Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Научное наследие Женевской лингвистической школы
.pdf
134 135
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
§ 2. Учение Ш. Балли и С. Карцевского
о мотивированности языкового знака
Еще в 1917 г. А. Сеше обратил внимание, по его выражению, «на
слабое место в соссюровской аргументации». «Мы полагаем, что Соссюр, занятый показом всех логических последствий проводимого им
принципа произвольности знака, пренебрег тем, что знак, относительно мотивированный по определению, которое он сам ему дал, занимает значительно более важное место, чем ему было отведено. Работы
Балли о механизме языковой выразительности показали всю очевидность этого» [Сеше 1965: 76].
Ш. Балли подчеркивал, что «установленное Соссюром противопоставление произвольных и мотивированных знаков принадлежит к
числу положений, играющих важнейшую роль в теории лингвистических систем» [Балли 1955: 144]. Вместе с тем, считал Балли, «эту теорию можно дополнить и систематизировать» [Там же]. С точки зрения
содержания передаваемых сообщений Балли различает индексы и
знаки. Для индекса характерна естественная связь между означающим и означаемым. Например, дым — признак пожара; мокрая земля
свидетельствует о недавно прошедшем дожде. Если в индексе означающее указывает на означаемое, то в знаке оно его означает. Как индекс, так и знак имеют материальную, физическую природу, оба вызывают представления о соответствующих предметах и явлениях.
По крику птицы можно судить о ее присутствии, а подражая крику,
например, кукушки, мы можем создать знак, означающий саму птицу.
Но по способу материального производства знак коренным образом
отличается от индекса: означающее знака создается в результате одного или нескольких сознательных или бессознательных мускульных
движений. Балли считает, что по отношению к индексам мы выступаем как рецепторы, потому что составляющие их данные представляют
собой факты, процессы, происходящие в окружающей нас реальной
действительности. Кроме того, они вызывают чисто интеллектуальные суждения, это средства познания. Знак, напротив, это овладение
индексом, это акт. Говорящий вправе использовать знак, как ему заблагорассудится. «С помощью индекса, — пишет Балли, — мы узнаем о чем-либо, а знаком мы пользуемся, чтобы сообщить что-либо. В
отличие от знака, у индекса связь между означающим и означаемым
никогда не бывает произвольной, так как «индекс», будучи всегда заданным, т. е. представленным каким-нибудь фрагментом реальной
действительности, в котором мы ничего не в силах изменить, постоянно связан со своим означаемым естественной связью» [Bally 1939:
94]. «Понятие произвольности, — продолжает Балли, — покрывает
понятие условности в строгом смысле. Употребление знака основывается, со статической точки зрения, на условности, своего рода молчаливом соглашении между пользующимися этим знаком».
В совместном выступлении на I Международном лингвистическом
конгрессе в 1928 г. Балли и Сеше подчеркивали, что все в лингвистической системе основано на руководящем принципе произвольности.
Имеет место произвольный характер как означающего, так и означаемого. Произвольность означающего не всегда является абсолютной:
«...некоторые слова и обороты стремятся воспроизвести если не саму
связанную с ними идею — что невозможно, — то, по крайней мере,
неясное впечатление, которое ассоциируется с нею: например, tintamarre...» [Bally, Sechehaye 1928: 45]. «...чем в большей степени знак
произволен, тем больше он нуждается в опоре на другие знаки, которые определяют его значимость; обратно, чем больше знак мотивирован, тем больше он стремится к самостоятельности и менее связан с
системой» [Ibid.: 47—48].
Произвольный характер связи между означаемым и означающим в
языковом знаке не мешает тому, что языковой знак в системе языка
оказывался относительно мотивированным. Под относительной мотивированностью языкового знака Соссюр понимал частичную мотивированность при образовании словесных знаков, те ограничения,
которые накладывают на них словообразовательная система, мотивированность сложных и производных слов. Соссюр указывал на важную роль относительно мотивированного в языке: «В самом деле, вся
система языка покоится на иррациональном принципе произвольности знака, а этот принцип в случае его неограниченного применения
привел бы к непомерной сложности, однако разуму удается ввести
принцип порядка и регулярности в некоторые участки всей массы
знаков, и именно здесь проявляется роль относительно мотивированного» [Соссюр 1977: 165]. Он ставил перед лингвистами задачу изучать язык «с точки зрения ограничения произвольности» [Там же].
