Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Научное наследие Женевской лингвистической школы
.pdf
144 145
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
разделяется на означаемое и означающее, связанные между собой
только в силу социального принуждения» [Карцевский 1984: 128].
В языке господствует произвольный знак. В пользу этого тезиса Карцевский приводит следующий аргумент: «Если бы знак был полно-
стью мотивированным, он не разделялся бы на означаемое и означающее, а это привело бы к невозможности омонимии и синонимии.
Знак не имел бы концептуальной ценности и представлял бы собой
неразложимый звуковой блок» [Там же: 128]. В то же время понятие
мотивированности Карцевский считает «очень удобным теоретическим постулатом с методологической точки зрения». Междометия относятся преимущественно к мотивированным знакам. В то же время
фонологическая система, которую Карцевский определяет как область
действия произвольного знака, существенно ограничивает мотивированность. Это положение он иллюстрирует оригинальным образом,
приводя в подзаголовке статьи фразу «А-а-а! — воскликнул он попортугальски», взятую из произведения А. Дюма-отца.
В языке идет непрестанная борьба между тенденцией к произвольности и противоположной тенденцией к мотивированности знака. Соотношение между этими силами меняется как от одного языка к другому, так и в одной и той же языковой системе. В русском языке, например, большую роль играет деривация. Карцевский разделяет определение производного слова Соссюром как «относительно мотивированного знака» и в связи с этим отмечает, что в русском языке тенденции к мотивированности проявляются гораздо сильнее, чем во французском или английском.
Карцевский поставил вопрос о градации мотивированности, выделив два разряда междометий: 1) ономатопеи и 2) не-ономатопеи, или
восклицания. Мотивированность звукоподражательных междометий
очевидна. Но мотивированный характер восклицаний проявляется менее отчетливо. Если в первом случае имеет место слуховое восприятие, акт аудирования, восклицание является речевым произведением,
актом фонации. На условия протекания фонации оказывают воздействие прежде всего эмоции, которые и мотивируют звуковой облик
восклицаний. Эта мотивированность находит выражение и подкрепление в явлениях, сопровождающих проявление эмоций голосом: мимике, жестах, изменении тона. Карцевский высказал мысль о целесообразности изучения междометий в связи с паралингвистическими
средствами как в синхронном, так и в историческом аспекте. «Чем
больше размышляешь над природой междометия, тем больше склоняется к мысли о том, что оно непосредственно восходит, хотя и через
различные промежуточные явления, к первоначальному синкретическому знаку, в котором сливались воедино голос, мимика и жесты»
[Карцевский 1984: 130]. По его мнению, русское междометие дальше
удалено от своего прародителя, чем французское. Он высказал и другое интересное предположение, имеющее прямое отношение к диахронической типологии: значения так называемых назализованных
восклицаний типа гм совпадают во многих языках. Карцевский выдвинул также гипотезу о генетическом родстве сочинительных союзов но,
а, да, и с восклицательными междометиями. Он разработал системный
подход к изучению мотивированных знаков. Применив учение Н. Трубецкого о фонологических оппозициях к качеству по иному уровню —
лексическому, Карцевский установил, что восклицания русского языка, используемые в диалоге, образуют систему. Таким образом, Карцевский показал, что языковой знак, будучи произвольным по своей
природе, в процессе функционирования языка подвергается воздействию внутрисистемных и экстралингвистических факторов — индивидуальных и социальных, ограничивающих его произвольность.
Р. Амакер [Amacker 1976] отмечает, что отличительной чертой
лингвистических исследований А. Фрея является постоянный поиск
элементов, ограничивающих действие произвольности знака. Не случаен его интерес, также как и Карцевского, к мотивированным знакам,
каковыми являются междометия. На материале составленного им
списка 50 ономатопей японского языка он предпринял попытку разработать критерии измерения различной степени произвольности
[Frei 1970b].
