Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Научное наследие Женевской лингвистической школы
.pdf
154 155
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
Амакер отмечает, что издатели исказили идею Соссюра, который говорил: «...связь, объединяющая означаемое и означающее, в корне
своем произвольна». Под словами «в корне своем» следует понимать
не природу вещей или звуков, а то, что эта связь коренится в знании,
основанном на общественной практике и передаваемом исторически.
На основе произвольности трактуется и относительный характер значимости языковых знаков.
Те, кто «рассматривают язык как номенклатуру, — писал Соссюр, — устраняют тем самым взаимную детерминацию значимостей в
силу их взаимного сосуществования. Знак определяется только тем,
что его окружает». Амакер ставит вопрос: что представляет собой произвольная система? В соответствии с приведенной формулировкой
Соссюра языковые единицы своей означиваемой стороной — словами
в первом приближении — покрывают всю совокупность того, что надо
сказать, всю «чисто концептуальную массу наших идей», по терминологии Ельмслева, субстанцию содержания. Означаемые языка членят
без остатка субстанцию содержания, которую в силу самой ее совокупности следует рассматривать как идентичную по своей протяженности
для всех языков. Амакер сравнивает классы означаемых с более или
менее частыми ячейками сети, покрывающей целиком материю содержания. Эти ячейки обладают важным свойством — «эластичностью»,
позволяющим выражать все новые и новые системы.
Эта внутренняя «эластичность» позволяет преодолеть антиномию
между различными индивидуальными, «чисто психическими» системами и общей языковой системой, представляющей собой «капитализацию» социального, коллективного опыта. Важная отличительная
особенность естественного языка — его всеобъемлющий характер,
способность выразить любое содержание посредством единиц, означаемая сторона которых обладает способностью к расширению. Амакер делает интересное замечание. Сеше считал, что стилистика Балли
подрывает изнутри принцип произвольности языкового знака как системного и интеллектуального образования. Свойство же «эластичности» означаемых позволяет произвольности с присущей ей интеллектуальностью «примирить» логичность и аффективность. Из свойства
«эластичности» вытекает еще один важный вывод. Все другие знаковые системы, включая формальные, логико-математические, подчинены естественному языку как всеобъемлющей системе, так как
именно он выступает в качестве единственного мета-языка для всех
прочих семиотических систем и для себя самого.
Относительную мотивированность Амакер рассматривает как возможность сегментного анализа языковых знаков, из которых внимание Соссюра привлекали только слова, поскольку синтагмы или предложения поддаются анализу по определению в силу синтагматических
связей их частей (или сегментных подъединиц) и ассоциативных связей с другими знаками (простое — произвольное: feuille — feuillage;
единственное — множественное: ship — ships; настоящее — будущее:
ə
греч. lúō — lús
Мотивированность в целом выступает как проявление ограничений системы. Произвольность Амакер считает главным образом семиологическим принципом, а ее противоположность — мотивированность — лингвистическим.
На уровне конкретных языков синтагматическая мотивированность не носит регулярный характер. Тем не менее выбор мотивированный — немотивированный можно воспринимать как строго альтернативный, что позволяет принять его в качестве типологического
критерия: грамматический — лексикологический. Немотивированность является, главным образом, свойством лексических значимостей, в то время как мотивированность — грамматических значимостей (организованных в «малые конечные системы»). Этим, полагает
Амакер, можно объяснить наложение одновременно лексических и
грамматических значимостей на сегментные единицы и особенно
аналогии между языковыми и формальными системами, которые
«хотя и не означают тождество двух видов систем, тем не менее достаточны для проведения формализованного изучения части языка, и
только части» [Amacker 1975а: 183].
).
§ 4. Теория С. Карцевского
асимметричного дуализма лингвистического знака
В качестве следствия произвольности языкового знака Ф. де Соссюр рассматривал потенциальную возможность сдвига между означаемым и означающим. Ш. Балли также подчеркивал, что связь между
внутренними сторонами знака не является абсолютной: «...изменчивость форм означающего вкупе с несогласованностью между означающими и означаемыми делает маловероятной абсолютную и полную
спаянность двух сторон языка, особенно когда наблюдаешь модификацию этого единства или ее смещение вследствие произвольного характера знака с его неспособностью сохранять это единство, напоминающее скорее брак по расчету, чем по любви» [Bally 1940a: 206].
156 157
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
Положение о подвижном характере отношений между означаемым
и означающим получило теоретическое развитие в учении С. Карцевского об асимметрическом дуализме языкового знака, которое обычно
связывают с переведенной на русский язык статьей «Об асимметричном дуализме лингвистического знака».
