John Higginson)
в Attestation to this Church-History of New England следует отметить, что в ней
подчеркиваются та связь, которая объединяет англичан в Америке и Европе, и
допускается, что младшая американская дочь Новая Англия может склониться
перед своей европейской матерью Англией, … заверяя ее в том, что из-за неких
своих «злых братьев», она была вынуждена от нее отойти, но не отделиться совсем». Сам Матер говорил об Англии как о «лучшем острове во всей Вселенной»,
гордясь географическими открытиями «английской нации» в Новом Свете,
настаивая на том, что некоторые из них были сделаны еще до Колумба, и заявлял, что «вся задача сей нашей истории состоит в том, чтобы поведать, как народ
английский впервые в Америку пришел» [10]. В Новой, так же, как и в Старой
Англии пуритане смешивали английскость с делом пуритан. Они считали свой
переезд своего рода паломничеством, «миссией в пустыне». В Америке они увидели, как их мечта об Англии воплощается в жизнь, в то же самое время, когда в
самой Англии этой мечте ломали крылья, но они никогда не теряли из виду тот
факт, что это была мечта именно об Англии.
Была или нет религиозная свобода основным мотивом для миграции в Америку — не важно, но именно в таком качестве она начала рано представать в
фольклоре колоний и стала центральным элементом в возникающем чувстве
исключительности (особенности, uniqueness) и местной — американской —
идентичности. Эта идентичность формировалась в процессе систематического, хотя, по-видимому, не совсем намеренного отбора определенных свойств
колониального образа жизни и тщательного выбраковывания других свойств.
Образ, возникший в результате, был единым и в высшей степени положительным. Правительство Массачусетса решительно подавляло критику такими
нелицеприятными способами, как отрезание ушей несогласных, бичевание, и
по-иному всячески пыталось изменить людское мнение [11]. Таким образом,
оно вносило свой вклад в укоренение идеи благочестивого государства Новой
Англии, которое расширило свои пределы — во всяком случае, для посторонних — и включило в себя все английские поселения в Америке, хотя Англия, попрежнему оставалась для них образцом благочестия. В Magnalia, Матер цитировал Джорд жа Веймута (George Weymouth), говоря о ранней колонизации, что
ее «главной целью было насадить Евангелие в невежественных краях Америки».
Матер соглашался с тем, что действительно это было для колонистов «главной»
целью, но пошел дальше, затем чтобы «поведать человечеству» об одной из английских колоний, где «это было не только главной, но и единственной целью,
ради которой эта колония создавалась». И уж, конечно, это было «то английское
поселение, которое по тысяче причин, более чем другие, могло претендовать на
звание истинно английского. И посему только это поселение и назвали Новой
Англией». Все поселения считали себя «истинно английскими»; однако, в кон-
383Стремление к идеальной нации: становление национальности в Америке
це концов, когда дискурс приобрел секулярность (светскость), и религиозная
свобода превратилась в свободу как таковую, они приняли ведущую роль Новой
Англии в толковании английской идентичности, которое в Америке было доведено до совершенства [12]. Именно благодаря пуританам любовь к свободе стала
отличительной чертой Америки. Таким образом, с самого начала американская
идентичность была идентичностью новоанглийской, более чем в одном смысле.
Формирование чувства американской особенности ни в коем случае не мешало американцам питать преданность (верность, лояльность) по отношению к
английской нации и к их английской национальной идентичности: народ, к которому они принадлежали, все еще оставался английским народом, независимо
от их собственного местожительства. Однако же местожительство — и это было
естественно — порождало местническую гордость, похожую на гордость англичан Кентом или Йоркширом. Эту гордость местом проживания тем более подчеркивали перед лицом тех реальных трудностей и разочарований, с которыми
непременно сталкивались первые поселенцы; они должны были мыслить позитивно — только так они могли сберечь хрупкие моральные нормы. Критичность
возбуждала столь яростную реакцию потому, что в тех условиях, в которых они
оказались, объективность угнетала и могла быть разрушительной. Безусловно, в
те времена смерть не означала такой бесповоротной окончательности, которую
она значит сейчас. Для людей, уже переехавших в один Новый Свет, еще один
переезд мог быть не столь уж устрашающей перспективой. Но тем не менее
уверенность выживших членов Плимутской колонии, где за первый год умерло
более половины населения, и та чистосердечность, с которой они согласились
с «несколько преувеличенными» похвалами новоанглийскому изобилию и процветанию, выглядят просто поразительными [13]. Предположительное изобилие
природных богатств нового континента было предметом постоянной радости.
