Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Национализм. Пять путей к современности
.pdf
401Стремление к идеальной нации: становление национальности в Америке
Англии, скорее всего, приведет к распаду союза колоний. Между прочим, те, кому
это было наиболее безразлично, были иностранцами, например Томас Пэйн или
Александр Гамильтон. «Перо революции» — Джон Дикинсон отказался подписать
Декларацию независимости. 1 июля 1776 г. он объяснил причины своего отказа,
в числе которых он назвал страх, что «это может ослабить Союз (колоний)… С
горькой душою люди могут сокрушаться о нашей поспешности... Если Британии
нас не удастся победить, то может последовать отделение колоний. Отвергая покровительство британской власти, провозгласив независимость, мы можем оказаться
в положении человека, который разрушил свой дом, прежде чем построил другой — оставшись без крова зимой и с небольшой семьей. Декларации этой должны
предшествовать не только договоры с иностранными державами, но и между нами
самими. Мы должны знать, на чем стоим мы сами в отношении друг друга… Некоторые из нас полностью отвергают любые разумные условия Конфедерации».
И почти пророчески он добавил: «Я бы очень обрадовался, если б через 20—30 лет
государство колоний (Commonwealth of Colonies) не стало слишком маленьким, и
река Гудзон не стала бы границей отдельного государства на Севере. Мнится мне,
что так оно и случится». И все же Джон Дикинсон был американским патриотом,
страстно желающим, чтобы колонии объединились в союз. Именно он сочинил
гордую «Песнь Свободы» (Liberty Song), которая взывала:
Come, join hand in hand, brave Americans all,
And rouse your bold hearts at fair liberty’s call.
Возьмитесь за руки, все доблестные американцы,
И отзовитесь храбрым сердцем на клич
прекрасной свободы.
Он настаивал:
No tyrannous acts shall suppress your just claim,
Or stain with dishonor America’s name.
In freedom we’re born and in freedom we’ll live!
Никакие действия тиранов не смогут подавить ваше
праведное требование справедливости или
запятнать бесчестьем имя Америки.
Свободными мы родились, свободными и будем жить!
Но это светлое будущее зависело от существования союза, который не воспринимался как данность. Эта поэма содержала хорошо известное предупреждение: By uniting we stand, by dividing we fall. («В союзе мы выстоим, отделившись — умрем») [56].
Союз штатов был предложен, и его защищали по причинам полезности, в
основном по тем же причинам, которые ранее выдвигались в защиту продолжения связи с Британией, доказывали, что этот союз будет служить для защиты и
поощрения самовластия (самоуправления) его отдельных частей. Но конечная
402 Глава 5
цель, та, которой, предполагалось, союз этот будет служить — самоуправление
отдельных его частей — противоречила его существованию, ибо союз, в обязательном порядке предполагал централизованное управление, а самоуправление
подразумевало децентрализацию.