Проблема мотивированности привлекала внимание лингвистов и
до и после деятельности Ш. Балли и С. Карцевского. Так, мотивированность использования того или иного знака для выражения некоторого значения получила развитие в учении Гумбольдта—Потебни о
внутренней форме слова. Большое значение изучению мотивированности в лингвистическом и семиологическом аспектах придавал
Р. Якобсон. «Проблема звукового символизма... несмотря на все допущенные в прошлом ошибки, остается важной и актуальной проблемой лингвистических исследований — наряду с прочими вопросами
изобразительной и указательной мотивированности» [Якобсон 1965:
396—397].
Д. Деляс полагает, что при изучении такой сферы использования
знака, как поэзия, следует исходить из мотивированного, а не произвольного отношения между двумя составляющими знака [Delas 1973].
Он подробно останавливается на вопросе о принятии звукового сим-
146 147
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
волизма в качестве базы для теории и практики поэтики и приводит
следующие соображения против такой возможности: 1) доводы сторонников теории звукового символизма неубедительны со строго научной точки зрения
56
(из сказанного выше видно, что Р. Якобсон придерживался иной точки зрения); 2) практически невозможно восстановить первоначальный звуковой символизм и установить корреляции
с подобными явлениями в современном языке; 3) слова в плане звукового символизма должны интерпретироваться с учетом текста как целого построения. Исследуя также поэтический язык, И. Фонажи установил интересное явление в плане звуковой мотивированности: предпочтение некоторых типов гласных и согласных [Fonagy 1970].
По мнению Р. Энглера, звуковая мотивация выходит за лингвистические рамки [Engler 1964: 31]. Он считает, что лучшее определение
этого явления было предложено Э. Бюиссенсом. Мотивация такого
рода «не связывает означающее как таковое с означаемым как таковым: она связывает звучание или ритм означающего с частью означаемого, которая называется обозначающим (designant). Эта связь представляет собой основную часть внутреннего отношения между звучанием или ритмом означающего и звуковыми особенностями экстралингвистического факта» [Buyssens 1960а: 413].
В то же время Энглер считает, что целесообразно сохранить термин «произвольный», придав ему более широкий смысл — от произвольного выбора до происхождения знака вплоть до произвольной и
конвенциональной (т. е. подверженной воздействию социальной массы и времени) связи в семиологическом плане. Этот произвольный и
конвенциональный знак может быть мотивирован путем звуковой, реляционной или семантической мотивации, как установил Ш. Балли.
Переходя от языка к речи, можно сказать, что эта связь становится необходимой. В таком случае термины в определении Бюиссенса «означающее» и «означаемое» могут быть заменены на «обозначающее»
(designant) и «обозначаемое» (designé), поскольку имеет место использование знака в определенном контексте, сопровождаемое рефе-
/
ренцией с определенным экстралингвистическим предметом
референдом (référend) [Engler 1964: 31—32]. Использование знака будет
носить конвенциональный и экспрессивный характер, и мы можем
обнаружить в семиологическом плане условия, способствующие созданию знака: экспрессивное и окказиональное содержание знака мо-
56
Примечательно, тем не менее, что во многих языках междометия, выражающие презрение или отвращение, воспринимаются как мотивированные: фр.
fi , нем. pfui, швед. fy, usch и др.
жет войти в язык и сместить отношение между означаемым и означающим в направлении связи, имевшей место между обозначаемым и
обозначающим. Связь между обозначаемым и означаемым, обозначающим и означающим заключается в актуализации. В таком случае
треугольник Огдена—Ричардса может быть помещен в речь, а на него
наложен прямоугольник, символизирующий актуализацию. В то время как актуализованному знаку соответствует определенный референд, местом действия виртуального знака является все поле возможных референдов. В языке знак вступает в системные отношения с
другими знаками и ограничен ассоциативными и синтагматическими
отношениями, в речи же знак всегда лишь часть информационного
или экспрессивного содержания.
