Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Научное наследие Женевской лингвистической школы
.pdf
174 175
ческие для каждого языка. Для обозначения связующей функции
В. Г. Гак ввел термин «синтагмема», который он определял как «связующий семантический компонент» [Гак 1998]. Также как и Балли,
говоря о семантической избыточности в разных языках, он отмечал
разную степень их проявления в языках аналитического и синтетического строя.
Особой формой плеоназма и одним из наиболее эффективных факторов синтеза Балли называл «произвольное взаимное обусловливание»: «...в какой-либо определенной синтагме обязательно следует
употреблять только один какой-нибудь знак, исключив все другие, хотя
они бы и имели одинаковое значение» [Балли 1955: 172]. Во флективных языках произвольное обусловливание носит императивный характер и является мощным фактором, противостоящим аналогии.
В плане парадигматики Балли выделял «подразумеваемый знак;
который можно восстановить по ассоциации с другим эксплицитным
знаком. Например, в I think you lie подразумеваемым знаком является
союз that. Подразумеваемым знаком в синтагматике, в речи является
эллипсис. Например, le vin rouge et le blanc. Эллипсис восстанавлива-
ется на основе предшествующего или последующего контекста. Это
явление связано часто с ситуацией (Балли выделяет особый вид эллипсиса — ситуативный), поэтому сфера его употребления — преимущественно разговорная речь. Различие между подразумеваемым
знаком и эллипсисом в том, что «первый имеет чисто грамматическое
значение; второй может представлять в зависимости от обстоятельств
любой знак или группу знаков» [Там же: 176].
Сравнение этих явлений с определением эллипсиса у Соссюра,
особенно с учетом рукописных источников «Курса», обнаруживает
значительные расхождения между ними. Пример типа The man I have
seen, в котором Балли усматривал подразумеваемый знак, Соссюр
трактовал с позиции значимости как двусторонней сущности: «...представление, будто нечто может быть выражено через ничто, основывается исключительно на сопоставлении с фактами французского синтаксиса и является ложным; в действительности же соответствующая
значимость возникает исключительно благодаря выстроенным в определенном порядке материальным единицам». И далее следует важная
фраза: «Нельзя обсуждать вопросы синтаксиса, не исходя из наличий
совокупности конкретных слов» [Соссюр 1977: 172]. Эксплицитный
смысл этой фразы стал ясен только из рукописных источников 2-го
курса лекций: «...представление, что отсутствует какое-либо слово,
обусловлено нашим синтаксисом: в соответствии с моделью, которая
Глава IV. Развитие принципа линейности языкового знакаЧасть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра
нам дана в языке, мы подразумеваем que и говорим, что оно = о» [Engler
1968a]. В одной из своих заметок Соссюр высказался по этому поводу
еще более категорично: лингвист, очевидно, очень быстро увидит, что
ничто нисколько не является эллипсом по той простой причине, что
знаки языка всегда адекватны тому, что они выражают, даже если признать, что то или иное слово или член выражают более, чем можно
было бы предполагать, и, понимаемый таким образом, «эллипсис не
что иное, как излишек значимости» [Engler 1968c: 21].
С прососсюровских позиций было подвергнуто критике понятие
эллипсиса Балли со стороны его ученика Р. Годеля: «эллипсис не является ни речевой случайностью, ни условным сокращением. Представление о нем возникает в результате размышления» [Godel 1953: 32].
Свою формулировку Годель иллюстрирует на примере «ситуативного
эллипсиса» Балли Regardez!, который он интерпретировал как Regardez
ceci! Если Балли считал, что предмет, на который указывают, должен
обязательно дополняться в уме представлением, Годель рассматривал
этот случай как отсутствие знака: «...в абсолютном употреблении члена, который может управлять дополнением, мы констатируем отсутствие дополнения» [Ibid.: 332]. Иначе, развивает свой подход Годель,
пришлось бы говорить об эллипсисе в Pierre lit, не зная, что он читает.
Вполне очевидно, что не говорят Regardez, не предполагая наличие видимой вещи. Идея становится означаемым только благодаря использованию знака, и ничто, в данном случае, не требует добавления знака
подобного ceci или какого-либо другого ici, ces gens и др.