Какой должна была быть нация американцев? Что лучше соответствовало их
национальной (подчеркнуто национальной) идентичности, было более любезно,
как сказали бы их предки XVII в., их американскому нраву — одна нация (союз
штатов) или несколько наций? Эти вопросы мучили архитекторов независимости. Не было никаких оснований предполагать, что существовало некое метафизическое единство, на основании которого политический союз стал бы естественным и необходимым. Некоторые вещи для американцев были самоочевидны,
но союз в эти вещи не входил. Полезность его осознавалась отчетливо. Томас
Пэйн доказывал ее со своим обычным красноречием в Crisis в 1783 г.: «От этого
(союза штатов)… зависит наш национальный характер... Только благодаря ему
мы известны или станем известны миру как нация, именно флаг Соединенных
Штатов обеспечивает безопасность наших кораблей на море и торговли в портах... Короче говоря, у нас нет иной национальной суверенности, кроме как Соединенные Штаты. Если бы мы ее имели, то для нас это было бы фатально, ибо
она обошлась бы нам слишком дорогой ценой, и ее было бы невозможно обеспечивать… Наше гражданство в Соединенных Штатах — есть наш национальный
характер... Наше великое звание — американцы — наше внутреннее название зависит от места». Без союза, считал Джефферсон, Америка, «эта райская страна»,
превратится в «гладиаторскую арену». Позднее, относительно мотивов создания
союза, он писал следующее: «Любому человеку не может не прийти в голову, что
эти отдельные независимые государства, как мелкие государства в Греции, будут
вечно воевать друг с другом и наконец станут просто сторонниками или сателлитами ведущих держав Европы. Так что всем надо искать какой-либо дальнейшей
союзной связи, которая бы гарантировала вечный мир и нашу собственную политическую систему, не зависимую от политической системы Европы». Таковы
были главные причины, по которым «эти Соединенные Штаты» должны были
считаться «единой нацией» в договорах, заключаемых с иностранными державами. В иностранных делах, другими словами, они должны были вести себя так,
как будто они являются одной нацией, хотя дома все знали, что это не так. Хотя
американцы согласились, что есть определенное преимущество в том, чтобы поворачиваться к миру единым национальным фасадом, они были далеко не убеждены в том, что единая нация в домашних условиях будет способствовать великому делу свободы. В действительности, некоторые из них, такие как пенсильванец
Samuel Bryan, доказывали что «если Соединенные Штаты должны переплавиться
в империю …ничто, кроме деспотизма, не сможет загнать такую колоссальную
страну под одно правительство; и … что бы вы там, поначалу ни спланировали,
дело все равно кончится деспотизмом». По этой причине он настоятельно убеждал отклонить конституцию [57].
Американцы не воспринимали нацию, или народ, или государство в смысле унитарной целостности, коллективной личности. Ни одно из этих понятий
не было овеществлено. Так же, как и в Англии, они оставались коллективными
обозначениями для объединения отдельных личностей — только еще более явно.
403Стремление к идеальной нации: становление национальности в Америке
Отличительной чертой политического языка в революционной Америке являлось то, что слово «народ» осмыслялось и употреблялось как слово «люди», т. е.,
как правило, во множественном числе, например в Декларации независимости:
Whenever any Form of Government becomes Destructive of these ends (life, liberty and
the pursuit of happiness) it is the Right of the People to alter or to abolish it, and to
institute new Government, laying its foundations on such principles and organizing its
powers in such form, as to them shall seem most likely to effect their Safety and Happiness. Размещение суверенности (верховной власти) в народе во множественном
числе суверенность делило. Нация в оригинальной английской концепции была
сообществом суверенных сочленов. Ее собственная суверенность была составной, а не унитарной; она была производной от суверенностей ее представителей.
Таким образом, любая нация в принципе была федеральной структурой, в том
смысле, что основанием ей служила good faith (честность, верность, лояльность)
ее сочленов по отношению друг к другу или общественный договор. Слово Faith
происходит от латинского foedus — договор, производного от fides — faith. Моральное главенство отдельных личностей, договаривающихся сторон в договоре
и искусственный характер обществ (общественных соглашений) были выражены явно и настоятельно. Членство в нации не подразумевало, что отдельный
индивид в ней растворяется. Отдавая ей некоторые свои естественные права в
обмен на гражданскую защиту, он никоим образом не аннулировал свою суверенность. Фактически у него и права-то такого не было: «Существуют некоторые естественные права, — постановили виргинские законодатели, — отобрать
которые и лишить которых свое потомство, люди, составляющие общественный
договор (social compact), не могут» [58].
Вследствие глубинно договорной сущности национальной общности (collectivity) размер идеального общества стал важным предметом размышлений.