Главную роль в механизме асимметрического дуализма знаков
Карцевский отводил транспозиции, «в основе которой лежат случайные, субъективные аналогии между данным фактом и совокупностью
представлений, обозначенных тем или иным семиологическим эталоном. Говоря, что “Мост стоит на быках”, мы следуем за своим воображением, стремящимся соотнести два различных факта» [Karcevsky
1927: 30]. Транспонированный знак Карцевский называет имплицитной синтагмой, в которой выражено только определяющее. «В любой
транспозиции, — пишет Карцевский, — ситуация и контекст играют
первостепенную роль, ибо именно они должны подсказать определяемое». Так, например, слово «бык», взятое отдельно или в другом контексте, обнаруживает только значение «бык», адекватным знаком которого оно является. «Знак с транспонированной ценностью, — отмечает Карцевский, — не является больше произвольным знаком, он
приобретает черты символа и становится, стало быть, более или менее мотивированным» [Ibid.: 30].
Наиболее полно и последовательно учение Карцевского об асимметричном дуализме, принесшее ему мировую славу, было изложено
в его выступлении на I конгрессе славянских филологов в 1929 г.
в Праге под названием «Об асимметричном дуализме лингвистического знака».
Необходимо подчеркнуть, что в соответствии с традицией Женевской школы Карцевский рассматривал проблему произвольности знака в связи с актом конкретного речевого общения и функционирования языка как системы виртуальных знаков. «С одной стороны, — писал Карцевский в статье “Об асимметричном дуализме лингвистического знака”, — язык должен служить средством общения между
всеми членами лингвистической общности, а с другой стороны, он
должен также служить для каждого члена этой общности средством
выражения самого себя, и какими бы “социализированными” ни были
формы нашей психической жизни, индивидуальное не может быть
сведено к социальному» [Карцевский 1965: 85].
Транспозиция может быть не только семантической. В предложении «Бедный просит милостыню» транспозиции подвергается катего-
1
рия через посредство вида, так как «бедный» (Т
уточняющее) накла-
дывается на вид (человек, некто и т. д.). В «Белое ей идет» категория
затрагивается более непосредственно, потому что член Т (определяемое) мыслится как чрезвычайно общее и совпадает с категорией субстанции. В «Пошел!» транспозиция затрагивает наклонение и косвенно время, поскольку повелительное наклонение его не имеет; предвосхищая реальность, мы думаем о результате как уже достигнутом, а
поскольку последний выражается претеритом перфектных глаголов,
мы употребляем эту форму, не принимая во внимание соприсутствующие значимости, специальная интонация придает транспонированному знаку функцию повеления, в то же время значимости, не затронутые транспозицией, не исчезают, что поддерживает расхождение между адекватной значимостью этой формы и ее окказиональным употреблением. А в такой фразе, как «Он рáз его по спине!», транспозиции подверглось междометие, выступающее в функции предиката.
«Главное в каждой транспозиции, — пишет Карцевский, — это
расхождение между постоянной, “адекватной” значимостью, ценностью и окказиональной функцией, которое сохраняется до тех пор,
пока существует психологическая связь tertium comparationis. Но как
только означаемый факт становится автономным понятием, имеющим
собственное место в системе идей, он больше не нуждается в другом
понятии, которое служило ему определяющим (Т1). Связь рвется.
Каждое из двух понятий ассоциируется непосредственно со своим
знаком. Мы имеем дело с двумя знаками, которые в фонологическом
плане представлены двумя одинаково звучащими, но в то же время
автономными означающими» [Karcevsky 1927: 30—31].
Транспозиция и синонимия58, подчеркивал Карцевский, представляют собой две стороны одного и того же явления. Всякое значение,
которое мы реализуем во фразе, представляет собой точку пересечения идеологического (синонимического) ряда с психологическим
(омонимическим) рядом. Значение для Карцевского, так же как и для
Балли, явление речи. Знак, отмечал Карцевский, одинаково понимается всеми носителями языка независимо от контекста. В этом отношении проявляется симметричность ряда означаемых с рядом означающих. Асимметричность знака имеет место в процессе функциониро-
58
Возражая А. М. Пешковскому и Ф. Брюно, Карцевский выступал против
понимания синонимов и омонимов как изолированных уголков словаря. «Синонимия и транспозиция (перенос значения) есть основной факт всей языковой
системы. Можно так сформулировать: любое языковое значение может быть
выражено иным способом, чем тот, который мы имеем в данном конкретном
случае. Это и есть скрещение синонимии» [Карцевский 1928б: 44—45].