В Женевской школе значительное внимание было уделено изучению
нулевого знака. Между тем, как установил Годель на основе рукописных источников, Соссюр употребил этот термин всего один раз, имея в
виду дифференциальный характер означающего, выступающего в роли
оппозиции. Этого, по его мнению, недостаточно, чтобы данное явление
заняло место в соссюровской терминологии [Godel 1957: 220].
Балли определял нулевой знак как знак «без положительного означающего, но с определенным значением в определенном месте синтагмы, которую можно заменить одной или несколькими синтагмами
того же вида, где этот суффикс имеет эксплицитную форму» [Балли
1955: 177]. Примером может служить нулевой суффикс в marche, име-
ющий то же значение, что и ation, ment и age. В отличие от эллипсиса,
характеризирующегося факультативностью, нулевой знак носит императивный характер. Тем самым нулевой знак является единицей
языка. Основой выделения нулевого знака служит пропорциональная
оппозиция парадигматического плана.
176 177
А. Фрей предпринял попытку разграничить близкие и потому часто
отождествляемые понятия «нулевой», «имплицитный» и «прерывистый» применительно к фонеме, морфеме и знаку, примером прерывистой фонемы может служить французское немое или беглое «е». Так
называемое придыхательное «h», присутствующее в слове onze, несмотря на его орфографию, и не допускающее связывание и элизию,
является имплицитной фонемой. Она выявляется не содержательно, а
на основе оппозиции. Нулевая фонема присутствует в частично идентичных морфемах в качестве дополняющей или заполняющей фонемы, например, в оппозиции cou: cour: coupe и т. д. выявляется конечная
нулевая фонема /о/ в /couo/, чередуясь, с /r/ и /p/ в /kur/ и в /kup/ [Frei
1950]. Он определял нулевой знак как имплицитную монему (минимальная единица содержания), являющуюся частью синтагмы и находящуюся в значимой оппозиции с одной или несколькими эксплицитными монемами, входящими в другие синтагмы [Ibid.: 162].
По мнению Годеля, определения нулевого знака Фреем и Балли в
основном совпадают [Godel 1953: 34]. Фрей обоснованно заменяет
знак монемой, поскольку нулевое означающее является неделимым.
Разница между ними не столько в дефинициях, сколько в следствиях.
Не случайно, что Фрей говорит просто о «значимых оппозициях», в то
время как Балли наделяет нулевой знак «определенным значением».
Фрей принимает во внимание только различия. Любое противопоставление между каким-либо знаком а и синтагмой ab или ba предполагает нулевой знак. Например: о-père по отношению к beau-père,
grand-père. Один и тот же нулевой знак является одновременно монемой и синтагмой, поскольку противопоставления o-père, père-o: père
adoptif в такой же мере приемлeмы как и père: mère, fi l s и т. д.
По мнению Годеля, роль, приписываемая Фреем нулевому знаку,
противоречит соссюровскому свойству произвольности знака. Дело в
том, что а-о или о-а будет мотивирована на том же основании, что и
синтагма с эксплицитными членами ab как вследствие оппозиции с
другими знаками той же природы, так и в своей форме и значении на
основе возникающих ассоциаций. «Подобно любому другому знаку
нулевой знак может существовать только как элемент оппозиции»
[Ibid.: 36]. Если обратиться к соответствующим местам в «Курсе», то
вопрос нулевого знака, считает Годель, можно свести к вопросу структуры слова. Когда отсутствует означающее слова или его части, соотносимое со словом или частью слова той же категории, мы имеем дело
с нулевым знаком. Например, в древнегреческом именные основы образовывались путем добавления аффикса к корню. Следовательно,
Глава IV. Развитие принципа линейности языкового знакаЧасть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра
даже если в означающем именной основы phlok- мы не обнаруживаем
ничего, что можно рассматривать как означающее суффикса, эту основу следует рассматривать как синтагму, состоящую из корня phlek- /
phlok- плюс нулевой суффикс. Если допустить, что монема, как таковая, противопоставляется синтагме, тогда количество нулевых знаков
увеличится до бесконечности.
Годель склоняется к тому, что вопрос нулевого знака не следует
выделять, а рассматривать его в рамках структуры языкового знака.