И так уж получилось, что надежды на процветание, покоившиеся на природной
«замечательности места», вскоре сбылись. В 1654 г. Эдвард Джонсон (Edward
Johnson), описывая 1642 г., поведал читателю своей Wonder-Working Providence
об «отдаленной, скалистой, бесплодной, поросшей кустарником и чащами дикой земле
*
… которая по милости Иисуса, стала второй Англией по плодородию…
(и) не только сравнялась с Англией по производимым благам, но кое-где Англию
и превзошла». Это, по его мнению, делало Америку «чудом света» [14]. Такое
процветание воспринималось как знак божественного благоволения. Люди, начинающие осознавать американскую исключительность связывали его также с
благочестием своего народа. Обычные выражения, такие, как «новоанглийский
Иерусалим» (New-English Jerusalem), American Jerusalem, God’s American Israel,
«Американский Ханаан» (American Canaan) обозначали и самую высшую добродетельность колонистов, и их самое высокое благосостояние, безусловный знак
их избранности. Если уж англичане были богоизбранным народом, то американские англичане были самыми сливками этого народа.
Когда в XVIII в. это чувство исключительности стало выражаться более секулярно, акцент на поразительном процветании Америки сохранился. Всеобщее
процветание Америки, особенно впечатляющее по сравнению с незавидным
*
Пустыне в библейском смысле. — Прим. пер.
384 Глава 5
положением народных масс в Европе, вызывало многочисленные комментарии. Возвратившись из поездки по Ирландии и Шотландии, Бенджамин
Франклин писал из Лондона: «В этих странах землевладельцы — небольшая
часть общества… живут исключительно пышно, купаясь в богатстве и роскоши.
Основная масса народа, арендаторы, живет очень бедно, в самых ужасающих
условиях, в грязных глиняных домишках, крытых соломой, и одевается только в лохмотья. Я часто думал о том, насколько же счастлива Новая Англия, где
каждый человек — вольный землепашец, имеющий право голоса в делах общественных — живет в уютном, теплом доме; у него много еды и топлива, и он
одет в целое с головы до ног». Другой довольный американец, Hector St. John de
Grevecoeur, начинает свой обзор «Положение, чувства и удовольствия американского фермера» (the Situation, Feelings and Pleasures of an American Farmer)
со следующего философского замечания: «Странно, что нищета, когда мы ее
наблюдаем у других, становится для нас неким благом», и, хотя он был «совсем
не рад услышать, что в мире есть люди настолько невероятно несчастные (как
же тяжело им, быть приговоренными самой судьбою к рабству, худшему, чем у
наших негров)», тем не менее он радостно продолжал перечислять те материальные блага, которыми в числе прочих, пользовались американцы, чья доля
была несравненно счастливее, чем у всего остального обездоленного человечества» [15].