Из этих положений Соссюр делал весьма важный вывод, касающийся общей типологии языков, выделяя так называемые «лексикологические» языки, в которых мотивированность слов минимальна, и
«грамматические» языки, где мотивированность максимальна.
Так же как и Соссюр, под произвольностью языкового знака Балли
понимал немотивированность. Произвольность противопоставлялась
мотивированности. Однако Балли отводил мотивированному знаку в
языке гораздо больше места, чем Соссюр.
136 137
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
В дополнение к тому, что Соссюр называл относительной мотивированностью, Балли разработал механизм имплицитной мотивированности языкового знака. Он писал, что «в языке мы встречаемся со
скрытыми ассоциациями, которые, не исключая других, неизбежно
возникают одновременно с представлениями знака, независимо от
всякой ситуации и от всякого контекста. Такие случаи существуют, и
мы должны остановиться на них, потому что они приведут нас к особому аспекту мотивированности» [Балли 1955: 151]. Языковой знак
может мотивироваться как внешними, так и внутренними ассоциациями. В качестве примеров внешних ассоциаций Балли приводил случаи сочетаемости слов, зависящие от их смысловых значений: так,
châtin употребляется только по отношению к волосам, camus и aqui-
lin — к носу. Знаки могут мотивироваться и внутренними ассоциация-
ми — мотивирование путем совмещения понятий, например, англ. to
starve содержит в себе понятия «умирать» и «голод». Таким образом,
согласно Балли, внешние ассоциации составляют как бы одно целое
со знаком и тем самым имплицитно его мотивируют.
Представляет интерес случай одновременного присутствия двух
означаемых при одном означающем. Примером может служить совмещение в стихах французского поэта П. Валери современного и
этимологического значения в одном слове:
Blanc comme une jeune scythe
Mais ta candeur est prise...
Candeur — одновременно и «яркая белизна» (этимологическое
значение), и «наивная невинность» (современное значение).
Балли особо отметил, что классификация мотивирований путем
совмещения значений должна стать темой специального исследования. Он перечислил некоторые из них: названия профессий, орудий,
родства и др.
К имплицитному мотивированию Балли относил также различные
виды тропов. Так, вспоминая о такой неприятной процедуре, как сверление зуба, мы можем назвать сверло fraise, clou или aiguille. Например: Il me semblait qu’il me perçait avec une aiguille, либо C’était un clou
qui m’entrait dans la dent. В данном случае член ассоциации произволен: ни по звуковой форме, ни по смыслу слово clou не напоминает
означаемый предмет; «лишь сближение в нашем сознании двух идей
(болезненное проникновение сверла в зуб и то, как внезапно гвоздь
входит в дерево) превращает исходный концепт в представление,
вполне сочетающееся с породившей его эмоцией» [Балли 2003: 110].
Можно без труда заметить, отмечает Балли, сходство между подобными фактами и тем, что принято называть образами, фигурами или тропами; в нашем примере clou является метафорой, таким образом, со-
гласно Балли, большинство классических фигур (синекдоха, метонимия, метафора, персонификация и др.) основываются на имплицитных ассоциациях с означаемым. Характерным способом мотивирования означаемого является транспозиция
46
. Например, гипостазис: La
ville est en rumeur вместо Les habitants de la ville... «...любой транспонированный знак, — подчеркивал Балли, — является синтагматическим» [Балли 1955: 149].
По мнению Балли, Соссюр показал мотивированность знака означаемым, но оставил в стороне мотивированность означающим. Между
тем, считает Балли, мотивирование означающим занимает в языке важное место. Так, глагол croquer содержит в своих звуках нечто, производящее впечатление дробления, размалывания, что вызывает представление о хрусте. К случаям мотивирования знака означающим Балли
относил ономатопеи и экспрессивные слова, основанные на символике
звуков (например, артикуляция глаголов happer «цапать» и laper «лакать» воспроизводит grosso modo действие, которое они означают).
