Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Научное наследие Женевской лингвистической школы
.pdf
204 205
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава V. Вопросы внешней лингвистики
он занимает место, правда, почетное, рядом с административным языком, языком науки, спорта и т. д.» [Bally 1935: 38]67.
Для установления критерия нормативности, по мнению Балли, следует обращаться к устной речи: «Учитывая, что язык создан прежде
всего для устного употребления, было бы ошибкой не принимать по-
68
следнее за норму» [Балли 1955: 34]
. Более четко эта мысль высказана
им в статье «Мысль и язык»: «...разговорная народная речь — дверь,
открытая в язык завтрашнего дня, в то время как литературный язык,
являющийся продуктом размышлений, заимствует свои выразительные
средства почти во всех эпохах прошлого. Не должны ли мы принимать
за норму средний разговорный народный язык?» [Bally 1922b: 134—
135]. Эту установку можно считать правильной в том смысле, что живой речевой опыт следует закономерным и активным тенденциям, которые не всегда могут быть своевременно уловлены в практике нормализации (нормативные грамматики, словари, справочники и т. п.). Склонность Балли недооценивать письменную языковую традицию, которая
представлялась ему чуть ли не искусственной, уже была подвергнута
критике в нашей лингвистической литературе [Будагов 1955: 404].
Такая позиция неправомерна. Языковой коллектив в лице его выдающихся представителей — писателей — оказывает воздействие на
литературный язык, а в целом и на общенародный язык. Не следует
упускать из виду, что разговорный устный и литературный языки представляют собой разновидность общенародного языка, оказывают влияние друг на друга, в том числе и в плане нормы. «Язык, — справедливо отмечал Бодуэн де Куртенэ, — не есть ни замкнутый в себе организм, ни неприкосновенный идол. Он представляет собой орудие и
деятельность, и человек не только имеет право, но это его социальный
долг — улучшать свои орудия в соответствии с целью их применения»
[Бодуэн де Куртенэ 1963: 140]. Тут же он говорил о том, что даже обучение родному языку в начальной школе способствует овладению нормами литературного языка и тем самым его нормированию.
В этом отношении Женевской школе можно противопоставить
Пражскую школу, представители которой считали, что «письменный
язык — это весьма плодотворное понятие, развитие которого дает воз-
67
В 70-х годах XIX в. младограмматики утверждали, что всякий литературный язык — явление искусственное, оранжерейное, т. е. его создают сами люди.
Литературный язык противопоставлялся общенародному языку как явлению
естественному, стихийному.
68
Еще в одной из своих ранних статей Балли писал: «...по нашему мнению,
норма — это разговорный язык» [Bally 1912: 134—135].
можность представить в новом свете целый ряд общетеоретических
языковедческих проблем» [Вахек 1967: 534].
Идея «нормы» была намечена А. Сеше в его рассуждениях о лингвистике организованной речи. Наряду с другими задачами Сеше ставил перед лингвистикой речи задачу изучения узуса [Сеше 1965: 71].
Сеше указывал на отрыв грамматических трудов нормативного характера и всех работ, проникнутых духом пуризма, от реальности живого языка. «Выражения, рассматриваемые как негодные, изымаются
из языка и попросту игнорируются. “Правильным” же выражениям
даются определения ne varietur, часто противоречащие друг другу, а
затем делается попытка подчинить им реальное употребление в
речи...» [Там же: 67—68].
В деле нормализации языка первостепенное значение могли бы
иметь научные прогнозы, подсказанные знанием законов языкового
развития и отчетливым пониманием тех общественных условий, которые должны оказать решающее влияние на принятие языком тех или
иных норм. В целом к возможности лингвистического прогнозирования Сеше относился скептически и даже до некоторой степени с иронией: тот из лингвистов, «кто благодаря своей гениальности или
счастливому случаю остановил свой выбор на вариантах, на которых
затем окончательно остановился и язык, оказывается в глазах последующих поколений великим ученым» [Там же: 67].
А. Фрей развивал функциональный подход к понятию нормы. Понятие нормы он противопоставлял пуристической точке зрения и за
основу принимал соответствие выполняемой функции [Frei 1929: 18].
69
Ш. Балли, подобно А. Фрею [Ibid.]