С. Ульман выделил три типа мотивированности: фонетическую
(sizzle «шипеть», boom «греметь, гудеть»), морфологическую (сложные и производные слова, например: arm-chair «кресло»), семантическую (образные, метафорические выражения, например: the bonnet of
the car «капот автомобиля») [Ульман 1970: 255]. Он считал первый и
третий типы мотивированности семантическими универсалиями.
В качестве важной задачи он выдвигал установление соотношения в
языке мотивированных и немотивированных слов (в Женевской школе такого же мнения придерживался А. Фрей), поскольку «различие
между мотивированными и немотивированными словами важно с
точки зрения обучения языкам; типы метафор и ономатопоэтических
явлений имеют прямое отношение к стилистике, синестезия является
главным образом фактом психологии, широко проявляющимся, однако, и в языке, и в литературе» [Там же: 293].
Проблематика мотивированности знака привлекала пристальное
внимание лингвистов и психолингвистов и в нашей стране. Об этом
свидетельствует представительный семинар на эту тему, состоявшийся в Ленинграде в 1969 г. Определились два подхода к вопросу мотивированности знака. Первый подход связан с неразличением понятий
знака и знакового комплекса, т. е. пониманием знака как двусторонней
единицы, включающей в свой состав обозначаемое. В этом случае
при рассмотрении проблемы мотивированности принимается во внимание значение знака. Второй подход, характерный для представителей психолингвистики, утверждает неслучайность выбора того или
иного звукового отрезка для указания на некоторое означаемое. Сторонники этого подхода стремятся подкрепить свою точку зрения экспериментальными данными, результаты которых не всегда убедительны. Представляется верной формулировка В. В. Левицкого, близкая
148 149
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
позиции Женевской школы: «В принципе звучание слова не имеет и
не может иметь ничего общего с природой обозначаемого словом
предмета или явления, ибо в противном случае не было бы возможным ни существование различных языков, ни изменение звуковой
стороны языка в процессе его развития» [Левицкий 1969: 23].
§ 3. Развитие принципа произвольности
в работах А. Фрея, Р. Годеля, Р. Энглера и Р. Амакера
Отличительная особенность развития принципа произвольности
знака представителями среднего и младшего поколения Женевской
школы прежде всего в том, что в отличие от лингвистов старшего поколения они опирались преимущественно на рукописные материалы
«Курса общей лингвистики» и на личные заметки Соссюра, которые
либо не были известны, либо не попали в поле зрения издателей «Курса». Это позволило внести ясность во многие положения учения Соссюра о произвольности, устранить несогласованность между ними,
что, как было показано выше, явилось в 30—50 -е гг. XX в. причиной
острой и не всегда плодотворной дискуссии ввиду разночтений формулировок «Курса». «Многие положения знаковой теории Соссюра, —
писал Э. Кёрнер, — все еще нуждаются в уточнении; они часто являлись предметом оживленных дебатов и полемики, которые не внесли в
них достаточной и принимаемой всеми ясности» [Koerner 1973: 349—
350]. Следует отметить, что женевские лингвисты не ограничивались
реконструкцией мыслей Соссюра с целью придать законченный и согласованный вид основному базису его лингвистической доктрины —
принципу произвольности языкового знака, но и предлагали собственные оригинальные подходы, продолжающие оставаться актуальными.
Важность системного представления результатов женевских лингвистов по адекватному представлению соссюровской теории знака
прежде всего в том, что до настоящего времени во многих теоретических работах и учебных пособиях по истории языкознания эта теория
излагается на основе текста «Курса» без учета новых важных данных
и корректив. В связи с этим нельзя не согласиться с Э. Кёрнером в
том, что «хотя проблема произвольности получила очень глубокое
освещение в исследовании Р. Энглера 1962 г.57, она еще окончательно
57
Имеется в виду статья «Теория и критика соссюровского принципа: произвольность знака» [Engler 1962]. К словам Кёрнера можно было бы добавить:
и в других работах как самого Энглера, так и других представителей Женевской
школы — Р. Годеля и Р. Амакера.
