Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:На уроках сценарного мастерства. Том II. Учебное пособие
.pdf
Том 2. На уроках сценарного мастерства
На пальце руки великой княгини — небольшая струйка крови.
Московская улица. День. С серо-свинцового неба летят редкие
сухие снежинки.
По улице, почти всю ее заполнив, идут толпы людей: курсистки, путейцы в форме, рабочие в брезентовых робах, гимназисты и гимназистки, студенты.
Идут и поют:
Вышли мы все из народа —
Дети семьи трудовой…
Над рядами краснеют знамена и полотнище со словами:
«Долой самодержавие!»
Впереди рядов пятится задом и дирижирует поющими человек в кожаной куртке.
Братский союз и свобода —
Вот наш девиз боевой…
Несется песня над улицей.
Бульвар. На нем — по трое в ряду — взвод драгун. Кони нетерпеливо перебирают ногами, жуют удила.
Уже валит густой снег. Красные верха шапок драгун побелели.
Московская улица. Шествие продолжает идти и петь под густо
летящим снегом.
К дирижирующему человеку в кожаной куртке подбегает
мужчина, вынырнувший из переулка, и что-то говорит ему, размахивая рукой.
Пение расстраивается и замирает.
Люди идут молча, только слышен хруст снега под ногами
огромной толпы.
Его внезапно заглушает нарастающий откуда-то гул сотен голосов.
— Ура!
— Уби-и-и-ли!
— Спасайся!
По коридору, образовавшемуся в шарахающейся толпе, стремительно несутся машущие шашками всадники. Хрип лошадей,
271
Том 2. На уроках сценарного мастерства
свист шашек и нагаек, крики ужаса и боли.
Зима. Московский бульвар засыпан снегом. Вдоль бульвара
едет черная карета. Становится темнее от надвигающихся сумерек и густо падающего снега, и потому на карете горят ацетиленовые фонари.
Кучер, здоровый, бородатый мужик, снимает шапку, стряхивает с нее снег и видит, как из-за угла выбегают люди — мальчишки, женщины, мужчины. Они мчатся наперерез карете. Кучер натягивает вожжи. Лошади останавливаются.
Елизавета Федоровна спрашивает:
— Ефим, что это?
Она, одетая в темную шубку, уже стоит рядом с каретой
истревогой вглядывается в лица пробегающих мимо нее людей.
Елизавета Федоровна и Ефим идут по улице, которая совсем
пуста.
Лишь на свежем снегу краснеют полотнище лежащего флага
иследы крови, протянувшиеся к подворотне.
Елизавета Федоровна слышит стон. Она оборачивается.
Возле цоколя здания, на снегу лежит женщина с разбитым черепом, лицо ее залито кровью.
Великая княгиня, срывая с себя белый шелковый шарф, бежит
и наклоняется над ней. К Елизавете подбегает Ефим. На глазах
великой княгини слезы. Она складывает руки женщины крестом
на груди, достает из кармана шубки тоненькую свечку, вставляет
в ее руку. Ефим вынимает из-под полы тулупа спички, несколько
раз чиркает ими, зажигает свечку.
Кабинет великого князя в доме генерал-губернатора Москвы.
Вечер.
В женских руках дрожит лист бумаги с печатным текстом,
освещенным светом настольной лампы.
Надпись: «Прокламация».
Голос Елизаветы читает строчки.
— Московский комитет партии социалистов-революционеров
считает нужным предупредить, что если назначенная на 5 и 6 де-
272
Том 2. На уроках сценарного мастерства
кабря политическая демонстрация будет сопровождаться такой
же зверской расправой, как это было в Москве и Петербурге, то
вся ответственность за зверства падет на головы генерал-губернатора Москвы Сергея Романова и петербургского полицмейстера
Трепова. Комитет не остановится перед тем, чтобы казнить их...
Рука Елизаветы опускает бумагу. Она медленно повторяет:
— Не остановится, чтобы казнить их… Казнить?!
Великий князь Сергей Александрович входит в кабинет
иостанавливается. Елизавета Федоровна в домашнем халате стоит у большого письменного стола. В ее руках — прокламация.
— Серж, прости, — голос женщины дрожит, — мне нужна
была бумага, и я нашла вот это… — она кладет листок на стол.
Великий князь медленно расстегивает пуговицы мундира,
подходит к дивану, садится.
Елизавета приближается к мужу.
— Что же делать, дорогой мой муж, что делать?
Сергей трет ладонью лоб.
— Сказано: «цари как огонь — кто рядом — сгорят…» А чем
я лучше?
Елизавета машет рукой, встает и ходит быстрыми шагами по
комнате. Останавливается.