Телесные удовольствия, которыми наслаждались американцы, соотносились с не меньшими, если не с большими наслаждениями души, из коих самым
главным было наслаждение равенством в вольностях и в достоинстве, являвшееся отличительной чертой американского общества. Так же, как и в Англии,
благочестие в колониях постепенно приобретало светское значение, ставшее к
XVIII в. доминирующим, и даже более чем в Англии, выражавшееся в преданности триаде свободы, равенства и разума. В Information to Those Who Would
Remove to America Франклин писал, что в Америке уважают и ценят личность
по ее заслугам, а не по происхождению. Происхождение здесь ценности не имеет. «У народа есть присловье, что Всемогущий Господь — сам из мастеровых… и
его уважают, и им восхищаются скорее из-за разнообразия, изобретательности
и полезности его трудов, чем из-за древности его рода…. Американцы придерживаются этого присловья, и они считали бы себя гораздо более обязанными
специалисту по генеалогии, если бы он смог им доказать, что их предки и родня на протяжении десяти поколений были пахарями, кузнецами, плотниками,
… и вследствие этого, полезными членами общества, чем если бы он смог им
всего лишь доказать, что они были джентльменами… живущими в праздности
за счет чужого труда». Конечно, подобная ситуация была воплощением английского идеала, но даже Британия, которая к тому времени в Европе была, без
сомнения, одним из самых эгалитарных обществ, не могла сравниться с Америкой в равенстве. Гости из Британии эту разницу отметили очень быстро. В
1765 г. лорд Adam Gordon писал, что жители Массачусетса «очень напоминают
жителей Старой Англии, откуда большинство из них родом. Но, — добавлял
он, — «уравнительный принцип здесь очень силен и является ведущим. У каждого есть собственность (недвижимость) и каждый это осознает». Grevecoeur,
который, как интересно отметить, был столь же твердо убежден в английскости
385Стремление к идеальной нации: становление национальности в Америке
Америки, сколь и любой другой американец британского происхождения, размышлял на тему о том, что могло бы происходить в душе английского гостя. Он
думал так:
«Он должен очень радоваться, что дожил до того времени, когда может увидеть эту прекрасную страну, уже открытую и населенную; он непременно должен испытывать долю национальной гордости (говоря себе) — это работа моих
соотечественников… Они принесли с собой свой национальный гений. Ему они
главным образом и обязаны той свободой (liberty), которую они имеют, тем имуществом, которым располагают. Здесь он (английский гость) видит трудолюбие
и усердие своей родной страны, выражаемое по-новому… Тому, кто прибыл на
новый континент, современное общество дает предмет для размышления, ибо
оно не похоже на то, что он когда-либо до этого видел. Оно не состоит, как в
Европе, из великих лордов, у которых есть все, и массы людей, у которых нет
ничего. Здесь нет ни аристократических родов, ни двора, ни королей, ни епископов, ни церковных владений, ни невидимой власти, которая дает некоторым
власть, очень даже видимую, ни громадных мануфактур (предприятий), нанимающих тысячи людей, ни великих ухищрений роскоши. Богатые и бедные
здесь не столь далеки друг от друга, как в Европе…. Самый плохонький из наших
бревенчатых домов представляет собой сухое и удобное жилище. Юрист или
купец — это самые почетные титулы в наших городах, а звание фермера — это
единственное звание сельских жителей в нашей стране. Должно пройти некоторое время, прежде чем он сможет смириться с нашим словарем, столь скупым на
слова, обозначающие титулы и почетные звания… У нас нет повелителей, ради
которых мы работаем, голодаем и истекаем кровью: мы — самое совершенное
общество, из ныне существующих в мире» [16].
Если ранее Америку идентифицировали с промыслом Провидения, теперь,
когда путь империи пролег на запад, она, вдобавок, стала целью и исполнением
истории. Американское общество было образцовым в своей преданности английским идеалам: оно превратило их в действительность. Свобода и равенство
для американцев стали самоочевидны. «Мне не надо тратить время, доказывая
равенство людей или неотчуждаемые права человека, — несколько позднее писал Самуэль Дикинсон (Samuel Dickinson), — вы, мои соотечественники, знаете
реальную правду. Они свято хранятся в сердце каждого американца». (В нашем
скептическом веке излишне упоминать, что эта реальная правда существовала
только для белого мужского населения, но было бы нелишним подчеркнуть, что
для белого мужского населения в любой другой стране об этом оставалось только мечтать.)
Чувство образцовой преданности английским ценностям и образцовое же
их воплощение были свойственны всем колонистам, и они стали центральным
элементом местной американской идентичности. Колонисты были не только
бесспорно англичанами. Они были лучшими англичанами, чем сами англичане.
