Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:На уроках сценарного мастерства. Том II. Учебное пособие
.pdf
Том 2. На уроках сценарного мастерства
Нагрузив на тележку свой убогий скарб, они понуро плелись по
улице.
Федоренко было нестерпимо это зрелище. Хотелось курить, и страшная тоска разрывала душу. Он вышел из зала, на
ходу достал папиросу, и, готовясь закурить, в фойе столкнулся
сКсенией. В руках у Ксении была открытая бутылка лимонада
истакан. Недалеко на стуле сидела Вуся.
Федоренко понял, что, увидев его, Ксения очень испугалась.
Лицо ее сразу изменилось, побледнело, посерело.
— Не пугайтесь... Это дождь меня загнал сюда. К вам это не
имеет отношения... Но раз так случилось... Я вас случайнее встретил, то мне бы хотелось все-таки сказать вам пару слов.
— Хорошо, — сказала Ксения, — я только лимонада налью дочке.
— Валяйте.
Ксения торопливо подошла к Вусе, налила ей стакан лимонада, поставила рядом, на стул, бутылку и вернулась к Федоренко.
Встала рядом с ним и молча вопросительно смотрела в его лицо.
Федоренко курил. Затягивался и не спешил.
— Не бойтесь… — наконец сказал он. — У вас все должно
быть хорошо. Я сделал все, что мог... Но, разумеется, я не все могу.
Ассегодняшнего дня тем более. Время такое. Я решил резко изменить свою жизнь. Я подал рапорт по причине своего расхождения
с моим начальством. Но это не влияет на мои убеждения. Идее я
предан с головой, и это железно. Но есть люди, которые извращают
идею. Вот с этим я мириться не могу. Своим принципам я больше
изменять не намерен. Этому нас учил Ленин... Я, конечно, больше
не увижу вас... Спасибо, что дождь пошел, если б не дождь, то и не
увиделись бы... во всяком случае, я желаю вам счастья.
— Счастья?.. Мне?.. Да какое может быть у меня счастье?
— Ну, что вы... Вы молодая, красивая... Все еще может быть...
Ну, да ладно. — Федоренко вдруг помрачнел. — Прощайте. Всего
вам. — Он резко повернулся и, не оглядываясь, вышел.
Ксения подошла к Вусе. У нее подкашивались ноги. Она опустилась на стул.
И тут же, весело размахивая скрипкой, появился дядя Шурик.
— Ну вот, дождик прошел. Теперь бы можно было и идти, да
времени до нашего выступления мало.
181
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Я отвезу Вусю и сейчас же обратно. Скрипку брать не буду,
а то еще дождь пойдет.
Карась доел щи и чисто вытер тарелку кусочком хлеба, съел
его и перекрестился. Люка поставила перед ним тарелку с рыбой.
— Давно ли ты из наших мест? — спросил дедушка.
— Давненько. Я теперь, Николай Михайлович, с сумой скитаюсь.
— Что так?
— Да после тридцатого-то года голод у нас разразился.
Ребятешки-то померли мои, старуха тоже. Избу свою заколотил, и
пошел, куда глаза глядят. Семен-то Абрамыч, помнишь, врач наш
земский, звал сторожем при больнице остаться, да сам уехал...
— В Минске он, — сказал дедушка, — пишет мне иногда. Когда
Ирину Сергеевну хоронили, он на похороны приезжал.
— Хороший человек. Побольше бы таких евреев, русским бы
лучше жилось.
— Да, это так. А что, Иван, не тоскуешь ты по крестьянской
работе? Земля тебя не тянет?
Карась тяжело вздохнул.
— Снится мне земля, Николай Михайлович, во сне ее часто
вижу — легкая, пушистая, такая, что в руке ее приятно подержать, понюхать хочется, попробовать на язык. Думаю себе, готова ты, матушка, чтобы семена принять, и добрые даешь всходы.
Итак хорошо. А как проснешься... Мутота одна.
— Но земля-то осталась вся прежняя, можешь вернуться
кней, если тянет, опять за свое дело взяться, и она тебя отблагодарит. Земля-то богатая — чернозем.
— Дак, это как сказать. Это при вас был чернозем. Еще года
три подержался от старого ухода. А теперь глядишь, только закаменелые комки бурой пылью пересыпаны и лебеда лезет, как
будто ее сеяли, а не жито.
— Да... Наши пашни другие были. Помнишь, как у нас пашню
проверяли?