, считавший, что то, что сегодня
считается ошибкой, завтра может стать нормой70, предлагал составить
список и описание речевых ошибок: «...это могло бы сослужить прекрасную службу новым поколениям лингвистов» [Bally 1935: 43].
Степень осознания нормы Балли связывал с развитием общества.
В ходе унификации, к которой стремятся все цивилизованные языки,
между членами языкового коллектива исчезают языковые различия,
что сопровождается распространением нормы на всех членов
коллектива [Ibid.: 181].
69
Ср. также сходную точку зрения А. М. Пешковского: «В языке “все течет”,
так что то, что вчера было “правильным”, сегодня может оказаться “неправильным”, и наоборот» [Пешковский 1965: 292].
70
«Ошибки не делают по своей прихоти: неправильности, по крайней мере,
те из них, которые живучи и успешно противостоят порицаниям пуристов, объясняются чаще всего глубокими тенденциями развития языка вообще или конкретного языка» [Bally 1935: 42].
206 207
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава V. Вопросы внешней лингвистики
Являясь приверженцами синхронного описания языка, Балли и
Сеше выступали против исторического объяснения нормы [Ibid.: 183].
Отказавшись от историзма в лингвистических исследованиях, для
объяснения нормы они были вынуждены прибегать к такому
неопределенному и субъективному феномену, как языковое чутье
говорящих субъектов, которые интуитивно чувствуют, что, например,
вопросительные формы, характерные для разговорного французского
языка Tu es malade? C’est-y que tu es malade? соотносятся со средними
формами Es-tu malade? Est-ce que tu es malade? [Bally, Sechehaye 1928:
48]. А отсюда один шаг до заключения, что в статической лингвистике
точка зрения лингвиста должна совпадать с точкой зрения говорящего
71
субъекта
. Однако, как показал в своих работах выдающийся
отечественный лингвист академик Л. В. Щерба, изучение исторического становления нормы является важным для ее правильного
толкования [Щерба 1957].
Понятие языковой нормы было свойственно языкознанию на всех
этапах его развития. Оно связывалось, как правило, с разными
концепциями и получало различное терминологическое обозначение.
В XVII—XVIII вв., например, это были идеи нормативных грамматик и
словарей72. Последнее было свойственно западной и, в особенности,
французской традиции (так подходил к определению нормы Вожла в
своих «Заметках о французском языке», вышедших в 1647 г.).
В языкознании XIX в. проблема нормы обсуждалась как соотношение
общечеловеческого (логического), национального и индивидуального
(психологического); младограмматики выдвинули понятие узуса,
противопоставив его искусственности литературно-письменной нормы
и индивидуальности речевого акта. Особенно актуальна стала проблема
нормы в лингвистике ХХ в., когда она стала разрабатываться, с одной
стороны, в связи с проблемой реализации языковой системы, а с
другой — в связи с изучением литературных языков и культуры речи.
Языковая норма в современных теориях выводится из сравнения ее
с системой языка и речью. У Л. Ельмслева определение нормы связано
с принципиальным противопоставлением понятия схемы (схема или
система языка понимается Ельмслевым чисто формально, как совокупность абстрактных отношений, существующих между элементами,
независимо от фонетической или семантической характеристики по-
71
«Грамматист, устанавливая выбор, основывается на своем сознании гово-
рящего субъекта» [Sechehaye 1916: 65].
72
Традиция трактовать норму как образец до сих пор свойственна работам
по культуре речи.
следних) понятиям нормы, узуса и индивидуального акта речи, представляющим в своей совокупности разные аспекты языковой реализации. Однако подлинным объектом реализации Ельмслев склонен считать лишь узус, определяемый как «совокупность навыков, принятых
в данном социальном коллективе». По отношению к узусу акт речи
является его конкретизацией, а норма — «материальная форма, определяемая в данной социальной реальности» — излишней абстракцией
[Ельмслев 1965].
Хотя Л. Ельмслев в целом довольно негативно оценил понятие
нормы, его попытка рассмотреть схему языка и речи Соссюра оказала
известное влияние на других лингвистов, в частности, на Э. Косериу,
концепция нормы которого приобрела сторонников и среди ряда отечественных языковедов. Характеризуя систему языка как «систему
возможностей», Косериу определяет норму как «систему обязательных реализаций» [Косериу 1963: 175]. Через систему, согласно Косериу, выявляются структурные потенции языка, а норма соответствует
реализации языка в традиционных формах.