Он рассматривал выделение нулевого знака как методический прием
с целью сохранения параллелизма парадигм в морфологии или словообразовании. На этой основе он предложил свое решение омонимии. Омонимию, или тождество знаков, Годель устанавливал по их
месту в системе ассоциативных отношений. Так, два корня fond (от
fondre и fonder) являются омонимами, поскольку их парадигмы не со-
/
впадают (с одной стороны, мы имеем fondant
fondant, а с другой, —
fondu / fondé [Godel 1948: 10]. Омонимы определяются как монемы,
сходные по своему фонологическому составу, но различающиеся по
своему месту в ассоциативных отношениях. Это определение омонимии Годель распространял на синтаксис, называя ее омофонией.
На близкой точке зрения стоял Л. Прието. Придерживаясь определения нулевого знака Соссюром, он считал, что точнее его следовало
бы называть «нулевым означающим» или «знаком с нулевым означающим» [Prieto 1975а]. Прието считал, что к выделению нулевого знака Годелем надо подходить с другой стороны: отсутствие эксплицитно
выраженного суффикса в phlok- проявляется не вследствие нулевого
знака, а потому, что известно: phlok- — именная основа, которую рассматривают с той точки зрения, что отсутствие эксплицитно выраженного суффикса обусловливает наличие нулевого суффикса. Тем самым
мы можем говорить о наличии нулевого знака, о принадлежности
phlok- к категории именных основ и о том, каким образом подобные
основы образуются.
Прието предложил оригинальный подход к проблеме нулевого знака, предложив рассматривать ее в рамках высказывания, поскольку
знак функционирует как таковой, участвуя в композиции высказывания. Высказывание Прието определяет как «знак, который, с одной
стороны, автономен, т. е. не испытывает необходимости для своего
функционирования в качестве знака интегрироваться в более крупный
знак, а с другой стороны, не анализируется на знаки, являющиеся, в
свою очередь, автономными» [Ibid.: 190]. Возможные разложения высказывания на знаки проявляются наиболее очевидным образом, ког-
178 179
да данное высказывание находится в пропорциональном отношении с
другими высказываниями.
Для анализа высказывания на знаки его включают в пропорции, состоящие из высказываний, означающие и означаемые которых различаются. Например, пропорция Mon gant: Des gants: Mon bas: Des bas
позволяет выделить в первом высказывании два знака: означающее /
mɔ/ соотносится с означаемым: обладатель 1-го л., ед. ч., а означаемое
означающего /gã/ имеет только признак ед. ч. Также как и Годель, Прието приходит к выводу, что проблема выделения так называемого нулевого знака фактически совпадает с проблемой знака вообще. Понятие
нулевого знака продолжает использоваться в лингвистической литературе в разных терминологических сочетаниях: нулевое значение, нулевой показатель, нулевая форма, нулевая флексия и др.
§ 3. Учение о синтагме
Линейность расположения элементов в процессе функционирования языка есть фактически его синтагматика. Поэтому характеристика
линейности перекрещивается с характеристикой синтагматического
плана. Обращает на себя внимание то, что изложение учения об отношениях в системе языка Соссюр начинал с синтагматики, хотя, если
следовать логике его положения о психическом характере языкового
знака, следовало бы начинать с ассоциативных отношений. Однако
Соссюр выбрал первый путь, поскольку, как справедливо отмечает
Н. А. Слюсарева, «он является более доступным для анализа» [Слюсарева 1975: 77]. Действительно, речь как реализация языка, носит конкретный характер, доступна для наблюдения и операции по сегментации проводятся над единицами, расположенными в линейной цепи.
Соссюр считал принцип линейности таким же важным, как и первый принцип — произвольность, поскольку «от него зависит весь механизм языка» [Соссюр 1977: 103]. Элементы выстраиваются друг за другом в потоке речи. «Такие отношения, имеющие протяженность», Соссюр называл синтагмами [Там же: 155]. По определению понятие синтагмы охватывает единицы, которые традиционная грамматика разделяет: с одной стороны, сложные, производные, словоизменительные
формы, а с другой, — группы слов. Сам Соссюр приводил примеры тех
и других. Говоря о синтагме, Соссюр имел в виду линейный характер
языкового процесса и наличие разграничений в речевой цепи.