— Да как же... Верхом на коне ваш батюшка поперек борозд
проедет, и, если копыта легко, мягко в землю входят, знает —
добрая пашня. Хлеб будет.
182
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Да... По легкости и мягкости, с которой углубляются копыта
лошади в пашню, можно судить о будущем урожае.
— Эх, Николай Михайлович, забыли это все... Ничейная она
ибесхозная, вот и идет все прахом.
— Да, брат, это страшно. Наша семья владела землей много
лет. Триста шестьдесят лет мы ей владели, и я спокойно пережил,
когда ее взяло государство. Чувство собственности — не самое
лучшее чувство. Но меня огорчает другое. Почему надо было все
развеять прахом? А дом был какой? В нем и больницу, и школу
можно было сделать... А хозяйственные постройки? Скотные сараи? Сколько лет еще могли бы прослужить тому же колхозу...
Зачем было жечь?
— Э... Дак, это давно известно — грабеж огнем прикрывать
надо. Огонь, он все слезы подлижет. Да только не всегда все...
Когда раскулачивать стали, глядь, у Анисимовых со двора сеялку
вашу везут. У Клима Самохина — косилку. У Селивановых — сепаратор. Много чего вашего было в той куче, что у раскулаченных
свезли. Анютка Лысова тогда мне в ноги пала, иди, говорит, Иван
к господам. Найди их в Москве, покайся за наши грехи! Испроси прощения. Христом Богом заклинала. За то, что мы, говорит,
с их гнездом учинили, и наши гнезда Господь громом поразил.
Прости ты их, Николай Михайлович.
Дедушка долго сокрушенно молчал, а потом сказал просто
испокойно:
— Бог простит... А где они теперь, что о них слышно?
— Сгинули они, Николай Михайлович. На север их загнали,
в болота и тундру. Где же черноземному люду там прижиться?
Мало кто выжил... Сыпняк их косил. Чахотка. Дети почти все
впути померли, когда их по этапу гнали. Одежонку-то всю у них
поотнимали. И тулупы, и валенки, все сдать велели. В лаптях
шли, ветром подбитые.
Долго молчали.
— Ты поешь рыбы, Иван. Люка, перемени тарелку. Поставь
чайник. Поухаживай, ты уже большая.
Люка переменила тарелку и вышла из комнаты.
Иван принялся за рыбу.
— Страшно, — сказал дедушка.
183
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Да, уж как страшно-то. Еще когда ваш дом горел и книги
жгли, обгорелые страницы, как галки, летали над парком. Уменя
еще тогда сердце захолонуло... Ну, думаю, то-то еще будет...
Адальше еще хуже. После тридцатого, когда уже всех раскулачили, церковь нашу разорили. Отец Тихон наш с Никитичем, псаломщик хроменький такой, помнишь его?
— Я всех помню, Иван.
— Так вот они на звонницу поднялись и давай звонить.
Думали, кто на подмогу придет. А деревня как вымерла вся… Кто
по этапу на раскулачку ушел, кто боится за свою шкуру. А шабашники, дурачье всякое, кто душу свою пропил уже и совесть
потерял, тот на погром пошел. Отец Тихон звонит, а те к паперти
подкатили телеги, и валили на них церковную утварь, иконы из
стен выламывали. Первый престол из большого предела в сельсовет поставили. Второй престол с правого предела — в правление
колхоза. Когда иконостас ломали, треск стоял, как на большом
пожаре. Иконы обухами топоров выколачивали. Аниска Лисова,
дурочка, накрик анафему кричала. Так комсомольцы ее связали
ирот паклей заткнули. Чуть не окочурилась. Водой потом отливали. У нас дом около околицы стоит.
— Я помню, Иван, твой дом.
— Да, ты же мне тесом помог, когда я с Германской по ранению пришел и строился. Так вот. Я в сенной сарай схоронился,
а все равно этот звон, да треск, да крик в ушах стоит. Помирать
буду — не забуду. Когда после этого недород был, и с голодухи мы
подыхали, тут мне в сердце стукнуло — это мне за то, что в сене
отсиделся, богоотступник, не вышел Христа спасать, отца Тихона
одного оставил.
Недоеденная рыба стояла перед Иваном. Было ему не до еды.
Растравил он себя своими воспоминаниями.
Дедушка молчал. Молчала Люка, прижавшись к дедушкиному
плечу.