Вместе с тем Балли предупреждал против соблазна установления
соответствия между звучанием некоторых слов и их смыслами. «В боль-
шинстве случаев это чистейшая иллюзия: только звучание слова побуждает нас искать звукоподражание в том или ином сочетании звуков; так, например, созвучие со смыслом нередко приписывается глаго-
лу tinter “звонить”; однако его омоним teinter “красить”, который произносится совершенно также, ни у кого не вызывает подобных ономатопеических ассоциаций. Следовательно, мы можем высказать более
осторожное суждение (которое придется не по вкусам “эстетам”), а
именно, если звучание слова может ассоциироваться с его значением,
то некоторые звукосочетания способствуют чувственному восприятию и вызывают конкретное представление; сами по себе звуки не способны произвести подобное действие» [Там же: 86—87].
46
Проблему транспозиции Балли затрагивал во многих своих работах. Он
считал, что транспозиция имеет место каждый раз, когда знак, не утрачивая значимости, которая вытекает из его принадлежности к определенной категории,
играет роль знака, принадлежащего к другой категории, например, транспозиция существительного в прилагательное, прилагательного в наречие или употребление таких эквивалентных грамматических оборотов, как Pyrrhus déclare
aimer Andromaque или qu’il aime A либо son amour pour A. Следует различать два
типа транспозиции. В случае перехода одних частей речи в другие она является
регулярной, а в наших примерах с субституцией — окказиональной.
138 139
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
Э. Бюиссенс правильно заметил, что такое понимание мотивации
означающим имплицитно содержит референцию к мыслимой вещи
[Buyssens 1960а: 413].
К мотивированию знака означающим Балли относил также ударение и интонацию. Например, ударение настояния, падающее на первый слог [Bally 1940b: 81; Балли 1955: 148]. Мелодия, по мнению Балли, играет важную синтаксическую роль во фразе, особенно экспрессивной. В таком обороте, как: il est parti, — tant mieux достаточно по-
вышения голоса в первой части, чтобы дать почувствовать, что будет
сообщена важная мысль; это tant mieux произносится с понижающей
47
интонацией [Bally 1935: 130—131]
.
Балли полагал, что «установление того, что знак может быть мотивирован своим означающим, дополняет теорию знака» [Балли 1955:
146].
Р. Энглер справедливо отмечает, что для Балли характерно рассмотрение проблемы произвольности языкового знака в связи с различением языка и речи [Engler 1964]. Балли писал, что без посредства речи
знак языка как семиологической системы никогда не соответствовал
бы актуальному и конкретному представлению, ни общему понятию
каждого говорящего о том или ином предмете, различающемся от
одного индивида к другому. В речи проявляется субъективная и эмоциональная значимость, связанная с актуализируемым словом [Bally
1935: 120 и сл.]. Балли полагал, что если знак произволен при выражении мысли, то он мотивирован при выражении чувств и эстетических
впечатлений. Он даже стремился объяснить механизм этого процесса:
«...язык, являющийся в своей основе интеллектуальным, может выразить эмоцию только путем ее транспонирования с помощью совокупности имплицитных ассоциаций. Поскольку знаки языка произвольны
и в своей форме (означающем) и в своей целостности (означаемом)
ассоциации связываются либо с означающим, чтобы выделить из него
чувственное впечатление, либо с означаемым с целью преобразования
понятия в образное представление. Эти ассоциации нагружены экспрессивностью в той мере, в какой чувственные восприятия согласуются с эмоциональным содержанием мысли» [Ibid.: 125—126]. В статье «Три соссюровские лингвистики» А. Сеше отметил, что работы
Балли о механизме языковой выразительности показали, что относи-
47
По этому поводу Р. Энглер заметил, что «трудно уточнить смысл произвольности и мотивированности, основываясь на зыбкой почве интонации»
[Engler 1964: 30—31].
тельно мотивированный знак занимает значительно более важное место, чем ему было отведено Ф. де Соссюром [Сеше 1965: 76.]