Синтагма относится как к языку, так и к речи. К синтагмам, принадлежащим языку, Соссюр относил устойчивые соединения, которые воспроизводятся целиком в речи. При этом под синтагмой Сос-
Глава IV. Развитие принципа линейности языкового знакаЧасть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра
сюр понимал единицы любой протяженности и любого типа: как простые слова (désireux), сложные слова (hypotrophos), так и предложения
(Que vous dit-il?). Синтагмы являются основным типом предложения.
Любое предложение, по его мнению, является синтагмой. Годель обратил внимание на то, что, объединяя под одним названием разные
образования, Соссюр не учитывал такой немаловажный критерий, как
степень связанности и тип связи между элементами разных синтагм.
Эти отношения в сложном слове или в сложной глагольной форме отличаются от отношений между именем и его определением, подлежащим или дополнением и глаголом и т. д. [Godel 1978: 148].
Значимость члена синтагмы обусловлена его противопоставлением либо предшествующему, либо последующему элементу, либо тому
и другому вместе. Таким образом, процедуры синтагматического анализа состоят, по Соссюру, из приемов членения языковых последовательностей и определения их состава, а также способов установления
влияния одной единицы на другую и/или же их взаимодействия.
В основе синтагматического членения лежит линейный характер знака. Соссюра интересовал преимущественно грамматический аспект
действия принципа линейности.
Этот аспект синтагматических отношений получил преимущественное развитие в концепции синтагмы Ш. Балли и С. Карцевского.
В отличие от Соссюра, определение синтагмы Балли основано на
принципе бинарности: «...всякая синтагма является продуктом грамматического отношения взаимозависимости... между лексическими
знаками, которые принадлежат к двум дополняющим друг друга категориям... всякая синтагма бинарна» [Балли 1955: 116]. Балли подходил
к вопросу синтагмы с позиции языка и речи. С точки зрения речи полная синтагма представляет собой предложение, а частичная — его
часть. Ассоциативно полную синтагму он сводил к предложению, содержащему личный глагол с субъектом — номинативом или его эквивалентом. Тем самым он развивал вербоцентрический подход к предложению: «...в индоевропейских языках всякое грамматическое отношение является глагольным» [Там же: 120]. В отечественном языкознании сходную позицию занимал А. А. Шахматов: «...глагол выражает
представление о действии — состоянии, мыслимом в зависимости от
представления субстанции» [Шахматов 1927]. Такой подход созвучен
точке зрения современной когнитивной лингвистики: «...в акте обозначения глаголом были зафиксированы или объективированы структуры
знания, более сложные по сравнению со структурами знания об объектах или их темпоральных признаках» [Кубрякова 2004: 267].
180 181
Основываясь на том, что Соссюр связывал относительную мотивированность с синтагматическими объединениями, Балли полагал,
что любой знак, мотивированный своим означаемым, является тем самым синтагмой, в том числе и имплицитной [Балли 1955: 144, 145].
Так же, как и в эксплицитных синтагмах, в имплицитных один член
является определяемым, другой определяющим (jument = самка лошади) [Там же: 153]. В отличие от Балли, Ельмслев считал, что jument
соответствует не cheval + femelle, а синтагме cheval femelle, характеризующейся особым отношением между первичным и вторичным членом. Синтагма Ельмслева и синтагма Балли не принадлежат одному и
тому же классу: первичный член одной является вторичным в другой,
а редукция привела бы к различным результатам. Всегда возможно
эксплицировать означаемое слово перифразой или определением, но
они не тождественны самому слову. Годель, очевидно, прав в том, что
понятие имплицитной синтагмы, которое, впрочем, противоречит
соссюровскому определению синтагмы, едва ли может занять место в
грамматическом описании [Godel 1978: 151]. Против синтагматической интерпретации простых слов возражал также А. Мартине. Понятие имплицитной синтагмы Балли, как отмечалось выше, является
продуктивным для семантического описания лексической системы.