Норму можно рассматривать не только в собственном языковом, но
и в социальном аспекте. К данному аспекту относятся разные формы
осознания и оценки обществом объективно существующих языковых
норм. Здесь уместно вспомнить концепцию функциональных языков
Пражской лингвистической школы. Язык существует в различных
функциональных проявлениях (на современном этапе это язык поэзии,
язык театра, язык радио, публицистика, научное творчество, обиходноразговорный и т. д.). В каждом из этих «языков» имеются свои характеристики, задаваемые внеязыковыми факторами. Пражские лингвисты выдвинули так называемый «функционально-телеологический»
критерий правильности, который в несколько модифицированной форме рассматривался и другими лингвистами [Щерба 1957]. Речь в этом
случае идет о выборе «правильных» языковых средств в соответствии
с целеустановкой и условиями коммуникации.
Понятие языковой нормы, несмотря на значительные колебания в
его определении, а также недостаточную разработанность отдельных
аспектов этого понятия, является важным и необходимым для характеристики языка в связи с его функционированием.
208 209
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра
ЧАСТЬ II
САМОСТОЯТЕЛЬНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ
ИССЛЕДОВАНИЙ.
ОТ СОССЮРА К ФУНКЦИОНАЛИЗМУ
Проблематика самостоятельных направлений исследований, сформировавшихся в рамках Женевской школы, обусловлена индивидуальными научными интересами ее представителей, ходом развития
лингвистики и смежных наук, а также воздействием ее основателей
Ш. Балли, А. Сеше и С. Карцевского, в трудах которых был заложен
функциональный подход к исследованию и описанию языковых явлений, получивший развитие в работах последующих поколений представителей этой школы.
Глава I
Роль и соотношение в языке
интеллектуального и аффективного
В языкознании конца XIX — начала XX в. проблематика отражения в языке наших эмоций, аффекта в широком смысле, изучалась с
разных сторон. Р. Мерингер [Meringer 1895] и Г. Шпербер [Sperber
1914] исследовали действие аффекта на фонетические и семантические изменения. Ж. Марузо [Marouzeau 1929], Г. Гребер [Gröber 1906]
и Л. Шпитцер стремились установить воздействие аффективности на
различные аспекты языка: фонетику, синтаксис. Большое место аффективному языку уделил в своей работе «Язык» Ж. Вандриес. «...во
всякой речи, — писал он, — нужно различать то, что нам дает анализ
представлений, и то, что говорящий в нее вносит своего: элемент логический и элемент аффективный» [Вандриес 1937: 135]. Аффективное противопоставлялось интеллектуальному73 Л. Шпитцером:
73
Двучленное деление психических процессов на интеллектуальные и аф-
фективные было распространено в философии XVII—XVIII вв.
210 211
Часть II. Самостоятельные направления исследований Глава I. Роль и соотношение в языке...
«Аффекти вная речь отличается от интеллектуальной тем, что оставляет невыраженным, заменяя паузами, интонацией и жестами или дополняя контекстом и ситуацией то, что интеллектуальная речь передает в словах; тем, что она повторяет то, что достаточно сказать один
раз, чтобы было вполне понятно; далее тем, что она не пользуется
строго объективными словами, а также и тем, что располагает слова в
предложении в тех местах, которые в интеллектуальной речи предназначены для других членов предложения» [Spitzer 1929: 275].
Общим принципом аффективности, применимым к различным
разделам языка, считалось отклонение от различных «правил», которые мы соблюдаем, когда не находимся в состоянии аффекта. Например, в синтаксисе, если прилагательное стоит после существительного, оно имеет интеллектуальное значение, если же оно стоит перед
существительным, то оно имеет аффективное значение, выражает
субъективную оценку. Другой характерной чертой экспрессивных явлений языка считалось то, что они быстро теряют свою выразительную силу, становясь грамматикализованными средствами, нормированными и общераспространенными. Эта точка зрения, как мы увидим ниже, характерна и для Балли.
Возведение в абсолют экспрессивного момента в языке было характерно для К. Фосслера, утверждавшего, что язык алогичен, поскольку слова — лишь символы, метафоры, которые никогда полностью не совпадают с выражаемыми ими понятиями.