Кроме этого, у американцев в различных колониях было мало чего общего, и
различия в географическом положении, климате, экономических и социальных
условиях, иных, нежели основополагающее равенство между белыми мужчинами, вели к разбиению особенной (уникальной, unique) американской идентичности на различные местные идентичности отдельных колоний. Как англи-
386 Глава 5
чане колонисты принадлежали к одной нации; как американцы, они населяли
различные области. Их местническая гордость тем, что они из Новой Англии,
Пенсильвании или Виргинии, была очень сильна, и их чувства по отношению к
другим колониям только в редких случаях напоминали братскую любовь. НьюЙоркцы отзывались о жителях Новой Англии как о «готах и вандалах», «презренных в высшей степени», из-за впечатляющих свидетельств их «Уравнительного Духа», и это чувство разделяли и другие колонии. Обитатели Новой Англии
считали виргинцев «невоспитанными дикарями», и так далее [17].
В этом колонии не отличались от любых соперничающих провинций. То, что
у них развилось сильное чувство местного патриотизма, было совершенно естественно; если бы оно не развилось, этому потребовалось какое-нибудь изобретательное объяснение. Но, в общем, местный патриотизм не исключал других
чувств, британскому национализму колонистов он никак не противоречил — у
него была другая природа. В действительности, он мог послужить доказательством и объяснением того, что британский национализм продолжал существовать. «Он был одновременно и необходим, и непобедим, — заявил Франклин в
1760 г. — Ибо, если колонии не смогли договориться о своем союзе для защиты
от французов и индейцев, которые постоянно нападают на их поселения, сжигают их дома и убивают их население; то разве можно, будучи в здравом уме,
предположить, что существует какая-либо опасность, что они объединятся
против собственной нации, их защищающей и вдохновляющей, с которой они
имеют столько связей и кровных уз и которую они, как хорошо известно, любят
гораздо больше, чем друг друга?» [18]. Какую бы из колоний американцы ни называли «своей родиной (страной)» (my country), национальная принадлежность
колонистов была английской. И она становилась, согласно некоторым колониальным историкам, все более или, скажем так, более «озвученно» английской
ко второй половине XVIII в. [19]. В Candid Examination, адресованной «дорогим соотечественникам», Джозеф Галлоуей (Joseph Galloway) принимает точку
зрения на нацию Burlamaqui как на «общество, одухотворенное единой душой,
которая направляет все его действия, заставляет членов этого общества действовать постоянным и единым образом, в отношении одной и той же цели, а именно общественной пользы». Такую нацию объединяла ни в коем случае не география. Британская нация, которой абсолютное большинство сограждан Галлоуея были неукоснительно верны и преданы, по его мнению, состояла из двух
стран: Англии и Америки. Он тоже называл Америку «моя родина (страна)», но
это никак не противоречило его национальности. Daniel Dulany настоятельно
призывал: «Пусть будет продемонстрировано, что подданные Британской империи и в Европе, и в Америке одинаковы», — явно противопоставляя при этом
не британцев и американцев, а европейцев и британских американцев.«Разве
мы — не одна нация и не один народ?» — вопрошал Фрэнсис Хопкинсон (Francis Hopkinson) в 1766 г. «В Америке мы остались англичанами во всех отношениях, несмотря на то что волны Атлантики разделяют нас и трон, которому мы
все храним верность» [20]. Различение Британии или Британской империи
(термины «нация» и «империя» употреблялись взаимозаменяемо) как нации,
к которой человек принадлежал, и Америки, или какой-нибудь американской
колонии, где человек проживал, как «моей родины (страны)», было повсемест-
387Стремление к идеальной нации: становление национальности в Америке
ным. Оно отражало не поделенную верность (лояльность), а концентрические
круги этой верности (лояльности). В одновременном существовании этих двух
привязанностей не было и не воспринималось никакого противоречия, так же,