158 159
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
вания языка, когда появляется возможность использовать этот знак
как выразитель широкого поля актуальных значений. «Знак и значение, — указывал Карцевский, — не покрывают друг друга полностью.
Их границы не совпадают во всех точках: один и тот же знак имеет
несколько функций, одно и то же значение выражается несколькими
знаками» [Карцевский 1965: 85]. Это определение перекликается с
формулировкой Балли о «постоянном разногласии между формой знака и его значением, между означающими и означаемыми».
С точки зрения логики, значение представляет спецификацию в
роде, а как вид оно входит в идею соответствующего рода. Так, идея
«учитель» принадлежит ряду: учитель, преподаватель, наставник,
руководитель, воспитатель и т. д. — различные виды рода «педагог».
Всякое значение является членом идеологического ряда и может перемещаться вдоль этой линии. В конкретной ситуации любой член
рода может заменить другой член, чтобы представить род. Так, «тихий» и «бесшумный», «спокойный, мирный, безмятежный» могут с
успехом взаимозаменяться, если наше внимание направлено прежде
всего на общую идею calme. Синонимический ряд является открытым: число его бесконечно, так как под действием транспозиции к
нему всегда может быть добавлено значение какого-либо слова. Так,
значение слова «бык» в «мост стоит на быках» выступает в качестве
синонима слова «устой». «Синонимический ряд, — отмечал Карцевский, — имеет скорее логический характер, так как его члены мыслятся как разновидности одного и того же класса явлений. Однако
число членов этого ряда остается всегда открытым: даже если он существует в потенции, возможность введения данного члена в состав
класса обязательно сохраняется. Именно эта идея класса в контакте с
конкретной ситуацией становится центром излучения сходных значимостей» [Там же: 87—88.]
Значение, входящее в омонимический ряд, может также перемещаться на линии, являющейся перпендикулярной по отношению к синонимической. Значение, с психологической точки зрения, по мнению
Карцевского, — это организованное соединение представлений и, как
таковое, оно может включиться в любую ассоциацию, возникающую
в конкретной ситуации. Таким образом, оно становится выразителем,
стало быть, знаком других более или менее случайных соединений
представлений. «Омонимический ряд, — уточнял впоследствии Карцевский, — является по своей природе скорее психологическим и покоится на ассоциациях» [Там же: 87]. «Омонимический ряд также
остается открытым, в том смысле, что невозможно предвидеть, куда
будет вовлечен данный знак игрой ассоциаций. Однако в каждый данный момент мы имеем только два звена, относящихся друг к другу как
знак транспонированный, знак в переносном смысле, к знаку “адекватному” и сохраняющихся в контакте в силу принципа tertium
comparationis» [Карцевский 1965: 88].
«Омонимия и синонимия, — подчеркивал Карцевский, — ...служат двумя соотносительными координатами, самыми существенными, поскольку они являются самыми подвижными и гибкими; они
более всего способны затронуть конкретную действительность» [Там
же: 87].
В речи, указывал Карцевский, мы постоянно транспонируем, не
замечая этого, семиологические факты, так как психологический факт
представляет собой соединение представлений индивидуального порядка, которые не в состоянии адекватно идентифицировать закрепленные в языке семиологические значимости. Разум, который отдает
предпочтение общему и абстрактному, не видит в этом неудобства.
Однако наше субъективное «я» стремится к синкретическому восприятию реальности, и транспозиция как раз предоставляет в его распоряжение средство постичь конкретную сторону вещей.
Грамматика, — писал Карцевский, — это система формальных
ценностей, адекватных знаков различных функций; однако это не препятствует тому, что эти ценности, наиболее абстрактные, отграниченные и фиксированные лучше других, транспонируются и выражают
новые функции, создаваемые новыми психологическими отношениями. В качестве иллюстрации транспозиции формальных значимо-
59
можно привести схему Карцевского:
стей
59
Карцевский выделял в «полном» знаке семиологические значимости (соответствуют лексическим значениям) и формальные значимости (соответствуют грамматическим значениям). К последним Карцевский относил род, число,
падеж, время и т. д.
Карцевский также ставил вопрос о природе слова, которое он определял с
функциональной точки зрения как «полный» знак, объединяющий в своем составе семантические и формальные значимости. Формальные значимости (род,
число, падеж, вид, время и т. д.) «остаются тождественными самим себе в любой ситуации» [Карцевский 1965: 88]. Семантическая значимость слова зависит
от конкретного употребления слова в определенной ситуации. Это определение
слова можно сравнить с пониманием слова Балли как «семантической молекулы», объединяющей семантему и грамматические актуализаторы.