Такие лингвисты, как Шпитцер и Штромейер, пытались установить корреляции между формами выражения аффективности в языке
и психическим складом говорящих.
Исследованием аффективной речи занимался З. Фрейд. На методику психоанализа стремились опереться в своих работах лингвисты
74
Э. Леви
и Ф. Финк75.
Неопределенный характер статуса эмоциональной экспрессии в
языке явился рефлексией взгляда на эмоциональность как на нечто
подсознательное, трудно предсказуемое, связанное не с разумом, рассудком, а с чувствами и элементарными ощущениями. Такое понимание эмоционального восходит к периферической теории эмоций («аффектов», «страстей души»), сформировавшейся в русле философии
74
Э. Леви, основываясь на психоанализе, пытался объяснить возрастными
особенностями определенное своеобразие произведений Гете, относящихся к
позднему периоду его творчества [Lewy 1913].
75
Ф. Финк сделал попытку классификации языков мира по темпераментам
говорящих на них народов [Fink 1901].
рационализма (Р. Декарт, В. Спиноза). Подразделение языка на
«рациональный-интеллектуальный-логический» и «эмоциональныйаффективный-эмотивный» восходит также к положению Ф. Бэкона
относительно наук, в которых должно проводиться разграничение
между логическим и аффективным. Так, разделяя грамматику на
школьную и философскую, Бэкон считал, что в философской грамма-
76
тике не должно быть места аффективной речи
. Такой подход отдавал
приоритет логическому аспекту языка.
В последней четверти ХIХ в. начинает развиваться новая отрасль
психологии — аффективная психология. Во Франции она была представлена крупными психологами Л. Дюмоном и Т. Рибо. Исследования психологов стимулировали и интерес лингвистов к аффективной
стороне речи.
На становление учения Балли об аффективном факторе в языке
оказали влияние австрийские психологи Алексиус Мейнонг (1853—
1920), Христиан фон Эренфельс (1859—1932) и Жозеф-Клеменс
Крейбиг (1863—1917), все они проявляли интерес к суждению о ценности, связанному с понятием аффективности. Так, Мейнонг, в частности, утверждал, что «характерное чувственное значение добавляется в суждении к простому представлению» [Meinong 1894: 32].
§ 1. Роль аффективного фактора в языке
Итальянский лингвист Ренцо Раджунти справедливо отмечает, что
отсутствие в теории Соссюра экспрессивной функции делает ее неполной [Raggiunti 1982]. Различие между Балли и Соссюром в том,
что если для последнего язык «представляет собой социальный аспект
речевой деятельности, внешний по отношению к индивиду, который
сам по себе не может ни создавать его, ни изменять» [Соссюр 1977:
521], то для Балли язык, хотя и внешний для индивида, но на который
он, тем не менее, воздействует с того момента, как начинает им пользоваться. Эта сторона языковой коммуникации всецело привлекала
внимание Балли. Он стремился показать, что язык не подчиняется
всецело логике, к чему, по его мнению, склонялся Соссюр, важную
роль в языке играет аффективность говорящих субъектов. В то же время следует заметить, что Соссюр признавал участие психического
фактора в речи, хотя и ограничивал его действие [Там же: 51].
Соссюр также писал, что «знак всегда до некоторой степени
ускользает от воли как индивидуальной, так и социальной, в чем и
проявляется его существеннейшая, но на первый взгляд наименее за-
76
Бэкон Фр. Соч.: в 2 т. М., 1977. Т. I. C. 318—319.
212 213
метная черта», и что «язык есть система знаков, выражающих понятие» [Соссюр 1977: 54]. Таким образом, Соссюр делал акцент на
мышление понятийного типа. Что касается Балли, он различал два
типа мышления: интеллектуального, логического порядка и аффективного порядка. Проводя это различие, Балли тем самым отступает
от положения своего учителя, постулируя активную роль индивида не
только на уровне речи, но и языка. Представляет интерес высказывание Сеше в наброске плана неопубликованной статьи «Фердинанд де
Соссюр и Шарль Балли» (1943): «...стилистика — это реагент, который нарушает кажущуюся массивную прочность соссюровского
принципа» [CFS. 2001. № 54. P. 478].