Меньшие общества, т. е. штаты, лучше соответствовали тому, чтобы стать нациями, чем союз штатов. Эти доводы звучали вполне разумно. Но, как ни странно,
из-за центрального положения вопроса, могут ли, и должны ли образовать, и образовывают ли штаты единую нацию, понятие стало ассоциироваться с союзом,
приобретая новую значимость, которая с тех пор стала влиять на американскую
мысль о национальности. Понятие «нация» все шире стало обозначать скорее
всеобщность, общинность и централизацию суверенности (верховной власти),
чем внутреннюю структуру общности. (State, штат же, по контрасту, с союзом и в
противовес ему, в американском контексте таких внутренних значений не имел,
они появились много позже.) Как происходила эта трансформация можно видеть
из резолюций, предложенных Рандольфом (Edmund Randolf) 30 мая 1787 г. во
время дебатов на Федеральном съезде (конвенте), и толкования этих резолюций,
предложенного Моррисом (Morris). В тот день сообщает Madison: «Проект мистера Рандольфа, который он внес на рассмотрение комиссии, был им отозван, изза предложения мистера Дж. Морриса о том, чтобы первое положение этого проекта, а именно: «Постановлено, что статьи Конфедерации, которые должны быть
таким образом исправлены и расширены, чтобы включать туда учреждаемые ими
объекты, а именно: общую оборону, сохранение свободы и общее благосостояние, — следует общим голосованием отложить, чтобы принять к рассмотрению
три следующих пункта: 1. Союз штатов, будучи федеральным, не может включать
404 Глава 5
в себя объекты, выдвигаемые статьями конституции, а именно: общую оборону,
защиту и сохранение свободы и общее благосостояние. 2. Ни один договор или
договоры, заключенные одним или частью штатов, как отдельными суверенными
общностями не будет иметь достаточной силы. 3. Следует учредить национальное
правительство, состоящее из высшего законодательного, исполнительного и судебного органов…» В адрес первого предложения были высказаны критические
замечания… которые переросли в дискуссию, менее всего касающуюся общего
смысла предложений, но касающихся толкования термина «сила» и терминов
«национальное» и «федеральное»... М-р. Чарльз Пинкни хотел бы узнать, не имел
ли в виду м-р Рандольф вообще заодно упразднить и правительства штатов. М-р
Моррис объяснил разницу между федеральным и национальным правительствами: федеральное правительство — это лишь договор, основанный на доверии и
доброй воле сторон, а национальное правительство имеет возможность полной и
принудительной, исполнительной власти»… [59].
Любопытно, что прилагательное «федеральный», хотя Моррис и противопоставил его «национальному», по той же самой логике, через его ассоциацию с
союзом, скоро стало синонимом последнего. В этом контексте «национальная»
или «федеральная» позиция, изначально защищаемая сторонниками самоуправления, приобрела значение защиты централизации.
Федералисты и джефферсонианцы
«Любая разница во мнениях, — мудро доказывал Джефферсон в своей первой
инаугурационной речи, — не есть разница в принципах. Мы называем разными
именами наших собратьев по одному и тому же принципу. Мы — все республиканцы, все — федералисты, равно любящие союз и правительство представителей»
[60]. «Националистичные» федералисты так же нежно относились к свободе, как
и их оппоненты — защитники прав штатов. Различия в их точках зрения, если их
рассматривать в свете американской национальной лояльности, отражали их разницу во взглядах на человеческую сущность. В результате, они по-разному понимали стратегию, необходимую для того, чтобы сохранить свободу. Их же цели и
ценности друг от друга не отличались. Федералисты были реалистами, склонными
к пессимизму. Они осознавали двойственность человеческой натуры, сосуществования в ней способностей, как к добру, так и к злу, рационального (разумного)
и иррационального (неразумного). Для них так же, как и для антифедералистов,
свобода была правом разумных существ, основой ее и оправданием был разум.