не решена, а предложенные им подходы не получили отклика, который они заслуживают» [Koerner 1973: 350].
А. Фрей, ученик Ш. Балли, основывается в своем понимании произвольности на учении своего учителя. Так же как и Балли, Фрей рассматривает проблему произвольности в аспекте функционирования языка.
Индуктивный подход состоит в выведении определения произвольности из акта коммуникации или из экстралингвистических факторов. Соссюр приводил в качестве примеров ограничения произвольности синтагматическими отношениями сложные и производные
слова. Фрей полагает, что Соссюр имплицитно распространял действие относительной произвольности также на синтагмы и даже на
сложные предложения. Такого же мнения придерживается и сам Фрей:
«Любая новая синтагма, даже встречающаяся впервые, сразу понимается, если она регулярно образуется посредством известных знаков и
правил их расположения» [Frei 1974: 122].
В то же время Фрей отступает от учения Соссюра, полагая, что
«ограничение произвольности может быть также объяснено соответствием между двумя видами отношений: отношениями между членами языковой системы и экстралингвистическими отношениями между обозначаемыми предметами. Так, dix-neuf менее произвольно, чем
dix или neuf, поскольку отношение между членами dix- и -neuf обнару-
живается в арифметическом отношении, существующем вне языка,
между числами 10 и 9. Подобным образом, если poirier менее произвольно, чем chêne, то это потому, что корень poir- соотносится с суффиксом -ier, также как в природе фрукт соотносится с деревом, на
котором он произрастает. До Фрея подобный подход к ограничению
произвольности мы встречаем у А. Сеше: «Когда... сходные идеи выражаются сходными знаками (например, cerise — cerisier), имеет место исключение чистой произвольности знака и идеи» [Sechehaye
1930: 342].
Абсолютно произвольные знаки, примеры которых приводил
Соссюр, на самом деле таковыми не являются, поскольку каждое
слово является членом языковой системы и входит в ассоциативные
ряды (premier, première; plu, plaire). Таким образом, делает вывод
Фрей: «...не существует языковых знаков, произвольность которых
не была бы ограничена» [Frei 1974: 124].
Недостатком индуктивного подхода Фрей считает то, что он не позволяет объяснять явления языка посредством самого языка. Дедуктивный подход основан на определенных принципах и следствиях.
Основываясь на своем понимании ограничения произвольности, Фрей
150 151
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
стремился развить учение Соссюра о различиях и тождествах в языке:
знаки «находятся в отношении оппозиции в той мере, в какой они являются произвольными, и вследствие этого любое частичное тождество между ними — признак ограничения произвольности» [Frei 1974:
124]. Так, все члены класса или парадигмы характеризуются, по крайней мере, хотя бы одной общей чертой, которая выступает как тождество применительно ко всей группе.
Фрей приходит к выводу, свидетельствующему о его отходе от учения Соссюра об абсолютной произвольности. В силу внутрисистемных отношений синтагматического и парадигматического планов
языковые знаки утрачивают абсолютную произвольность и становятся относительно произвольными: «...об абсолютной произвольности
можно говорить только при условии, если абстрагироваться от системы» [Ibid.: 126]. Фрей разработал понятие степени произвольности
знаковой единицы, основываясь на характере ее отношений в системе. В качестве знаковых единиц он выделял синтагму и монему (минимальная значимая единица) (подробнее гл. IV, § 2, 3). Например,
произвольность монем dix и neuf ограничена классами слов, в которые
они входят, а в синтагме dix-neuf к ограничению произвольности в
парадигматике добавляется ограничение в синтагматике. Следовательно, синтагма менее произвольна, чем монема.
Со степенью произвольности связано ограниченное или неограниченное количество знаков в системе. В системе, состоящей из полностью произвольных знаков, их количество конечно. Подобная система
может быть названа закрытой. Примером такой системы могут служить арабские цифры от 0 до 9.