— А могилы наши тоже вместе с церковью громили?
— Да, тадысь и за могилы взялись, перетряхнули. Золото,
искали.
— Нашли?
— Не сказывал никто.
184
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Так вот, Иван, не надо травить себе душу, не надо помнить
зла. Надо вернуться к своей земле, и жить на ней, и трудиться.
Без таких, как ты, пахарей, — пропадет твоя земля.
— Дак ведь она пропала, Николай Михайлыч, ничего на ней
больше не будет. Теперь все всходы лебеда глушит. На вашей-то
пашне палка вглубь по локоть входила. А теперь ее в ту землю на
ладонь не вколотишь. При вас земля рыхлой была, ухоженной.
Любили землю, и она вас любила. А кто ее теперь любит? Корежат
ее да терзают... глядеть тошно, вот и родится на ней лебеда да полынь. Нет к той земле обратного хода.
Иван замолчал. Дедушка погладил Люку по голове.
— Напои-ка ты нас чаем, девочка. Люка стала ставить чашки
на стол.
— А рыба есть еще в пруду? — спросил дедушка.
— Да пруда-то нет.
— Как?
— Спустили. Еще в семнадцатом, после пожара. Плотину тогда
кто-то открыл. Вода ушла. Потом всей деревней ту рыбу мешками
собирали. Сколько могли собрали, наелись, свиней кормили, навялили, насолили, и все равно много затухло. Мухота тучами летала,
несмотря, что осень. Хорошо, мороз хватил да снегом засыпал...
Люка сходила за чайником и, не спуская с Ивана внимательных глаз, налила чаю, подвинула к Ивану сахарницу. Иван налил
себе чаю на блюдечко и стал пить вприкуску. Дедушка и Люка
молчали, попивая свой чай.
— Ну, давай, Иван, я тебя здесь в мастерские пристрою, ты же
сын кузнеца, кузнечное дело с детства постиг... Все лучше, чем по
миру ходить.
— Ой, нет, Николай Михайлыч, спаси тебя Христос на добром
слове, но моя судьба — с сумой ходить. Извела меня тоска, душу всю
изглодала. Опустились руки. Ничешеньки я теперь не хочу, да и не
могу ничего. Как я к тебе пришел — так и уйду. И поминай, как звали. Спасибо тебе за приют, за хлеб, за соль, за чай, за доброе слово.
Иван отодвинул от себя допитую чашку, повернул ее кверху
дном и на донышко ее положил обкусанный кусочек сахара.
Встал, перекрестился на образ Николая-Угодника.
— Может, заночуешь? — спросил дедушка.
185
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Да нет, на ночь меня на баржу взять обещали. По Оке
поедем. Теперь весна, слава Богу, нигде не сгинешь, ну, пошел я!..
Счастливо вам оставаться.
Люка с дедушкой проводили Ивана до крыльца и посмотрели,
как пошел он по двору в своей затерханной долгополой шинели,
с непокрытой плешивой головой, неуютный какой-то и потерянный. Дождь опять накрапывал, и было хмарно и душно. Иван
дошел до ворот и остановился, постоял и, резко повернувшись,
пошел обратно к крыльцу. В подворотне стоял дворник с метлой,
в белом фартуке с бляхой.
Вернувшись, Карась бухнулся на колени перед крыльцом, где
еще стояли дедушка с Люкой.
— Николай Михайлыч, прости ты меня окаянного! И петух не
пропел, как я трижды отказался от тебя, как Петр в страшную ночь от
Господа нашего Исуса Христа. Видит Бог, ничего, кроме добра, от тебя
и от семьи вашей я никогда не видел. И спасибо тебе за твое добро!
— Да Бог с тобой!! — сказал дедушка. — Ступай себе или
останься со мной. Как знаешь.
Иван, поднялся с колен.
— Нет уж, пойду. Мне дорога выпала. Господь сказал ученикам
своим: кто имеет мешок, тот возьми его, так же и суму, а у кого
нет, продай одежду и купи меч. Прощай, Николай Михайлыч!
— Прощай, Иван.
Иван повернулся и быстро пошел к воротам. В воротах ему
повстречалась Ксения с Вусей. Иван почтительно пропустил их
пройти, вышел на улицу и растворился среди прохожих.
Дворник все стоял и смотрел на дедушку, на торопившихся
домой Ксению с Вусей.
— Киса, где же твоя скрипка?
— На работе, папочка. Я только Вусю привела и обратно...