как нет противоречия в том, что человек может одновременно быть членом
семьи, жителем города и гражданином государства. Джон Адамс оспаривал
применимость слова «империя» относительно Британии, чью конституцию он
считал квинтэссенцией республики. В то же самое время он не сомневался в
том, что американцы и жители Великобритании представляют собой одну нацию. «Раздоры между Британской администрацией и колониями», о которых
он писал, были для него «великим национальным делом». Любовь Франклина к
Пенсильвании помешала ему согласиться на замужество дочери (жених ее был
из хорошего английского рода), ибо он не хотел, чтобы их с дочерью разделяло
гигантское расстояние, и «не мог подумать о переезде» в Англию, хотя к Англии относился восторженно настолько, что считал критические высказывания
самих «английских» англичан в ее адрес слишком резкими. Во время Семилетней войны он радовался британским победам, поясняя: «Это не просто потому,
что я колонист, а потому что я — британец». Он считал Британскую империю
«величайшей политической структурой, когда-либо созданной человеческой
мудростью», настаивая на том, что у американцев — «истинно британский дух»
[21]. Американцы «бурно радовались за британцев», Англия для них была все
еще «самой лучшей страной в мире», «земным Эдемом». Они всячески акцентировали внимание на тех естественных исторических и эмоциональных узах,
связывавших американцев с Британией, и часто использовали очень важную метафору матери-родины и детей-колоний, вечно ей признательных, когда об этих
узах говорили. Джон Рандольф (John Randolf), виргинец, в 1774 г. писал: «Американцы произошли от чресл британцев, и поэтому, по праву, могут называться их детьми, а Англия может называться их матерью». «Американцы — строго
говоря, являются британцами», — убеждал Чарльз Инглис (Charles Inglis). — У
них британские манеры, привычки и мысли; и они привыкли к одной и той же
форме управления». Эти узы были бесценными и незаменимыми. Если Америка
отделится от родины-матери (mother country), с тревогой размышлял Джон Дикинсон (Dickinson), «где мы найдем другую Британию, чтобы возместить нашу
потерю? Оторванные от существа, с которым мы связаны религией, свободой,
законами, привязанностями, родственными связями, языком и торговлей, мы
будем истекать кровью» [22].
Американские колонисты считали себя частью британской нации. Они в
полной мере осознавали сущность своей верности ей и были Британии глубоко
привержены. В 1764 г. Джеймс Отис (James Otis) написал в «Rights of the British Colonies»: «Мы почитаем за счастье находиться под сенью Великобритании.
Мы любим, почитаем и благоговеем перед нашей родиной-матерью… Если бы
колониям было предложено выбрать независимость или остаться подданными
Великобритании на любых условиях, кроме абсолютного рабства, я убежден,
что они бы выбрали последнее» [23]. Однако в течение последующего десятилетия определение того, что же представляет собой абсолютное рабство, стало
подозрительно широким, и выбор, перед которым колонисты стояли ранее, стал
гораздо более трудным, насущным и болезненным.
388 Глава 5
Отделение
В январе 1776 г. Томас Пейн (Thomas Paine) открывает свою работу Common
Sense заявлением о том, что чувства, выражаемые в ней, «еще недостаточно модны, чтобы завоевать общее одобрение» [24]. Документы той эпохи подтверждали его впечатление. Те, кто в будущем стали архитекторами независимости,
заявляли о своей преданности (лояльности) Британии и подчеркивали британскую национальность американцев столь же страстно и настойчиво, сколь и
будущие лоялисты (противники отделения). Двумя месяцами позже сражения
при Бункер Хилл (Battle of Bunker Hill) Джефферсон (Jefferson) рассмотрел бы «с
удовольствием возможность примирения с Великобританией» за несколько месяцев до того, как была принята Декларация независимости the Continental Congress заявил, что он вовсе не желал «разрушить тот союз, который столь долго и
счастливо существовал между американскими колониями и родиной-матерью».