Но они считали, что на разум — одну из сторон человеческой натуры, если его не
будет поддерживать правительство, преданное свободе, нельзя рассчитывать — он
вряд ли сможет утвердить себя в массах людей. Поэтому свобода, не поддержанная правительством, может быть повержена. Свобода — не есть вседозволенность;
это — право, но также и обязанность не посягать на права других людей; она подразумевает самоограничение. Но доверять людям, которых оставили рассчитывать
на собственные силы, в том, что они будут себя ограничивать, значило «не верить
истории и всеобщему опыту … не верить в Апокалипсис и в Слово Божье, которые
405Стремление к идеальной нации: становление национальности в Америке
говорят нам о том, что сердце превыше всего лживо и порочно». Джон Адамс подобную наивность отвергал. Он был высокого мнения об американском народе,
как о народе, отличном от других, и считал, что благодаря счастливым условиям
своего существования, люди в нем разумны и «не подвержены … тем заразным
болезням безумия и безрассудства, наблюдаемых в странах, где многочисленное
население живет …в каждодневном страхе умереть от нужды». Тем не менее, он
предупреждал: «Помните, демократия (то есть истинное, децентрализованное самовластие народа) никогда долго не живет. Она вскоре изживает себя, выдыхается,
а потом себя убивает» [61]. Publius (то ли Гамильтон, то ли Мэдисон) предупреждал
в Federalist №63: «Бывают в жизни общества определенные моменты, когда народ
(люди), побуждаемый какой-то распущенностью и желая получить какую-то незаконную выгоду или введенный в заблуждение искусными измышлениями заинтересованных лиц, могут требовать мер, о которых сами впоследствии будут сожалеть и клясть их… Свободе может грозить как посягательство на нее власти, так
и посягательство самой свободы… и … в Соединенных Штатах, очевидно, скорее
всего, ожидается последнее, нежели, чем первое». Даже в Америке, где, как признавал Federalist, народ (люди) был исключительно здравомыслящим, его нужно
было охранять «от тирании его собственных страстей». «Разум народа, — настаивал Publius в Federalist № 49, — и только лишь он должен контролировать и регулировать правительство. Страсти же должны контролироваться и регулироваться
правительством». Таким образом, это не было оппозицией республиканской
форме правления, федералисты осознавали «опасную предрасположенность, от
которой народ следует охранять» [62]. Из-за этой «предрасположенности» они и
защищали ограничение народной демократии и централизацию верховной власти
в руках национального высшего правительства (national supreme government), и были
против того, чтобы оставить ее, поделенную и находящуюся в опасности в руках у
локальных сообществ — штатов.
Джефферсон, напротив, верил в глубинную исконную разумность человека,
делающую сильное правительство ненужным. Он считал, «что человек — разумное животное, которое сама природа наделила правами и внутренним чувством
справедливости, и поэтому его можно удержать от зла и защитить его права умеренной властью, ограниченной теми людьми, которых выбрал он сам и которые
будут выполнять свои обязанности, находясь в зависимости от его собственной
воли... Дорожить народом, любить его — вот наш принцип, а бояться и не доверять ему — принцип их (федералистов)». Он считал, что самовластие (самоуправление) само себя сохраняет и порождает, что лучшим средством предосторожности будет дать ему такую возможность. «Там, где каждый человек имеет
долю в управлении своим административным округом, — писал он, — или в
более высоком органе и ощущает, что он активно участвует в управлении делами, а не просто в выборах … и участвует в этом каждый день. Когда в государстве не останется ни одного человека… который бы не был сочленом одного
из советов этого государства… такой человек, скорее, вырвет у себя сердце, чем
позволит, чтобы какой-нибудь Цезарь или Бонапарт отобрал у него эту власть»
[63]. Поскольку штаты давали более полную возможность участвовать в управлении, Джефферсон поддерживал права штатов [64]. В обществе, свойством
которого было уникальное равенство условий и где всем управлял неукротимый
406 Глава 5
нивелирующий дух (и на федералистском Востоке этого было гораздо больше,
чем на джефферсонианском Юге); общество, где были действительно открытые
возможности и почти неограниченные ресурсы для тех, кто всего лишь смог бы
их увидеть, в таком обществе массы не приняли бы опеку, даже такую, которая
была бы направлена им во благо. Они (массы) видели, как, находясь у власти,
федералисты позволили, чтобы их забота о незащищенной свободе перешла все
границы и выродилась в паранойю. И это убедило массы, что подобная забота
не может быть им во благо. Позиция Джефферсона находилась в большей гармонии с преобладающими настроениями и заботами, и эта позиция победила.