Пусть попьют молока, поиграют и спать. Из дома их не выпускай.
— Да как раз дождик зарядил. Возьми зонт.
Дождь барабанит по подоконнику. Девочки лежат в своих
белых кроватках. На столе неубранная посуда. Стоит и чашка
Карася с обкусанным кусочком сахара на донышке. Окна открыты, ветер тихо шевелит занавески.
186
Том 2. На уроках сценарного мастерства
Дедушка сидит в кресле у детских кроватей.
— Расскажи что-нибудь, дедушка, — просит Вуся.
— Расскажи, дедушка, — вторит ей Люка.
— Когда вот так идет дождь и стучит по подоконнику, я вспоминаю, как в детстве мы пели песенку:
«Капля дождевая говорит другим,
Что мы здесь в окошко громко так стучим?
Отвечает капля — здесь бедняк живет,
Мы ему приносим весть, что хлеб растет».
— А хлеб растет, дедушка? — спрашивает Люка.
— Да уж теперь я и не знаю. Спите, девочки. Спите, мои милые,— под дождик как раз хорошо спится.
Дедушка целует девочек, каждую по очереди, и тихо выходит
из комнаты.
Дождь стал потише, но его ритм приобрел замедленное постоянство. По лужам поплыли пузыри. В парке зажглись огни.
Подсвеченный направленным светом Сталин на портрете-клумбе глядел в темноту.
Проходя мимо, Федоренко замедлил шаги, потом остановился. Некоторое время он в упор смотрел на портрет. Потом, как бы
решившись на что-то, беззвучно чертыхнулся, торопливо достал
наган из кармана галифе. Щелкнул предохранителем. Но прежде
чем выстрелить, оглянулся. Кругом не было никого. Дождь разогнал людей, отдыхающих в парке.
В темном весеннем небе, пронизанном дождем, медленно вращалось чертово колесо, и откуда-то издалека неслись звуки вальса. Федоренко вздохнул. Спрятал наган в карман и пошел ккинотеатру «Спорт».
Прошел мимо афиши, мимо служебного входа и направился
кресторану «Буревестник».
Ресторан выглядел безлюдным. Но свет кое-где горел.
Федоренко подошел к сходням, за которыми был вход в ресторан. За стеклом дверей виднелась надпись «Закрыто». Федоренко
решительно забарабанил в стекло двери костяшками пальцев. За
стеклом появилось знакомое лицо официанта Коли.
— Коля, открой, это я! — крикнул Федоренко.
187
Том 2. На уроках сценарного мастерства
Коля приоткрыл дверь и подозрительно вглядывался в лицо
Федоренко, видимо, не узнавал его.
— Не узнал, что ли? Ты же мне сегодня раков варил с укропом.
— А-а-а... — сказал Коля, видимо, вспомнив Федоренко, и нехотя открыл дверь.
— Да у нас уже закрыто.
— А может, раки остались? Можно и холодные.
— Входите, — согласился Коля. Федоренко вошел.
— Пиво-то есть еще?
— Найдется. Садитесь.
В зале было полутемно, горела тусклая лампочка над дверью.
Пол был уже вымыт, и столики без скатертей были завалены стульями. И Коля был без официантской куртки, в одной тельняшке.
Он подвел Федоренко к столику, за которым он сидел днем. Коля
снял со стола стулья.
— Садитесь. Сейчас скатерть принесу.
— Да сойдет.
— Ну, зачем же? Плащ снимите, он у вас промок совсем.
— Да дождь зарядил, — сказал Федоренко, снял плащ и повесил на спинку стула.
— Да, это надолго, — сказал Коля. — Пузыри на лужах.
Сколько раков желаете?
— Десяток и пива.
— Будет сделано.
Коля удалился. Федоренко смотрел в окно. Он видел кинотеатр «Спорт», афишу, служебный вход. Шумел дождь, и тихо-тихо
где-то далеко играли вальс. Коля появился быстро. Постелил на
столик перед Федоренко белую скатерть, поставил поднос с раками, тарелку и кружку пива.
— Только вы не долго, а то повар торопит, и кассир. Домой
спешат.
— Хорошо. Я быстро.
Коля ушел. Федоренко выпрямился. Долгим взглядом вонзился в темноту парка, где виднелся портрет Сталина, вращалось
чертово колесо и где был кинотеатр «Спорт», где за дверью с надписью «Служебный вход» была ОНА, и играла в оркестре, вместе
с другими, вальс Штрауса.