Балли считал, что мышление представлено понятиями и чувствами, что дает возможность индивиду выражать с помощью языка как
свои идеи, так и чувства, и язык представляет в его распоряжение необходимые средства. Таким образом, согласно Балли, язык не только
«система знаков, выражающих понятия», как думал Соссюр, но также
система знаков, выражающих аффективность. Учение Балли об аффективности содержит зачатки теории речевых актов (подробнее
гл. II, § 2). Изучая аффективный и субъективный аспекты языка, Балли значительно расширил представление о языке.
Изучение роли аффективного фактора в языке занимает важное
77
место в лингвистической концепции Балли
. Ч. Сегре, например, подчеркивает, что проблематика, связанная с различением в языке интеллектуального и аффективного, имела для Балли программный характер [Segre 1963: 11].
«Аффективность, — писал Балли, — есть естественное и спонтанное проявление субъективных форм нашей мысли: она неразрывно
связана с нашими жизненными ощущениями, нашими желаниями,
прихотями, нашими оценочными суждениями: она — что то же самое — внешнее выражение личного интереса, который мы проявляем
к действительности» [Bally 1935: 113].
Вопрос о роли эмоционально-экспрессивного фактора в языке был
поставлен Балли в его ранней работе «Краткий очерк стилистики»
77
Если не считать статьи Д. Н. Введенского «Критический анализ учения
Ш. Балли о языке как эмоциональном явлении» [Введенский 1965], учение Балли о соотношении и роли интеллектуального и аффективного факторов в языке
совершенно не получило освещения в нашей лингвистической литературе.
Само неудачное название статьи Д. Н. Введенского может ввести читателя в заблуждение: Балли разрабатывал учение не о «языке как эмоциональном явлении», а о «способности», функции языка выражать оценочное, личностное отношение к той или иной информации.
Глава I. Роль и соотношение в языке... Часть II. Самостоятельные направления исследований
[Bally 1905]. Балли упрекает логическую грамматику и даже всю
лингвистику до XIX в. за недооценку того факта, что «у большинства
людей чувственность, если брать это слово в самом широком его
смысле, преобладает над разумом; язык нельзя понимать только как
интеллектуальную операцию» [Ibid.: 127].
В завершенном виде учение Балли о роли аффективности в языке
представлено в сборнике его статей «Язык и жизнь». Принципом подборки статей сборника явилась проблематика языка в связи с повседневной жизнью и прежде всего с его носителем — человеком.
Ж. Вандриес подчеркивает, что изучение языка в тесной связи с жизнью позволило Балли проникнуть в тайны языкового механизма
[Vendryes 1966: 197].
Балли рассматривал проблему аффективности в широком контексте проблемы «человек в языке». В самом деле, говоря словами
С. Карцевского, «с одной стороны, язык должен служить средством
общения между всеми членами лингвистической общности, а с другой стороны, он должен также служить для каждого члена этой общности средством выражения самого себя, и каким бы “социализированными” ни были формы нашей психической жизни, индивидуальное не может быть сведено к социальному» [Карцевский 1965: 85].
«Именно в языке и благодаря языку, — писал Э. Бенвенист, — человек
конституируется как субъект, ибо только язык придает реальность,
свою реальность, которая есть свойство быть, — понятию “Ego” —
мое и я» [Бенвенист 1974: 293].
Нет чистых идей, никто из нас не живет чистым сознанием, — писал Балли [Bally 1935: 18]. Только в условно-абстрактном плане равенство «дважды два — четыре» может показаться совершенно нейтральным. Но рабочий, получивший днем за свой труд два франка и
ожидающий получить столько же вечером, складывая эту сумму, вовсе не безразлично относится к цифре четыре. Для него «четыре» не
только факт постоянного абстрактного соответствия (дважды два —
четыре), но и нечто важное, существенное. В процессе коммуникации
мы имеем дело не с интеллектуальными, а оценочными суждениями.
Центр тяжести последних не в интеллекте, а в эмоции, аффективности, они отражают личное отношение говорящего к тому или иному
факту, его думы и чувства. Интеллектуальное, бесстрастное суждение
La terre tourne становится оценочным в устах Галилея, крикнувшего в
лицо своим судьям: E pur si muove! «Это уже не просто научная ис-
тина, это — оценка этой истины; она представляется столь важной
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]