— Надо им объяснить… Убивать человека — это убивать себя!
Они просто не понимают!
— Что? — Сергей смотрит в недоумении на жену, усмехается.
— Боже, я и не думал, что ты в свои сорок лет все еще так наивна.
Право слово, как дитя.
Замолкает.
Елизавета, обернувшись к мужу, тихо спрашивает:
— Почему наши русские солдаты творят убийства? Я вчера
видела женщину… Она была мертва… Ее зарубили во время демонстрации…
Лицо великого князя наливается кровью. Он не смотрит на жену.
— А что нам делать? — с нарастающим гневом говорит он.—
Им только дай поблажку… Они хотят императора казнить.
Понимаешь, убить! Его — на ком держится великая Россия.
Елизавета тихо спрашивает:
— Почему же?
273
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Как убили моего отца Александра Второго — освободителя
крестьян.
— Почему? Почему? — вновь спрашивает Елизавета.
— От желания воли и власти все будто осатанели! Ты знаешь,
кто террористов снабжает деньгами?
Сергей Александрович встает и в необыкновенном возбуждении ходит по комнате.
— Все со всех сторон вопят — бедные, богатые, помещики,
рабочие, банкиры, либералы, бомбисты, студенты: «Долой самодержавие!»
— Но, Сергей, — говорит Елизавета, — нельзя же и нам жить
ненавистью.
Сергей вздыхает, тяжело ступая, подходит к жене. Он наклоняется, берет ее голову в руки и осторожно целует ее в лоб.
— Эх, Элла…
— Сережа…
Перед Царскими вратами храма стоит Елизавета. Она в белом
платье и в таком же платочке. Старенький священник причащает
ее. Приняв с ложечки от священника Святые Дары, Елизавета хочет
отойти от чаши, но батюшка останавливает ее и подносит основание чаши к ее лицу. Елизавета, зардевшись, неловко целует ее.
Присутствующие подходят к Елизавете, поздравляют ее.
Сергей обнимает жену, они на мгновение приникают друг к другу.
Звучит текст письма Елизаветы на немецком языке:
— Mein lieber Vater! Alles ist am Lazarussamstag vor Palmsontag
sehr leise und ohne besondere Feierlichkeit geschehen. Ich habe das
Glaubensymbol auswendig vorgetragen, danach war es die Salbung,
dann habe ich das Abendmahl empfangen... (Мой дорогой папа! Все
произошло в Лазареву субботу под Вербное воскресение — очень
тихо и без особого торжества. Я прочитала наизусть Символ
Веры, потом было миропомазание, затем я причастилась…)
Немецкий город. Вечер.
Субтитр: Германия. Город Дармштадт.
Продолжает звучать голос Елизаветы:
— Mein Name wurde nicht geändert, in der neuen Religion bleibe
274
Том 2. На уроках сценарного мастерства
ich Jelisaweta. Verzeiht mir, dass ich euch viele schwere Emotionen
gebracht habe. Du wolltest gar nicht, dass ich die Konfession wechselte.
Aber ich fühle mich in meinem neuen Land in dem neuen Glauben so
grenzenlos glücklich... (Мое имя не изменилось — в новой религии
я останусь Елизаветой. Простите меня, что я принесла вам много
тяжелых переживаний. Ты очень не хотел, чтобы я переменила
конфессию. Но я чувствую себя такой безгранично счастливой
вмоей новой стране и в новой вере…)
Украшенный картинами и фарфором кабинет. Вечер.
За большим письменным столом расположился высокого роста пожилой мужчина в богатой домашней одежде. Он сидит,
откинувшись головой на спинку кресла. Рядом с ним стоит девушка лет девятнадцати-двадцати и читает продолжение письма:
— Ich bete immerzu, damit ich eine wahre orthodoxe Gläubige
werde... (…я постоянно молюсь, чтобы оказаться настоящей православной верующей...)
На письменном столе перед мужчиной лежит раскрытый почтовый конверт, на котором видна надпись крупными буквами
на немецком языке: «Германия. Город Дармштадт. Великому герцогу Эрнсту Людвигу».
— …und damit ich in meinem hiesigen Erdglück auch ständig an
das überirdische Leben denke (...и чтобы в моем здешнем земном
счастье я всегда думала и о неземной жизни…)
Глаза отца Елизаветы полны слез, он внезапно говорит:
— Vielmehr Alix, zwang mich zu hart, um von meiner geliebten
Tochter und deine große Schwester hören diese Bekenntnisse.
Ziemlich... (Довольно, Аликс, мне слишком тяжело слышать от
моей любимой дочери и твоей старшей сестры эти ее вынужденные признания. Довольно…)
Аликс опускает письмо на стол и смотрит на отца. Обнимает
его.