По иронии судьбы именно эта победа, отождествившая права штатов со свободой
и, таким образом, с американской национальной целью, позднее позволила рабовладельческим южным штатам утверждать и искренне верить в то, что как раз они,
а не свободные штаты Севера и являются истинными защитниками американских
идеалов. Но судьба продолжала иронизировать. Трудно избавиться от подозрений,
что Джефферсон недрогнувшей рукой защищал демократию, в которой действительно все участвуют, демократию, к которой Новая Англия с ее печально известным
и всеми нелюбимым уравнительным, «нивелирующим духом» подошла так близко,
потому что он фактически никогда ее не испытывал на себе. Добрые виргинцы, по
сравнению со своими буйными собратьями на Севере, были людьми разумными
и покорными. Они понимали, что лучшие из них знают, как лучше, и им доверяли [65]. Джефферсон проявлял абсолютное хладнокровие перед лицом восстаний,
будь то во Франции или в Массачусетсе, считая их «лекарством, необходимым для
более крепкого здоровья правительств» и полагая, что «небольшой бунт время от
времени — вещь хорошая и столь же нужная в политическом мире, сколь и бури — в
физическом». «Вы никогда не испытывали на себе ужасов восстания Шейза (Shays’
Rebellion) в Массачусетсе, — позднее упрекал его Джон Адамс. — Я совершенно уверен, что вы крепко спали в философском спокойствии» [66].
Более того, вера Джефферсона в неподкупность разума привела его к тому, что
он одобрял крайности и жестокость, творимые во имя разума, и давал разумные
объяснения абсурдности — как в смысле оправдания ее, так и в том смысле, что он
представлял ее разумной. Он извинял ее «мучительным порывом разъяренного человека, который через кровь и убийство ищет свою давно потерянную свободу». Говоря о терроре во времена Французской революции, которую он стойко поддерживал, он сожалел, что в ней погибли его знакомые и люди, достойные восхищения.
«В битве, которая была необходима, много виновных пало без суда и следствия, но
вместе с ними пострадало и некоторое число невинных людей, но, — говорил он, —
я оплакиваю их так, как если бы они пали в военном сражении. Необходимо было
использовать силу народа, махину … до некоторой степени слепую… В собственном сердце своем я глубоко скорблю о некоторых мучениках этой борьбы, но я бы
предпочел, чтобы половина земли обезлюдела, чем чтобы революция окончилась
неудачей. Если бы в каждой стране остались бы только Адам и Ева, но они были
бы свободны, и то было бы лучше, чем сейчас» [67]. Как же удачно сложилось для
Америки, что ей не надо было завоевывать свою свободу такой ценой. В противном
случае подобные убеждения вождя могут стать опасными.