Понятие синтагмы и синтагматических отношений занимает важное место в лингвистической теории С. Карцевского. Он исходил из
определения синтагмы Ш. Балли как бинарного сочетания, члены ко-
1
торого соотносятся как определяемое (Т) и определяющее (Т
). Основываясь на этом определении, Карцевский рассматривал производные
и сложные слова как внутренние синтагмы (дом-ик: Т-Т1), считая
внешними синтагмами сочетания, в которых отношения между определяемым и определяющим выражены целыми словами (маленький
[Т1] дом [Т]). Синтагма, по определению Карцевского, получает статус
предикативной, когда отношения между входящими в нее словами
определяются присутствием говорящего лица. Особенностью предикативной синтагмы он считал то, что она выражает законченную
мысль и готова «в любой момент играть роль фразы» [Карцевский
1928а: 106].
Карцевский пошел дальше Балли, определяя подлежащее как
«Т абсолютное»; слово, которое не может служить определяющим
(Т1) ни одному из слов предложения.
Карцевский ввел термин «скрытая синтагма», связанный со сдвигом формальных и семантических значений слов и их переносным
употреблением. Примером формального сдвига может служить суб-
Глава IV. Развитие принципа линейности языкового знакаЧасть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра
стантивация прилагательного («сытый голодного не разумеет»); примером семантического сдвига — смысловые различия слова «стакан»
в предложениях «Дай мне стакан чая» и «Я разбил стакан». С этим
явлением Карцевский связывал лексикализацию — утрату словом или
целым выражением сначала синтагматической, а затем морфологической структуры. Этот процесс может затрагивать как внутреннюю
синтагму («опахало», «отнять», в которых выделение морфем становится затруднительным), так и внешнюю синтагму («шут гороховый»,
«гусь лапчатый», в которых прилагательное нельзя ни отнять, ни заменить другим, поскольку оба слова представляют единый смысл).
Хотя существуют терминологические различия в понимании синтагм С. Карцевским и Л. В. Щербой, их идеи в аспекте, относящемся
к устному высказыванию, очень схожи. Синтагма Щербы соответствует части фразы у Карцевского. Именно как сочетание этих частей
понимал фразу Карцевский. Как и у Щербы, части фразы в понимании Карцевского не соотносятся однозначно ни с какими привычными синтаксическими категориями, как об этом свидетельствуют приводимые им примеры: «Я сказал / что завтра уезжаю»; «Рыбы плавают, а птицы летают»; «С милым / рай и в шалаше»; «С милым рай / и
в шалаше». Т. М. Николаева справедливо отмечает: «Идеи введения в
синтаксис новых единиц и, соответственно, новых отношений и семантики намного опередили свое время» [Николаева 1978: 14].
Учение С. Карцевского о синтагме служит дополнительным аргументом в пользу его принадлежности не к Пражской, а к Женевской
школе, поскольку в первой понятие синтагмы (за исключением ее русского представителя Н. С. Трубецкого) не было методическим принципом. Более того, пражские лингвисты критиковали синтагматику за
стремление сводить взаимоотношения языковых элементов к бинарному отношению «определяющее — определяемое». Задолго до генеративной грамматики Карцевский описывал фразу в виде дерева зависимостей с подлежащим в роли вершины — абсолютного определяемого. Фактически он также предвосхитил теорию актуального
членения, говоря об определении членов фразы, которые не совпадают с выделением членов предложения. Отблески идей В. Гумбольдта
проявляются в предположении Карцевского о том, что изначальной
формой языка является диалог.
Определение синтагмы, данное Соссюром во введении ко 2-му курсу лекций, как «комбинации, которая проявляется в речи», и в 3-м курсе лекций, как «комбинации двух или нескольких одновременно представленных единиц, следующих друг за другом», вызывает ряд вопро-
182 183
сов, основной из которых: является ли эта комбинация — синтагма —
знаком. Р. Годель отмечает, что у Соссюра понятие синтагмы, так же,
как и понятие знака, носит самый общий характер и относится к универсалиям языка [Godel 1969a: 118].
По мнению А. Фрея, нет сомнения, что Соссюр считал синтагму
знаком [Frei 1962: 128]. Так, в конспектах студентов есть следующая
запись: «...только часть знаков в языке являются полностью произвольными. Другие знаки дают основание различать степени произвольности». Далее следуют примеры dix-neuf, poirier и др., которые
свидетельствуют о том, что «знаки такого рода — синтагмы». Если
стать на точку зрения Соссюра, то синтагмы — это относительно мотивированные знаки.