Было бы непростительной ошибкой видеть в конфликте попытку колонизированной нации, осознающей свое единство и исключительность, утвердить свою
верховную власть, в борьбе с иностранной державой, которая эту власть узурпировала. Не то чтобы другие нации, которые, во времена не столь отдаленные,
действительно пытались утвердить свою верховную власть в борьбе с иностранными державами, неизменно широко осознавали, еще до получения независимости, свое единство и исключительность, особенность (uniqueness). Но в этом
случае, по крайней мере, борьбе за независимость предшествовал, иногда достаточно длительный, период националистической агитации со стороны интеллектуальной элиты и прочих элит. Никакой такой агитации в Америке не было. Но
если американцы были верными, лояльными и гордыми англичанами, зачем же
они искали независимости от Англии? Именно потому и искали, что у них была
английская национальная идентичность.
Здесь нет никакого парадокса. Желание отделиться существовало в глубинной природе английского национализма, который, к тому же, это желание узаконил. Английская национальная идентичность со времени своего рождения
способствовала развитию двух типов национальной идентичности: одна была
конкретной и материалистической, потому что связана она была с конкретной
реальностью, материализованной в территории, образе жизни и специфических политических институтах, а другая, изначальная, была идеалистической
или абстрактной — это была преданность, верность национальным ценностям.
Идеалистическая преданность национальным ценностям, которая могла быть
и была столь же пылко патриотичной, сколь и более земная любовь к родине,
по самой своей природе была стимулом к недовольству и бунту. Ибо чем более
высока приверженность определенным идеалам, тем более подобный идеалистический патриотизм становится чувствительным и нетерпимым к несовершенству в воплощении этих ценностей. Именно этот идеалистический патриотизм
в XVII в. привел некоторых англичан к переезду, а других — к восстанию;
именно этот патриотизм питал недовольных с тех самых пор. Главная Английская ценность — свобода, запечатленная в разуме, в соответствии с которой все
разумные англичане были равны, была, по крайней мере со времен Мильтона,
определена как «самовластие» [25]. Другое слово для нее было «независимость».
389Стремление к идеальной нации: становление национальности в Америке
Логическим следствием этих глубинных тенденций английского национализма, его исполнение, как это ни нелепо звучит, была абсолютная суверенность
(верховная власть), самовластие или независимость каждой отдельной личности; другими словами, полная атомизация и политическая анархия. Английский
национализм, та сила сцепления, которая объединяла англичан, потенциально
был саморазрушительным и способствующим распаду национальной общности
(collectivity). И если кто-либо был последователен в своей вере в национальные
английские идеалы, а такая последовательность встречалась редко, потому что
она была психологически обременительна, то такой человек, будучи достаточно
разумным, не мог противиться подобной тенденции. Таким образом, сама английскость колонистов, которую они так старательно подчеркивали, служила
причиной и оправданием сопротивления колоний британскому правительству.
Это сопротивление, в конце концов, превратило то, что начиналось всего лишь
как «местный раскол», в решительное отделение от Британии [26].
Как и везде, подобные мысли и чувства, лучше всего развивались там, где им
благоприятствовали угнетающие рамки конкретной ситуации, и там, где они
были привязаны к интересам, которые взросли на этих мыслях и чувствах. Поэтому англичане в Англии были склонны к конкретной или материалистической
версии патриотизма, в то время как в Америке большинство людей привлекала
его идеалистическая или абстрактная версия [27]. Идеалистическая природа
Английского патриотизма в Америке отразилась в модифицированном понятии
«конституция». В Англии, таким образом, конституцию понимало меньшинство — в Америке ко времени революции подобный взгляд на конституцию был
у большинства. Американцы скорее стремились определить конституцию как
официальное утверждение основополагающих принципов государства (polity),
нежели как основные черты (характер) государства, выраженные в его институтах и образе жизни. «Британская конституция, — заявил в Novanglus Джон
Адамс, — относилась к «власти (правительству) законов, а не людей». The Genuine Principles of the Ancient Saxon or English Constitution в 1776 г. определяли конституцию как «свод основополагающих правил, должных управлять даже самой
высшей властью государства». Эти правила, а не те «различные, непоследовательные формы правления, которые мы имели в разные периоды времени» и
были правильным объектом преданности и лояльности [28]. Тенденцию к тому,
чтобы рассматривать конституцию в терминах основополагающих принципов, — а конституция, как было принято считать, относится, собственно, к уже
наличествующему обществу, и следовательно, тенденцию также рассматривать
и общество — можно было наблюдать в течение всего колониального периода
развития Америки. Конституции Mayflower, а позднее Compacts и Agreements,
принятые правительствами колоний, были конституциями именно в этом смысле слова [29]. Но до революции эта новая точка зрения мирно сосуществовала с
более традиционным взглядом на вещи.