И, наконец, самая главная ирония судьбы заключалась в том, что Джефферсон, неутомимый защитник демократии всеобщего участия, был рабовладель-
407Стремление к идеальной нации: становление национальности в Америке
цем. Он глубоко скорбел по поводу того, что люди владеют другими людьми, но
в основном из-за воздействия рабовладения на хозяев рабов [68]. В конце концов, с его взглядами на человеческую натуру было бы нетрудно найти абсолютно
разумное обоснование рабства. Требование свободы покоилось на разуме. Для
Джефферсона разум был непогрешим и неопровержим, совершенен. Это предполагало, что не бывает разных степеней разумности: т. е. либо разум имелся у
человека во всем своем совершенстве, либо его вообще у человека не было. По
твердому убеждению Джефферсона, негры были интеллектуально ниже белых
людей. Несовершенство разума, сразу же сводившее его (разум) на нет, исключало негров из расы людей, рожденных равными и наделенными природой неотчуждаемым правом на свободу. Именно непоколебимая вера Джефферсона в
непобедимость разума, сама степень его величайшего уважения к человеку разумному, привели его к тому, что он согласился с самым большим унижением и
оскорблением, которое один человек может нанести другому. Федералисты же,
с другой стороны, такого уважения не питали ни к кому; они считали что все
люди, если их не защитить с помощью правительства, склонны ошибаться и что
для них будет гораздо труднее морально оправдать ситуацию, когда одни люди,
склонные ошибаться, имеют право, владеть другими людьми.
После ратификации конституция представляла собой компромисс между
федералистской или националистической позицией и позицией «прав штатов», которая потом стала отождествляться с Джефферсоном. Слово «нация»
больше в тексте никогда не упоминалось, конституция была «сих Соединенных
Штатов» [69]. Составная договорная природа организованной общности и разделение верховной власти были вновь подтверждены. Но в то же самое время
конституция скрепила штаты вместе в этой общей верности самой конституции
и, таким образом, благодаря дефолту, создала новую, инклюзивную организованную общность — нацию в американском смысле. Благоговение перед конституцией, так же, как раньше любовь к свободе, стало ядром американской национальной идентичности. Но так же, как и любовь к свободе, конституция не
могла разрешить вопрос о том, что же является геополитическим воплощением
этой идентичности или что же является материальным, а не символическим
предметом национальной преданности.
Перетягивание каната: постоянная угроза отделения
и развитие национального единства
В 1780 г. Вашингтон признавался в письме делегату Континентального конгресса, что он увидел, как «одна голова постепенно превращается в тринадцать».
Принятая конституция положение изменила, но слегка. Конституция действительно дала значительную власть центральному (федеральному или национальному) правительству, но было все еще возможно интерпретировать ее так, как
это сделал Джефферсон в 1825 г., — как соглашение между многими независимыми силами, у каждой из которых есть равные права на то, как это соглашение
понимать, и требовать его соблюдения [70]. Сепаратистский импульс был зало-
408 Глава 5
жен в самой концепции союза, так же, как он ранее был заложен в концепции
английской нации, а законность его была гораздо более явной и выраженной.
Союз находился под постоянной угрозой распада, эта угроза дважды чуть не стала реальностью, и ее удалось избежать только благодаря случайному разрешению военного конфликта в пользу сохранения Соединенных Штатов. В обоих
случаях мысли об отделении были спровоцированы тем, что воспринималось
как угроза экономическим или политическим интересам определенного региона. Это приводило к тому, что влиятельные лица данного региона начинали «высчитывать цену союза» и приходили к тому, что эта цена неоправданно высока.
Явно естественный отклик на это можно было легко понять: он высвечивал тот
факт, что ассоциация штатов рассматривалась с точки зрения ее полезности.
Но в обоих случаях оппозицию союзу представляли как защиту американских
нацио нальных идеалов, и нет причины сомневаться в том, что сторонники отделения искренне считали, что это было именно так.
Первой пригрозила отделиться Новая Англия. Причиной тому был страх, что
политическое влияние союза будет ослаблено и урезано, а ее торговые интересы пострадают в результате покупки Луизианы и экспансии аграрного Запада,
приведшей к войне 1812 г. «Только допустите западный мир в союз, — доказывал сенатор William Plumer из Нью-Хемпшира, имея в виду Луизиану, — и вы
сразу же уничтожите вес и значение восточных штатов и заставите их учредить
отдельную и независимую империю». Когда была объявлена война Британии,
небольшим большинством голосов Палаты представителей и Сената был внесен проект Северной Конфедерации и Союза с Британией против Соединенных
Штатов, а Gouverneur Morris признался, что он утратил «всякую преданность
нации». Объясняя свое недовольство, граждане Массачусетса, собравшись в
Спрингфилде на митинг, настаивали на высокой природе и общем характере
своего недовольства: «Мы считаем последний закон президента несправедливым, неправедным, ненужным и гибельным для лучших интересов этой (нашей
страны), поскольку война эта грабительская и захватническая … мы питаем категорическое отвращение к союзу с Францией, погубительнице всех республик
[71]. Альтруизм, в Соединенных Штатах часто наполнявший живым чувством
эгоистические интересы, не менее часто бывал ими же и воодушевлен.