160 161
СМОЛЧИ ОН и т. д.
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
Омонимия:
Знак
адекватный:
Синонимия
МОЛЧИ!
МОЛЧАТЬ! и т. д.
Омонимия: «Смолчи он, все бы обошлось», tertium comparationis:
действие, навязанное действующему лицу. Синонимами повелительной формы могут быть: «Замолчать!» «Молчание!» «Тсс!» и т. п.
Карцевский отмечает основную разницу между семантической и
грамматической транспозицией. «Формальные значимости, естественно, более общи, чем семантические значимости, и они должны
служить типами, из которых каждый включает почти неограниченное
число семантических значений. Поэтому грамматические значимости
более устойчивые, а их транспозиция менее часта и более “регулярна”. Сдвиг, смещение грамматического знака либо по омонимической,
либо по синонимической линии можно если не предвидеть, то, по
крайней мере, зафиксировать. Но невозможно предвидеть, куда повлекут знак семантические сдвиги, смещения. Однако в области грамматики подразделения происходят всегда попарно, и две соотносительные значимости противополагаются как контрастные» [Карцевский 1965: 89]. В общем случае, чем в большей степени семиологические ценности носят конкретный характер, тем лучше они поддаются
транспонированию и синонимизации.
«Следовало бы, — предлагает Карцевский, — чтобы в “синтаксисе” не только изучались омонимические и синонимические сдвиги
каждой формы (что, впрочем, является единственным средством для
понимания значения функции каждой формы), но и были сделаны попытки определить, в какой конкретной ситуации и в зависимости от
каких понятий значимость знака приходит к своей противоположности» [Там же: 89].
Если мы покинем понятийный аспект языка, чтобы рассмотреть
знак в его фоническом аспекте, мы увидим, указывал Карцевский, что
в различных рядах один и тот же знак может иметь различные функции, и наоборот, одна и та же функция может быть выражена в различных рядах разными знаками. Ср., например, множественное число
существительных мужского рода различных классов: «столы», «пару-
са», «крестьяне», «медвежата»; с другой стороны, один и тот же звук
представляет различные морфемы в «стола» (род. пад., ед. ч.), «паруса» (мн. ч.), «жена» (ед. ч.) и т. д. В отличие от омонимии и синонимии, имеющих место в понятийном аспекте языка, соответствующие
явления в плане звучания Карцевский в статье «Об асимметричном
дуализме лингвистического знака» называет омофония и гетерофония, видя в этих понятиях их внутреннее единство. Однако он тут же
подчеркивает, что «это не что иное, как две стороны одного и того же
общего принципа... всякий лингвистический знак является в потенции омонимом и синонимом одновременно. Иначе говоря, он одновременно принадлежит к ряду переносных, транспонированных значимостей одного и того же знака и к ряду сходных значимостей, выраженных разными знаками» [Карцевский 1965: 87].
Вот как Карцевский иллюстрирует взаимодействие в языке омонимии и синонимии. «Предположим, что в разговоре кто-то был назван
“рыбой”. Тем самым был создан омоним для слова “рыба” (случай
переноса, транспозиции), но в то же время прибавился новый член к
синонимическому ряду: “флегматик, вялый, бесчувственный, холодный” и т. д.» [Там же: 89].
Теоретически можно было бы утверждать, писал Карцевский, что
каждое перемещение значений должно повлечь за собой перемещение знака ввиду того, что весь лингвистический механизм функционирует с целью установления эквивалентностей между концептуальной и фонической дифференциацией. В таком случае транспозиция
формальной семиологической ценности должна бы отразиться на
всех других ценностях слова. Тогда всякая грамматическая транспозиция стала бы невозможной. С другой стороны, если бы всякая случайная модификация влекла за собой изменения в знаках, язык перестал бы существовать.
Карцевский полагал, что принцип асимметрического скрещения
омонимии и синонимии распространяется на все значимые факты
языка. В статье «О фонологии фразы» он стремился проиллюстрировать это положение на примере интонации. Интонация вопроса является напряженной с повышающим тоном; спросим себя, — пишет
Карцевский, — может ли вопрос быть выражен по-другому? Вопрос
может быть выражен, например, специальными местоимениями; в
этом случае вопросительный характер интонации слабее и может вообще пропасть, например, в быстром, нетерпеливом вопросе: «который час, который час?» С другой стороны, интонация градации также
является напряженной, восходящей. И нет ли чего-нибудь от вопроса
162 163
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
в выражении удивления, например: «я не понимаю, как вы...». Присутствие императива ослабляет увещательный характер интонации,
но он все-таки наблюдается. В «Только взошли цветы, а мороз и
удáрь», где значимость императива транспонирована, увещательная
интонация полностью отсутствует. Напротив, любое слово может передать волевое отношение, и тогда оно сразу облекается увещательной интонацией. Нейтральная интонация служит для отнесения смыслового единства на второй план, но поскольку он является контрастирующим, она с успехом может использоваться для выделения главной
идеи, для этого достаточно ослабить темп.