Рассматривая проблему произвольности знака в связи с различением языка и речи, Балли стремился уточнить вопрос о соотношении
значимости и значения, который у Соссюра остался нерешенным.
В 1913 г. Балли высказал мысль, что для слова значимость — это и
48
есть значение
, а для грамматических знаков значимость — это их
функция [Bally 1913]. Н. А. Слюсарева отмечает, что Балли правильно
подчеркнул связь значимости и функции, однако характер этой связи
иной, чем между значимостью и значением; функция, т. е. назначение,
использование знака, присуща ему как целому. Знак существует в
функционировании, именно функциональные отношения определяют
использование явления в качестве знака другого явления [Слюсарева
1969: 389].
В статье «Произвольность знака. Значимость и значение» Балли
определяет значимость в соответствии со своей теорией актуализации
как виртуальное понятие, связанное со словом в памяти, а значение —
как реализацию в речи мнемонического представления. Слово «дерево», например, пишет Балли, имеет значение, когда я говорю о дереве,
растущем около моего дома [Bally 1940a: 194]. Из противопоставления между виртуальным и актуальным, подчеркивает Балли, следует,
что значимость (актуальное) относится к речи (к функционированию
языка). Только в речи знак в контакте с реальностью имеет значение
(например: «Дерево, которое вы там видите, не плодоносит»), и только в языке в латентном состоянии тот же самый знак вызывает совокупность мнемонических ассоциаций, которые составляют его значимость (например: arbre: arbuste, arbre: tronc, arbre: sapin, hêtre; arbre:
forêt и т. д. и т. п.). Значимость, считает Балли, следует определять,
исходя из ассоциативного поля, «которое образует своеобразный ореол, окружающий знак...» [Ibid.: 195].
Р. Годель отмечает, что «значимость у Балли — это не что иное, как
означаемое49, а значение предполагает референцию знака к мыслимой
48
На полях рукописей Соссюра рукой Балли было приписано: «...фактиче-
ски Соссюр нигде не определил значение» [Engler 1967: 261].
49
Против отождествления означаемого и значимости выступал Э. Бюиссенс,
предлагая наряду с ценностью выделять в означаемом — десигнат — то, что в
означаемом составляет связь с действительностью. Бюиссенс подчеркивал особую важность десигната по сравнению со значимостью, так как на нем основывается коммуникация [Buyssens 1960а: 408]. При всем их различии точки зрения
Балли и Бюиссенса сближает стремление рассматривать проблему произвольности знака в ракурсе коммуникативного использования языковых средств.
140 141
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
вещи» [Godel 1966: 54]. «Аргументация Балли была бы более убедительной, — продолжает Годель, — если бы он привлек для рассмотрения временные и модальные формы глагола либо имена собственные,
личные местоимения, дейктики и т. д., в которых сдвиг ценностью
(означаемым) и значением в большей мере очевиден» [Ibid.].
Так же как и Соссюр, Балли подходил к языку как системе значи-
мостей через рассмотрение проблемы соотношения языка и мышле-
50
ния. Значимости в разных языках, указывал Балли, не совпадают
.
Например, нем. Ochs может ассоциироваться с родовым термином
Rind, который отсутствует в обиходном французском языке; более
того, если boeuf может употребляться для обозначения мяса животного: Ce boeuf est d’un coriace!, Ochs никогда не употребляется в этом
смысле, в данном случае необходимо употребить Rind. Для француза
la brebis — слабое и невинное животное, немец находит его скорее
глупым: ср. Schafskopf.
Таким образом, по мнению Балли, значимость влияет на значение,
другими словами, «мы часто воспринимаем реальность через призму
языка» [Bally 1940a: 197]. Наиболее типичным примером этого явления может служить то, как мы классифицируем предметы и процессы
реальной действительности. Идет ли речь об общих категориях или
частных различиях, этот отбор отличается от языка к языку. Так, например, во французском языке все живое и неживое обязательно
должно быть отнесено к одному из двух родов. Кроме того, все языки
изобилуют субъективными классификациями частных понятий.