Слышен колокольный звон.
Москва. Площадь у храма. Сверкает снег под морозным солнцем.
Звенят радостным звоном колокола на колокольне храма.
Далее на площади — праздничное гуляние: карусели, качели,
шумные торговые ряды.
275
Том 2. На уроках сценарного мастерства
Из переулка на площадь выходят два человека. Один —
вузком черном пальто, на голове — фетровая шляпа. Другой —
вшикарной шубе, в котелке, в руке — трость. Тот, что в пальто,
снимает шапку, крестится на церковные купола. Он восклицает:
— Вот и Рождество пришло! Хорошо… Борис, ведь Христос
родился!
Борис, мужчина в шубе, говорит:
— Ну так что ж, что родился? Брось, Каляев, свои детские замашки.
— Эх ты, — огорчается Каляев. — Радости в тебе нет, Савинков.
Жизнь ты не приемлешь.
Борис Савинков поворачивает к Каляеву скучное лицо.
— А ты приемлешь?
Каляев надевает шляпу.
— Я? Я — дело другое. Я…
Он внезапно останавливается.
— Кто это?!
На паперти храма стоит Елизавета Федоровна. В меховой
шубке и в платке из пуха, ослепленная светом, она солнечно красива. Рядом с ней стоят дети — девочка тринадцати лет и мальчик
двенадцати.
Каляев говорит в восхищении:
— Чудо как хороша!
Савинков, окинув оценивающим взглядом женщину, произносит:
— Да, красивая дама.
В этот момент к паперти храма подкатывает карета: вороные
кони, белые поводья, желтые спицы колес.
— Фью-ю, — свистит Савинков, — ведь это же жена великого
князя Сергея — Елизавета.
Каляев замирает, опустив голову.
— Что?! Не может быть…
Елизавета Федоровна, сделав знак кучеру Ефиму подождать,
направляется с детьми в торговые ряды.
— А дети? — спрашивает Каляев.
— Это дети князя Павла, беспутного брата Сергея. Первая
жена его умерла. А сирот своих он подкинул братцу на воспитание. Хороша семейка…
276
Том 2. На уроках сценарного мастерства
Савинков поворачивается и идет от храма. Каляев следует за ним.
Савинков продолжает:
— Ну, хватит, Иван, об этом. Давай о серьезном. Дело осложнилось.
Великий князь теперь уже не генерал-губернатор, а командующий Московским военным округом. Поэтому он переехал из
дома на Тверской в Николаевский дворец в Кремле. Тем не менее
завтра…
Они смешиваются с толпой…
Комнаты великого князя Сергея Александровича в Николаевском дворце в Кремле.
Перед зеркалом сидит Елизавета Федоровна в нарядном платье. Парикмахер трудится над ее прической.
Субтитр: 2 февраля 1905 года. Среда.
Парикмахер говорит:
— Чуть-чуть терпения, Ваше Высочество, и мы закончим.
В комнату входит Сергей Александрович. Смотрит на лицо
жены в зеркале. Достает из кармана мундира часы. Хлопает их
крышкой.
— Думаю, нам совсем не обязательно спешить к началу представления.
— Но я уже почти совсем готова, — говорит Елизавета, —
правда, еще не знаю, как дети…
Сергей качает головой.
— Ты все-таки хочешь взять их в Большой?
Елизавета оборачивается к мужу.
— Но Мари и Дмитрий… Они так просили. Ведь там сегодня
Шаляпин!
Красная площадь. Поздний вечер.
Савинков и Каляев идут вдоль Гостиного двора. Оба несут, не
таясь, цилиндрические предметы, завернутые в цветастые платки.
На Спасской башне бьют часы: один, два, три…
Каляев обнимает Савинкова и идет вниз — к Иверским воротам. Он несет бомбу в левой руке между плечом и локтем. Видно,
как тяжело ему ее нести.
277
Том 2. На уроках сценарного мастерства
Продолжают бить часы: …четыре, пять, шесть…
Савинков направляется к проезду Александровского сада.
Воскресенская площадь. Ночь.
Каляев стоит в тени крыльца здания городской думы, переминаясь с ноги на ногу.
Площадь темна и пустынна. Вдали видны сверкающие огни
Большого театра.
Каляев резко оборачивается. В морозной тишине слышен цокот подкованных копыт. Каляев срывает с металлического цилиндра платок, отбрасывает его в сторону.
Черная карета с белыми яркими огнями фонарей спускается
кВоскресенской площади и сворачивает на нее.
Каляев перекладывает бомбу в правую руку.