Опираясь на разработанный им принцип асимметричной двойственности, Карцевский стремился показать, что между двумя сторонами знака существует своего рода глубокий внутренний конфликт.
В языке господствует произвольный знак. В то же время ведется непрестанная борьба между тенденцией к произвольности и противоположной тенденцией к мотивированности знака. Соотношение между
этими двумя силами меняется как от одного языка к другому, так и в
пределах одной и той же языковой системы. Закономерен интерес
Карцевского к изучению междометий, хорошо иллюстрирующих это
явление [Karcevsky 1941]. В семиологическом плане междометия
представляют собой преимущественно мотивированные знаки. Однако фонологическая система — область действия произвольного знака — существенно ограничивает мотивированность, подчиняя звуковую структуру большинства междометий своим собственным принципам организации.
С. Карцевский сформулировал общий принцип асимметрического
дуализма лингвистического знака: «...обозначающее (звучание) и обозначаемое (функция) постоянно скользят по “наклонной плоскости
реальности”. Каждое “выходит” из рамок, назначенных для него его
партнером: обозначающее стремится обладать иными функциями, нежели его собственная; обозначаемое стремится к тому, чтобы выразить себя иными средствами, нежели его собственный знак. Они асимметричны; будучи парными, они оказываются в состоянии неустойчивого равновесия» [Карцевский 1965: 90].
В своем интересном учении об асимметричном дуализме лингвистического знака С. Карцевский исходил из наличия в языке противоречивых сторон: «...язык движется между двумя полюсами, которые
можно определить как общее и отдельное (индивидуальное), аб-
страктное и конкретное». Мысли Карцевского о языке как «арене»
взаимодействия и борьбы противоположностей возвращают нас к
гумбольдтовской диалектике языка.
Карцевский стремился показать, как взаимодействуют и борются в
языке противоположности, с необходимостью предопределяющие
друг друга. Еще во Введении к «Системе русского глагола» Карцевский указывал на недостаточность чисто дифференциального подхода
к языковой системе: «Чистое и простое противоположение ведет к
хаосу и не может служить основанием для системы. Истинная дифференциация предполагает одновременные сходства и различия»
[Karcevsky 1927: 13—14].
С. Карцевский думал о создании специального труда — цельного
изложения лингвистической концепции, опирающейся на учение об
асимметрическом дуализме лингвистического знака. К сожалению,
этот замысел остался неосуществленным.
Учение С. Карцевского об асимметрическом дуализме лингвистического знака — яркое подтверждение положения Ф. де Соссюра о
том, что язык — это не номенклатура знаков. На этот факт Соссюр
неоднократно указывал [De Mauro 1972: 442]. Так же как и сам Карцевский: «...язык не перечень этикеток, и группировки фактов, которые мы в нем наблюдаем, не соответствуют раскладке этих этикеток
по отдельным клеткам» [Карцевский 2000: 46]. Очень четко эта мысль
выражена Карцевским в статье «Об асимметричном дуализме лингвистического знака»: «Если бы знаки были неподвижны и каждый из
них выполнял только одну функцию, язык стал бы простым собранием этикеток. Но также невозможно представить себе язык, знаки которого были бы подвижны до такой степени, что они ничего бы не значили за пределами конкретных ситуаций. Из этого следует, что природа лингвистического знака должна быть неизменной и подвижной
одновременно» [Карцевский 1965: 85].
Противоречивый характер отношений между означающим и означаемым, вытекающий, по убеждению Карцевского, из самой сути
произвольности лингвистического знака, приводит к сдвигу отношений, к асимметрии двух сторон знака в процессе его актуализации.
В этом, справедливо считал Карцевский, и состоит «жизнь» языка.
В своем учении об асимметрии лингвистического знака Карцевский, как он сам указывал [Karcevsky 1941: 57], опирался на принцип
60
произвольности лингвистического знака Ф. де Соссюра и Ш. Балли
,
60
Мы не можем согласиться с Г. П. Мельниковым, который противопоставляет учение об асимметрическом дуализме лингвистического знака Карцевского теории произвольности языкового знака Ф. де Соссюра [Мельников 1971].
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]