Это — область действия синонимии, поскольку она претендует на выражение реальных дифференциаций между двумя или несколькими
соседними понятиями. Однако достаточно полистать словарь синонимов, чтобы убедиться в капризном, произвольном, чисто искусственном характере этих распределений. В природе нет ничего, что соответствовало бы тому, что мы называем une pierre, и тем не менее этот
предмет фиксирован для нас в своих размерах, своей форме и свойствах; он фигурирует в сети ассоциаций, которые позволяют его отличать (субъективно) от caillou, galet, roc, rocher, roche (известно, что
в немецком Stein включает в себя pierre и caillou и что Felsen соответ-
ствует roc и rocher).
Затрагивая вопрос о неодинаковом членении светового спектра в
разных языках, Балли в отличие, например, от Уорфа, не проводит
50
Ср. высказывание Бюиссенса: «значимость элемента зависит от наличия
других элементов; Таким образом, ценность одного и того же элемента должна
варьироваться от системы к системе» [Buyssens 1960а: 404].
параллель между языком и мышлением, «Цвета воспринимаются
одинаково всеми людьми, хотя в каждом языке имеются специфические родовые обозначения для классификации цветовых оттенков»
[Bally 1940a: 198]. Значимость, считает Балли, влияет на мышление
и при выражении абстрактных понятий, «поскольку способы их выражения установлены языком, ум вынужден лавировать между тончайшими словарными оттенками, чтобы отлиться, наконец, в заранее установленные формы; следует ли в конкретном случае говорить
“indolence” или “nonchalance”, “adresse” или dextérité, facile ou aisé,
51
falloir или devoir?
Всякому, кто чувствует смысловые оттенки этих
слов, выбор представляется если не легким, то, по крайней мере,
естественным; в действительности же при выборе того или иного
слова мы вынуждены оперировать определениями слов, а не вещей»
[Ibid.: 198—199].
Р. Энглер отмечает, что под произвольностью знака Балли имел в
виду независимость знака от предмета (денотата) [Engler 1962: 59].
Согласно Балли, справедливо заметил Ж. Вандриес, «язык навязывает
говорящим неэксплицированную систему знаков, которую они вынуждены принять без рассуждений» [Vendryes 1966: 194].
Основываясь на положении Соссюра о том, что характер мотивированности следует учитывать при классификации языков, Балли стремился использовать свое понимание произвольности лингвистического знака для характеристики французского языка в сопоставлении с
немецким. «Произвольный знак, — полагает Балли, — довольствуется
тем, что снабжает предметы ярлыками и представляет процессы как
свершившиеся факты, тогда как мотивированный знак52 описывает
предметы и представляет движение и действие в их развитии» [Балли
1955: 217]. Сравнивая французский язык с немецким, Балли говорит,
что первому свойственна немотивированность слова53. На этом основании он делает вывод: французский язык — статический язык, немец-
51
Напомним, что, по Соссюру, концептуальная значимость зависит от наличия в системе языка синонимов и других слов, связанных по смыслу [Соссюр
1977: 148].
52
Мотивированность слова является универсальным явлением в языках, и
некоторые лингвисты видят в степени мотивированности важный типологический показатель семантической системы в языкe. С. Ульман, например, полагает целесообразным для определения степени мотивированности произвести
сравнительный подсчет мотивированных и немотивированных слов в словарях
и текстах [Ульман 1970: 255, 257].
53
С. Ульман считает, что немотивированность, произвольность господствует во французском языке [Ulmann 1959].
142 143
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
кий — динамический54. Такая попытка установить критерии типологического сравнения языков была для того времени новой и весьма оригинальной, она сохраняет свое значение и сегодня.
Поскольку при функционировании простой знак, характеризующийся произвольностью, в большей степени зависит от речи, чем мотивированный, то, — полагал Балли, — во французском языке, в кото-
55
ром преобладают простые слова
, «поиски подходящего слова составляют... одну из величайших трудностей, так как для каждого слова
приходится сохранять в памяти много внешних ассоциаций и осуществлять в речи ту или иную из них с тем, чтобы из всех возможных
значений выявить именно то, которое желательно передать» [Балли
1955: 375]. На том основании, что «точность в речевой деятельности
противостоит ясности так же, как эксплицитный знак — произвольному», Балли делает субъективный вывод, что французский язык — ясный, а немецкий — точный [Там же: 392].