Любопытно, что в этом контексте идеализм выражался в том, что он взывал
к эгоистическому интересу, ибо идеал и эгоистический интерес соединялись в
идее свободы. Если некоторые авторы ратовали за союз с Британией из-за глубокой естественной и эмоциональной привязанности к ней, то гораздо больше
авторов, а чаще всего — те же самые, защищали этот союз по причине его полез-
390 Глава 5
ности, поскольку он предлагал самую надежную защиту самовластия индивидуума. «Тот, кто считает эти провинции государствами, отдельными от Британской
империи, — доказывал Джон Дикинсон во втором письме The Letters from a Farmer, — имеет очень малое представление о законности или об интересах этих провинций. Мы есть не что иное, как части единого целого». «Мы — часть Британских
доминионов — в этом наш интерес и долг оставаться таковыми», — подтверждал
Джон Адамс. В других случаях не согласный с «Novanglus Джона Адамса, Massachusettensis Даниэля Леонарда в этом пункте его поддерживает: «В наших высших
интересах оставаться частью Британской империи» [30]. В общем, вывод был
таков: мы держимся вместе, потому что оставляем друг друга в покое, или, если,
наоборот, адресовать это британской администрации: чем меньше мы друг друга
трогаем, тем крепче наш союз.
Похожие выводы были сделаны и в Англии. Эдмунд Берк (Edmund Burke), в
своей великой речи о примирении с Америкой согласился с тем, что лояльность
по отношению к британскому правительству может быть сохранена только при
условии устранения последнего от американских дел. Он также принял американскую точку зрения на сущность уз, связывающих вместе британскую нацию
и, по крайней мере, в этой речи согласился с их пониманием «конституции»:
«Пусть колонии навсегда сохранят мысль о том, что их гражданские права неразрывно связаны с вашим правлением (властью) — и тогда они потянутся и прильнут к вам, и никакая сила земная не сможет поколебать их верность. Но следует
раз и навсегда понять, что ваше правление (власть) — это одно, а их привилегии —
это другое, и что эти две вещи могут существовать без всякого взаимоотношения:
цемент искрошился, сцепление ослабло и все стремительно движется к упадку и
разрушению. До тех пор пока у вас хватит мудрости сохранять верховную власть
этой страны как алтарь свободы, священный храм нашей общей веры — где бы ни
поклонялись свободе избранный народ и сыны Англии — они обратят свои лица к
вам … чем более страстно они будут любить свободу, тем более они будут вам послушны. Рабство они могут найти везде. Это тот сорняк, который растет на любой
почве …. Но если только вы не до конца утратите понимание ваших истинных интересов ... (то) свободу они смогут получить только из ваших рук. Она — тот ценный товар, на который вы владеете монополией. … Попробуйте не дать им долю в
свободе — и вы разорвете ту единственную связь, которая изначально создавала и
должна сохранять до сих пор, единство империи... Именно дух английской конституции — вот что объединяет империю» [31].
Если бы можно было доказать, что единство наносит ущерб свободе, то и
идеалистический аргумент пользы и аргумент естественной любви легко можно
было перевернуть, и они стали бы аргументами за независимость. Что и было
позднее красноречиво продемонстрировано Томасом Пейном.
Главным пунктом правового спора, с американской точки зрения, было злоумышление против вольностей (причем все эти вольности имели отношение к
самовластию, самоуправлению), которые колонисты как англичане имели по
праву рождения. Подобное злоумышление было нарушением британской конституции. Из альтруистической заботы о ней колонисты это высказали. Джон
Хэнкок (John Hancock) определил патриотизм как оппозицию неправедной
администрации и, говоря о возможности проведения континентального конг-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]