Южный сецессионизм, который мы обсудим позднее, подобным же образом
питался угрозой подчинения Северу. С экономической точки зрения, то, как
действовал быстро индустриализирующийся Север, от чьей промышленной
продукции зависел Юг, можно было рассматривать как «внутренний колониализм». Политический вес Юга также уменьшался. В 1850 г., имея в виду недавно
приобретенные мексиканские земли, Чарльстонский Mercury отметил, что «Юг
впервые чувствует незащищенность и бесчестье своего положения в союзе», и
Положение конституции о проведении переписи населения каждые десять лет
гарантировало каждому новому штату политическое влияние, соизмеримое с
количеством проживавших в нем людей [75].
Двумя годами позднее народ штата Южная Каролина, собравшись на Конвент, объявил и установил в законодательном порядке, очень в духе 1776 г., «что
Южная Каролина, во исполнение своей собственной суверенной воли» желает
отделиться от «Федерального союза», что она имеет на это право «без позволе-
409Стремление к идеальной нации: становление национальности в Америке
ния, препятствования или досаждения со стороны какой бы то ни было иной
власти» и что за «достаточность причин, которые могли побудить ее к этому
отделению, она несет ответственность единственно перед Богом и судом общественного мнения наций мира».
К счастью, война 1812 г. закончилась победой Соединенных Штатов, и в
короткую, но целительную «эру добрых чувств», которая воспоследовала за победой, и благородное негодование Соединенных Штатов, чьи страхи на время
улеглись, и намерения отделиться испарились в силу их неуместности. Точно
так же, как 50-ю годами позднее, после гораздо более жестокой борьбы, Северные Штаты, теперь уже сражающиеся за союз, победили, и, в свою очередь,
был подавлен уже сецессионизм Юга. До 1865 г. тем не менее было непонятно,
каким должно быть отношение между многими и одним в E Pluribus Unum, и
существовала полная возможность того, что Соединенные Штаты распадутся на
несколько американских наций.
Ситуация однако постепенно менялась и не позднее 1787 г. уже стали существовать важные условия, которые способствовали формированию единства, что
не только увеличило ценность союза, но и благодаря этому единству, он стал
добром и целью сам по себе. В течение этого времени раскольнические настроения, как это ранее происходило и в Англии, сдерживались угрозой пространственного распада. В 1780 г. из-за упорного эгоистического интереса Мэриленда
свободные земли, которыми отдельные штаты, согласно своим привилегиям,
были наделены как колониями, были переданы Соединенным Штатам «для
их общего блага» [73]. Таким образом, были созданы национальные или общественные земли, которыми должно было управлять центральное правительство,
и это превратило его в крупнейшего земельного собственника и распорядителя
самых ценных ресурсов. Благоприятные возможности, достижимые в рамках
союза, умножились. Если реализовать их в определенном месте не удавалось, то
это не вызывало недовольства, а просто побуждало человека переехать. Положение создалось замечательное, потому что в нем уход и протест были не единственными способами выражения неудовольствия, в данном случае это были исключительно неприличные способы, потому что лояльность и преданность идеалам не предполагали, что человек остается там, где ему суждено было родиться
[74]. Так незначительная польза, которую могло принести отделение народу
тринадцати изначальных штатов, и малое число возможных для этого мотивов
сократилось еще сильнее. В то же самое время предусмотрительное North-West
Ordinance от 13 июля 1787 г. — истинный прием политического гения, придушило в зародыше раскольнические настроения западных поселенцев, которые с
течением времени могли бы развиться. Оно установило нормы автоматического
продвижения территории через стадии все более расширяющегося самоуправления к статусу штата, а также допуска этого штата в союз на основе полного
равенства с его первоначальными членами [75].