Он видит приближающуюся к зданию городской думы карету,
кучера в белой лохматой шапке, белые вожжи в его руках. Карета
ускоряет ход.
Каляев сбегает с крыльца думы и бросается бежать к карете.
Он поднимает руку с тяжелым цилиндром.
За окном кареты — лица, различимые в свете ярких каретных фонарей: великий князь Сергей, великая княгиня Елизавета
идети — Мари и Дмитрий.
Каляев замирает на месте и опускает бомбу.
Карета мчится по направлению к Большому театру.
Аллея Александровского сада. Ночь.
На одной из скамей в Александровском саду сидит Савинков.
Снимает перчатки, достает из внутреннего кармана шубы часы,
смотрит на них. Прячет.
К нему подходит Каляев. В руке его завернутая бомба.
Борис спрашивает:
— Что?
Каляев вздыхает.
— В карете оказались жена Сергея и дети Павла.
Савинков молчит, разглядывая Каляева в упор. Тот опускает
глаза.
— Думаю, я поступил правильно. Разве можно убивать детей?
Взгляд у Савинкова ледяной.
278
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Вот ты о чем? Дети?
Зал трактира. Ночь.
Трактир в столь поздний час морозного вечера почти пуст.
Половые убирают и чистят столы, подметают помещение.
Каляев и Савинков сидят за столиком в дальнем углу трактира. Перед ними — графин с водкой, рюмки, закуска. У Ивана
— лицо в красных пятнах: от волнения и от выпитого.Они долго
инапряженно молчат. Наконец, Каляев нарушает молчание:
— Я боюсь, Борис, что я совершил преступление против организации. Но товарищи ведь не осудят меня?
Савинков курит, начинает говорить:
— О «кровавом воскресенье» в Петербурге забыл? Там тоже
дети были!
Каляев недоумевает:
— Разве?
Но Савинков продолжает:
— Теракт должен быть совершен на этой неделе. Великий
князь четвертого или пятого обязательно выедет из дворца. Мы
должны его встретить в Кремле…
Кабинет великого князя в Николаевском дворце в Кремле.
Утро.
Сергей Александрович сидит за столом и просматривает почту.
Субтитр: 4 февраля 1905 года. Пятница. Два часа пополудни.
Одно из писем останавливает внимание Сергея. Он быстро
пробегает его глазами. Затем вновь уже внимательно читает его.
Встает, бросает письмо на стол. Ходит взад-вперед по кабинету.
Подходит к столу, звонит в колокольчик.
Входит адъютант — молодой лощеный, весь увешанный
аксельбантами.
— Ваше высочество?
Великий князь берет в руки письмо с конвертом.
— Кем доставлено это письмо?
Адъютант пожимает плечами.
— Оно пришло с общей почтой.
Сергей Александрович багровеет лицом.
279
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— С общей почтой?
Он трясет конвертом перед лицом адъютанта.
— Но на конверте нет ни марок, ни адреса. Карету к подъезду!
Адъютант вытягивается.
— Слушаюсь, Ваше высочество!
Адъютант выходит, столкнувшись в дверях с Елизаветой.
Вид у нее усталый, под глазами — темные круги. Она смотрит
на мужа, спрашивает в дверях:
— Серж, опять? Опять угрозы?
Сергей не глядит на жену. Он спрашивает словно у самого себя:
— Что хотят от меня эти негодяи? Они травят меня, как дикого зверя?!
Оборачивается к жене. Та хочет взять письмо со стола.
— Не трогай! Не надо тебе это читать… Успокойся, со мной
ничего не случится.
Елизавета быстро подходит к мужу.
— Ты сейчас едешь? Я поеду с тобой!
Сергей отрицательно качает головой.
— Еще чего! Даже не думай.
Елизавета говорит умоляюще:
— Серж, прошу тебя! Если они будут видеть нас вместе, у них
не поднимется рука.
Сергей Александрович идет к столу, прячет письмо в ящик,
закрывает его на ключ.
— Под Плевной в Болгарии я не прятался за спинами женщин
от турецких пуль и снарядов. А здесь в Москве мне, георгиевскому кавалеру, прятаться от последней сволочи за спиной жены? Ты
подумай, о чем ты говоришь?
У Елизаветы опускаются плечи.
— Я так боюсь за тебя. Возьми охрану!
Сергей подходит к жене, обнимает и нежно целует ее.
— На все, Элла, воля Господня. Молись о нас.
Красная площадь. День.
Оттепель, и на мостовой, среди рыхлого и почерневшего снега,
лужи. Слышно карканье вороньей стаи.
Савинков и Каляев, выйдя с Ильинки, пересекают Красную
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]