Выше приводилось мнение Балли, который, основываясь на связи
относительной мотивированности с синтагматическими объединениями, полагал, что любой знак, мотивированный своим означаемым,
является тем самым синтагмой, эксплицитной или имплицитной [Балли 1955: 144, 145].
Фрей стремился показать, что синтагма как «комбинация знаков
является сама по себе знаком» [Frei 1962: 129]. При этом он основывался на методе субституций и трансформаций, которые, по его мнению, демонстрируют, что синтагма заменяется монемой, другими
словами, ведет себя грамматически как монема. Во фразе ça m’a coûté
dix-neuf franсs синтагмы a coûté и dix-neuf могут быть заменены монемами ça me coûte и vingt francs.
Другие представители Женевской школы также считали синтагму
знаком. По мнению Э. Сольберже, в конечном счете имеются «только
два вида лингвистических знаков: синтагмы и монемы» [Sollberger
1953: 46].
Понимая по-иному произвольность лингвистического знака,
Э. Бюиссенс возражал против наделения синтагмы качеством знака.
В рецензии на работу Ш. Балли «Общая лингвистика и вопросы французского языка» он писал, что, являясь верным последователем Соссюра, Балли не замечал противоречий в его учении. «Соссюр полагал,
что знак может быть “относительно мотивированным”, например,
если dix и neuf являются произвольными, напротив dix-neuf представляет собой случай относительной мотивации. Очевидно, что комбинация dix-neuf мотивирована по отношению к dix и neuf. Но Соссюр склонялся к тому, что dix-neuf является относительно мотивированным знаком. Истина, однако, в том, что dix-neuf не является знаком. Соссюр смешивает этот случай с тем, что он сам ранее определял
Глава IV. Развитие принципа линейности языкового знакаЧасть I. Развитие положений теории языка Ф. де Соссюра
как синтагму: “...то, что синтагмы являются мотивированными, вовсе
не свидетельствует о том, что имеют место мотивированные знаки,
даже относительно мотивированные”» [Buyssens 1947: 276]. Отрицание Бюиссенсом знакового характера синтагмы Фрей объясняет пониманием им знака как монемы — неразложимого элемента: «...при
рассмотрении знака в понимании Соссюра Бюиссенс подменяет, сам
того не замечая, определение знака Соссюром своим собственным
определением» [Frei 1962: 129].
Еще в лекции 1-го курса, посвященной морфологическому анализу, Соссюр писал по поводу слова roulis, находящемуся в ассоциатив-
ных отношениях с rouler и roulage, что если отбросить корень roul-, не
останется ничего, что составляло бы единство слова, и мы будем
иметь дело с элементом, не имеющим значения. Следовательно, следует писать не roul + is, а roul is: значок «+» означает последователь-
+
х
ность, следование, x означает, что roulis является произведением,
взаимодействием элементов roul- и -is.
Обобщая это замечание Соссюра, Фрей высказал мысль, что синтагма не может адекватно определяться как сумма составляющих, поскольку последние должны быть скреплены синтаксической связью
(производное x) для образования комплексной единицы. Эту синтаксическую связь Фрей обозначил термином катен, означающая сторона которого (синтаксическое средство) — катенат, а означаемая сторона (или синтаксическое отношение) — катене, соответствующее
синтаксической значимости.
Присоединяясь к мнению Фрея, А. Бюрже полагал, что любое высказывание должно интерпретироваться как синтагма. «Монема подобная Halte может фигурировать в плане тактики только как синтагма, например Halte!, где она комбинируется с катеном, в данном случае с интонацией, только благодаря которой слово приобретает нужное значение “остановитесь”» [Burger 1969: 77].
Фрей дает следующее обобщенное определение синтагмы: «То,
что называют “непосредственными составляющими” синтагмы (определяемое и определяющее, ядро и спутник, субъект и предикат и др.)
являются попросту сегментами, и не они образуют синтагму. Базовыми элементами синтагмы являются, с одной стороны, сегментные знаки, а с другой, — катен, который обусловливает ее комбинацию» [Frei
1962: 139].
Если синтагма — это знак в соссюровском смысле, она должна
включать означающее и означаемое. Но это теоретическое следствие
наталкивается на трудности, как только мы стремимся установить,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]