Лингвистические же совокупности, организованные в классы и
включающие синтагмы, являются системами открытого типа. Фрей
предложил шкалу последовательности ограничения произвольности
от большего к меньшему: грамматические знаки — лексемы — синтагмы. Таким образом, абсолютной произвольности, которая является
в значительной мере семиологическим понятием, Фрей противопоставляет относительную произвольность, свойственную языковым
знакам. Такой подход, по его мнению, не противоречит теории произвольности Соссюра в ее последнем изложении. «Теория, которая имела бы намерение выбрать в качестве основы системы значимостей
произвольность знака, отбросив все то, что ограничивает эту произвольность, вступила бы в противоречие с мыслями Соссюра в их последнем изложении» [Ibid.: 130].
Новизна соссюровской идеи ограничения произвольности, по мнению Р. Годеля, в том, что при ее трактовке было обращено внимание
на взаимосвязь двух принципов, которые до этого рассматривались
порознь, — семиологического и грамматического; первый связан с
произвольностью знака, второй — с взаимообусловленностью членов
языковой системы [Godel 1975]. Годеля привлекал поставленный самим Соссюром вопрос: не противоречит ли друг другу принцип произвольности и взаимообусловленность членов системы, поскольку
она ограничивает действие произвольности. На основе рукописных
источников Годель установил, что Соссюр не уточнил, в чем субъективное разбиение слова на значимые составные части подчиняется
ощущению ассоциативных отношений, хотя он неоднократно подчеркивал их связь и тем более показывал, что образование слов подчиняется аналогии, как силе, действующей в статике.
По мнению Годеля, Соссюр был неправ, настаивая на радикальном
характере произвольности, поскольку знак — слово, монема или синтагма — в качестве члена системы обладает функцией, обусловленной местом в системе. Что касается полной произвольности, она заключается в отношении, которое язык устанавливает между мыслью
и звуковой материей, между которыми отсутствует предварительно
установленная связь. Для установления произвольного характера знака надо абстрагироваться от системы. Тогда знак утрачивает значимость и объединение означаемого и означающего предстает как случайный факт [Ibid.: 89].
Точка зрения Фрея, согласно которой абсолютная произвольность
знака несовместима с определением языка как системы, элементы которой взаимосвязаны, представлялась Годелю слишком категоричной. Годель расходился с Балли по вопросу механизма мотивированности языкового знака. Он считал, что мотивирование заключено не внутри знака, а обусловлено ассоциативным и синтагматическим окружением.
Р. Энглер внес большой вклад не только в реконструкцию учения
Соссюра на основе рукописных источников «Курса» и не использованных издателями студенческих конспектов, но и предложил собственное толкование и развитие положений учения Соссюра. Его работы по произвольности знака [Engler 1962; 1964 и др.] имеют большое значение для истории лингвистики, поскольку ввели в научный
оборот более последовательную и когерентную, чем в «Курсе», доктрину произвольности и сняли тем самым не всегда обоснованную
критику этой доктрины, вызвавшей, как было показано выше, острую,
но мало продуктивную дискуссию. Сравнив текст «Курса» с рукопис-
152 153
Часть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра Глава III. Развитие принципа произвольности языкового знака
ными источниками, Энглер установил, что издатели иногда добавляли
собственные рассуждения по вопросу произвольности в тех случаях,
когда в имевшихся в их распоряжении лекциях встречались несогласованности по отдельным вопросам.
Энглер показал, что понятие произвольности занимает важное место в концепции Соссюра. В своей последней лекции 1910/11 гг. он
ссылался на произвольность в связи с тремя основными компонентами своей теории языка: 1) в качестве семиологического принципа,
2) как основа синхронического механизма, 3) как соответствие дифференциальному принципу значимостей [Engler 1962: 41]. Сравнение
трех точек зрения позволяет, по мнению Энглера, их классифицировать: синхронический механизм мотивированности выступает как
ограничение принципа произвольности, являясь его следствием.