Освоение Запада, как широко признавалось, стало объединяющим фактором
выдающейся важности. Дело было не только в том, что главные причины оппозиции союзу были уничтожены с самого начала, освоение Запада стало главным
фактором потому, что дало толчок развитию национальной — т. е. общеамериканской — лояльности в гораздо большей степени, чем это было возможно в
410 Глава 5
более старых штатах. Начать с того, что там не было никаких конкурирующих
с нею лояльностей, способных помешать ее развитию, местному патриотизму,
для того чтобы вырасти, требовалось время. У возникающих сообществ (communities) не было чувства собственной особенности, и они не были склонны в
целом отделять свои интересы от интересов Соединенных Штатов. Кроме того,
именно правительству Соединенных Штатов они были обязаны своей землей, и они полагались на него при введении широкомасштабных улучшений,
таких, как строительство дорог, которые в то время не могли быть построены
частным образом [76]. У Огайо или Иллинойса не было идентичности, сравнимой с идентичностью Массачусетса (или даже Бостона) или Виргинии. И вот в
Чикаго, городе, которому исполнилось четыре года, городе, даже еще не зарегистрированном, с населением в четыре тысячи человек стала выходить газета с
величавым, объемлющим названием The American. Это была вторая Чикаг ская
газета; первая, которую стали издавать годом раньше (1835 г.), имела не менее
обобщающее название The Democrat.
Запад также, и в большей степени, чем первоначальные штаты, способствовал развитию чувства американской исключительности. Если Новая Англия (в
изначальном смысле, как все британские поселения на Атлантическом побережье) считала себя лучшей Англией — и все еще хранила это чувство и дорожила своей английскостью, а, кроме того, еще и подчеркивала фундаментальное
сходство и преемственность с родиной-матерью и ее колониальным отпрыском,
то Запад Новой Англией не был — он был глубинно другим. Именно освоение
Запада привело к тому, что Америку стали отождествлять с духом пионеров, с
неотесанными, но честными, независимыми и уверенными в себе людьми, которые, если и относились к правилам правописания как к чему-то «противному
самой природе» (как Дэви Крокетт), зато знали разницу между добром и злом и
были непоколебимы в своем твердом здравомыслии.
Запад укрепил образ Америки как страны благоприятных возможностей и
отождествил ее с обещанием личного процветания и успеха в гораздо большей
степени, чем это было можно сделать на Востоке. На Атлантическом побережье
возможностей было много, но на необъятных просторах Запада возможности
казались просто неограниченными. «Для нас открыто все», — обобщил William
Larimer, неукротимый основатель неудавшихся городов, чье упорство, в конце
концов, было вознаграждено возведением Денвера (Колорадо) [77]. Природное
изобилие экономических возможностей дополнялось тем, что возникло такое
же количество возможностей и в политической сфере. Уникальный Американский институт — политическая партия — с ее упором на организацию, скорее,
чем на проблемы, и ее вытекающий из этого политический эгалитаризм, дал
«должность каждому человеку» — если кто-либо хотел заниматься политикой,
то он мог заниматься политикой.
Другим фактором, который внес свой вклад в развитие американского единства, была иммиграция. Иммигранты даже меньше, чем западные поселенцы,
участвовали в вызывающей разногласия лояльности изначальным штатам. Как
и англичане прежних времен, воспринимавшие Америку как единство, задолго
до того, как эта мысль пришла в голову самим колонистам, иммигранты вряд ли
осознавали внутренние различия между Соединенными Штатами. Они приеха-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]