188
Том 2. На уроках сценарного мастерства
Федоренко быстро вынул из кармана наган и, опершись локтями на стол, выстрелил себе в рот. Выстрел опрокинул его назад,
он упал навзничь вместе со стулом. На белой скатерти стояло
блюдо с раками и кружка пива.
За окнами ресторана «Буревестник» тихо плескалась темная
вода Москвы-реки, сверкали огни парка. Вращалось «чертово
колесо», светился кинотеатр «Спорт». Как гигантский призрак,
возвышалась подсвеченная мертвенным светом исполинская
девушка с веслом, и угрожающе смотрел в темноту дождливой
весенней ночи портрет Сталина глазами, высаженными из трав.
А дождь все шел и шел с упорным, въедливым, постоянством.
Дедушка сидит у себя в кабинете. Шторы на окнах плотно закрыты, на столе перед ним горит настольная лампа. Тихо шелестит
занавеска, раздуваемая ветром, и дождевые капли барабанят по
подоконнику. Настольная лампа под кремовым кружевным абажуром выхватывает из полумрака кабинета светлый круг, вкотором четко виден дедушкин профиль, лист бумаги, на котором дедушкина рука с двумя обручальными кольцами на безымянном
пальце. В этот круг входит и бабушкина фотография. На ней—
светлое юное лицо, сияющие глаза, гладкая высокая прическа,
белое платье. Дедушка что-то пишет. Написав несколько строчек,
он кладет ручку... Глубоко задумывается...
...И вдруг замечает, что он не один. Подле него в кресле сидит
ОНА. Она прекрасна, как на портрете, и... даже еще лучше. На
шее, над пушистой лебяжьей оторочкой — пышные завитки волос... Она смотрит на него большими глазами, полными любви
ипечали. На коленях, покрытых складками белого платья, лежат
руки... Тонкие длинные пальцы без колец. Они долго молча смотрят друг на друга, как бы боясь словами испортить знаменательность встречи.
Было по-прежнему тихо. Шелестела занавеска, и дождик стучал по подоконнику.
Первой заговорила она.
— Что ты пишешь, Феденька?
— Да так... пустяки... На твоей могиле расцвели подснежники.
— Знаю.
189
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Знаешь, что дает мне силы жить?
— ?
— Сознание того, что я не могу смириться с твоей кончиной.
Единственное мое утешение в разлуке с тобой — знать, что яне
в силах утешиться никогда. Только так смерть становится не
страшной.
— А умирать не страшно, Феденька.
— Знаешь, чем больше я погружаюсь в наше прошлое, тем живее ощущаю твое присутствие. Есть даже сладость в сознании,
что утешения нет, и от этого воспоминания становятся все более
живыми и дорогими.
— Да, это, наверное, так... У тебя вид усталый...
— Я много работаю. Но чувствую, что мне не верят. Теперь
принято во всех видеть врагов. Так погубят интеллигенцию,
погубят людей, преданных своей стране, — неотделимую часть
русской культуры. Эти люди в большинстве своем всегда руководствовались принципами высшего порядка и не останавливались перед имущественными потерями. Ты же знаешь, что, лишившись своего поместья, мы приняли это как историческую
неизбежность. Мы не изменили своим принципам и свободолюбивым убеждениям. И теперь, как и прежде, я желаю изо всех
сил приносить пользу своим ближним, отношусь без огорчения
к происшедшему, лояльно отношусь к советской власти, люблю
свою Родину и ее историю, и свой народ. Всегда буду радоваться
ее победам и горевать от ее поражений.
— Ты знаешь, у меня есть одно стыдное воспоминание... Когда
детьми нас возили в карете в церковь к обедне, нам в руки давали мелкие деньги и дешевые конфеты в обертках. Проезжая
по деревне, мы кидали это деревенским детям. И они бросались
исобирали их из пыли, из грязи, из снега... Эти брошенные нами
конфеты и мелочь, как ядовитые семена, дали страшные всходы...
Но надо держаться. Надо всегда быть человеком... Я не оставлю
вас никогда.
— Я всегда это знаю. И я всегда люблю тебя. Ты для меня навсегда осталась молодой и прекрасной... Любовь моя...
— И ты для меня. Я не вижу твою седину, твою усталость.
Наша любовь со временем стала еще сильней и прекрасней,
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]