В диахронии мы также наблюдаем последствия произвольности знака: нарушающие порядок действия фонетических изменений, упорядочивающие действие аналогии на систему. Вне синхронии и диахронии произвольность следует рассматривать в логическом плане как
панхроническое и семиологическое явление.
Таким образом, принцип произвольности действителен на семиологическом уровне. На этом уровне он означает произвольность означающего. Одной из частных форм произвольности является произвольность связи между означающим и означаемым, которая не предопределена заранее, до взаимной детерминации в знаке. В данном случае мы находимся на лингвистическом уровне — уровне языка в целом, включающем в себя синхронию и диахронию; в нем все отрицательно и дифференциально. На уровне синхронии в результате комбинирования различий в означающем и означаемом образуются противопоставления, и Соссюр утверждал, что на этой основе возникает
иллюзия позитивных сущностей. «...любую систему языка можно рассматривать как различия в звуках, комбинирующиеся с различиями в
идеях. Нет заранее данных позитивных идей и нет никаких акустических знаков, определяемых вне идеи. Благодаря взаимной обусловленности различий у нас появляется нечто напоминающее позитивные элементы, в результате сопоставления такого-то различия в идее
с таким-то различием в знаке» [Engler 1967: 271—272].
В этой иллюзии принцип произвольности снова относится к означающему. Что касается сознания, Соссюр использует метафору листа
бумаги, одну сторону которого (означаемое) невозможно разрезать, не
разрезав и другую сторону (означающее). Это значит, что говорящий
субъект рассматривает знак не как произвольный, а как слитный; в ко-
нечном счете знак становится для говорящего иконическим. Имеется
также уровень мотивированности — форма ограничения произвольности, обусловленная механизмом языка.
Основываясь на рукописных источниках «Курса» и на многочисленной библиографии по вопросу произвольности знака, Энглер предлагает различать три уровня произвольности: семиологическую произвольность (означающего и означаемого), лингвистическую (произвольность связи между означающим и означаемым в языке) и идеоматическую произвольность означающего, предполагающую особенность его связи в конкретном языке [Engler 1962].
Под другим углом зрения подошел к проблеме произвольности исследователь анаграмм Соссюра П. Вундерли [Wunderli 1972]. Он показал, что принцип произвольности распространяется одновременно
на последовательность морфем во фразе, а в морфемах — на последовательность фонем. Изучая анаграммы, Вундерли сделал интересное
наблюдение: линейная последовательность фонем, необходимая с
точки зрения языковой системы, может иногда не соблюдаться в поэтических целях.
Р. Амакер считает произвольность ключом к соссюровской лингвистике. «Радикальная произвольность является теоретическим построением, позволяющим составить представление о дихотомиях лингвистики и объединяющим совокупность соссюровских дихотомий в единое целое» [Amacker 1975а: 84]. Произвольность позволяет объяснить,
каким образом устанавливаются и существуют лингвистические тождества, как с диахронической, так и с синхронической точки зрения.
Тождества выражают абстрактную классификацию конкретных реализаций, осознаваемые говорящими субъектами (форма и субстанция,
язык и речь). Лингвистические знаки, вне их необходимой связи с экстралингвистической реальностью, представляют собой двусторонние,
относительно детерминированные сущности. Подобная концепция
произвольности предполагает методологический подход: первоначальное отделение изменчивого, частного установления от универсальной
и постоянной способности, которая приводит к выработке общего теоретического критерия, позволяющего исключить любую концепцию,
прямо или косвенно представляющую язык как номенклатуру.
Выяснилось, что издатели «Курса» Балли и Сеше представили
учение Соссюра о произвольности в упрощенном виде, не выделив
его в качестве главного. Об этом свидетельствует построение «Курса»: разграничение языка и речи предшествует вопросу о тождествах,
который, между тем, позволяет понять природу произвольности.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]