В своей попытке определить сферу действия произвольности знака
Балли опирался на понимание языка как синхронической системы, которая понималась им главным образом как совокупность ассоциаций,
имеющихся в языковых знаках между означающим и означаемым и
между самими знаками. Согласно Балли, «чем мотивированнее обычный знак, тем более сосредоточивается внимание на его внутреннем
строении, вследствие чего уменьшается количество и значение внешних ассоциаций его “ассоциативного поля”. И наоборот, чем произвольнее знак (например, arbre), тем многочисленнее отношения, которые он устанавливает за своими пределами для определения своего
значения» [Там же: 151]. Он писал, что, «отправляясь от двух полюсов,
между которыми протекает жизнь знаков, можно установить следующий идеальный принцип: сущность полностью мотивированного знака состоит в том, что опирается на одну обязательную внутреннюю
ассоциацию, а сущность полностью произвольного знака — в том, что
он мысленно связывается со всеми другими знаками с помощью фа-
культативных внешних ассоциаций» [Там же: 154].
Он рассматривал произвольность знака не только в соотношении
означающего с означаемым, но и как свойство каждой из сторон линг-
54
Такой подход к типологической характеристике языков был применен на
практике французским лингвистом А. Мальбланом для сравнения французского
и немецкого языков [Malblanc 1961: 455].
55
На основе исследования словарей В. Г. Гак пришел к противоположным
выводам: возрастание произвольности знака не является специфической чертой
французского языка [Гак. 1967: 189].
вистического знака: означаемого по связи со всеми означаемыми,
означающего — со всеми прочими означающими в системе языка.
Балли поставил вопрос о необходимости при освещении проблемы произвольности лингвистического знака учитывать как «вертикальные» отношения между составляющими знака, так и «горизонтальные» , которые предполагают отношения, с одной стороны, между означаемыми, а с другой — между означающими знаков данной
языковой системы. Рассмотрение проблемы произвольности лингвистического знака во внутриязыковом плане явилось существенным
дополнением и развитием учения Соссюра об ограничении произвольности.
«В научном творчестве С. Карцевского, — справедливо отметила
Ж. Фонтен, — язык выступает как... арена борьбы между двумя тенденциями: тенденцией к произвольному и фонологическому знаку и
тенденцией к знаку “мотивированному” и морфологическому» [Fontaine 1974: 127]. Интерес к проблеме мотивированности знака проявился в творчестве Карцевского очень рано. Так, в статье, посвященной советскому разговорному неологизму «халтура», воспринимаемому как экспрессивный и эмоционально окрашенный, его мотивированность объясняется двумя факторами. Во-первых, мотивированностью означающего, поскольку «слог хал - в русском языке представляется очень экспрессивным. Если взять все слова, так начинающиеся, то, за исключением двух-трех, все они обозначают отрица-
тельные понятия, к тому же сильно окрашенные эмоционально.
“Халабруй” — большой, нескладный мужчина. “Халабруда” = “разгильдяй”» [Карцевский 2000: 214]. Во-вторых, эти и другие слова,
начинающиеся с хал-, объединяет общее представление о разгильдяйстве, беспутности, дармовщине. Таким образом, знак мотивируется как означающим, так и означаемым.
Закономерен интерес Карцевского к междометиям, в которых в
наибольшей степени проявляется мотивированность. Этому вопросу
он посвятил специальную статью «Введение в изучение междометий»
(1941), в которой он подходит к соотношению произвольности и мотивированности с позиций Женевской школы. Не случайно обсуждение основных положений статьи на заседании Женевского лингвистического общества в мае 1941 г. не встретило принципиальных возражений со стороны Ш. Балли, А. Сеше, Э. Сольберже и других членов
общества, выступивших в дискуссии.
Так же как и другие представители Женевской школы, при определении произвольности Карцевский исходил из того, что «каждый знак
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]