Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:На уроках сценарного мастерства. Том II. Учебное пособие
.pdf
Том 2. На уроках сценарного мастерства
и здоровы». Это бедные люди считают, что в деньгах счастье,
амы-то давно поняли, что это не так. Самое главное, чтобы вы
этими средствами умело распорядились. А то ведь награбленное
впрок не идет.
Федоренко вскочил:
— Мы ничего ни у кого не грабили. Народ взял то, что принадлежало ему по праву. Это вы и такие, как вы, его грабили веками...
— Я ничего ни у кого не грабила. Когда произошла революция,
я еще училась в гимназии. А мои родители трудились всегда не
покладая рук, от зари до зари...
Федоренко нервно закурил, спичка сломалась. Он жадно затянулся. Вид у него был усталый, лицо было серым, каким-то озабоченным и несчастным. Они молчали.
Вдруг дверь без стука отворилась. Вошел человек во френче
и галифе, в сияющих сапогах. Он подошел к столу Федоренко
и, что-то прошептав ему на ухо, положил перед ним на стол
какую-то бумагу. Федоренко стал читать ее, а человек уставился на Ксению. Лицо его было молодым и красивым, но производило страшное впечатление — у него не было взгляда, хоть он и
смотрел... Но впечатление было такое, как будто глаза закрыты
нашлепками без блеска, без цвета и выражения.
Федоренко прочел бумагу и положил ее на стол.
— Я что, должен это подписать?
— Желательно, — сказал вошедший.
— Я не подпишу.
Вошедший пожал плечами:
— Воля ваша.
Он взял бумагу.
— Я могу идти?
— Можете. Как видите, я занят.
— Прошу прощенья.
Он удалился.
Федоренко тяжело молчал. Курил. Потом, загасив папиросу,
посмотрел на Ксению:
— Дайте ваш пропуск, я подпишу.
— Повестку?
— Это пропуск на выход. Вы свободны.
161
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Как?
— Так. Идите домой, к детям и отцу. И забудьте наш разговор.
Считайте, что я вам ничего не предлагал. Так где же пропуск?
Ксения положила на стол мятую бумажку.
Федоренко подписал ее:
— Ну, идите... До свиданья... И вспоминайте иногда Георгия
Васильевича... Это я Георгий Васильевич...
Пораженная, не смея поверить его словам, Ксения взяла со
стола пропуск и двинулась к двери.
— А вещи что… забыли? — сказал Федоренко и улыбнулся хорошей, доброй, радостной улыбкой.
— Спасибо, — сказала Ксения, поспешно взяв чемодан с валенками и тужурку, — большое вам спасибо.
— Да не за что... — сказал Федоренко тихо. — Счастливо вам.
— И вам счастливо, — сказала Ксения и ушла.
Улица шумела и звенела по-весеннему. Солнце сверкало и припекало. Листьев еще не было. Тротуары уже высохли, но кое-где
поблескивали лужи и дотаивали серые обмылки льда. Цокали
копыта. Тогда еще в Москве встречались ломовики и редкие уже
извозчичьи пролетки.
Ксения, ликуя, почти неслась по улице, иногда подпрыгивая
совсем по-девчоночьи. Но вот она свернула в тихий переулок
изамедлила шаги. Перед ней была церковь. Перед папертью сидели и стояли нищие. Их было много. Были среди них и крестьяне в драных полушубках и лаптях. Шли и городские, немощные
старцы в «благородных» обносках. Много было тут стариков
истарух, но попадались и молодые женские заплаканные и несчастные лица. Были и дети. Совсем малые и побольше. Дверь
вцерковь была отворена, еще шла служба. Кончалась обедня.
Ксения перекрестилась и вошла в церковь. Она подошла
к свечному ящику, поставила возле него чемодан с валенками
иположила на него тужурку. Она купила несколько свечей.
Отец Петр вышел на амвон. Запели «Верую». Ксения подошла
к кануну и поставила первую свечку.
Отец Петр скользнул по ней глазами и слегка кивнул, приглашая петь вместе со всеми. Прихожане с чувством пели:
162
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— «Верую... Во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу
и земли, видимым же всем и невидимым...»
Ксения примкнула к поющим и чистым звонким голосом
запела...
— «... И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия,
Единородного, Иже от Отца рожденного прежде всех век...»
Прихожане пели слова молитвы проникновенно, вкладывая
вних всю душу. Пели, кто как умел, не заботясь о том, хорошо
или нет его пение.
Солнечные лучи косо прорезали тихий мрак церкви, где мерцали лампады и трепетали огоньки свечей. В ярких лучах солнца
извивался голубоватый дымок ладана и сверкали пылинки.
В церкви было много знакомых Ксении лиц. Вон идет с тарелкой, тихо пробираясь вдоль стенки, маленькая старушка с яркими
бирюзовыми сережками. С ее внучкой дружат девочки Ксении.
Вон в углу у окон старушка учительница — Ольга Александровна,
в поношенном драповом пальто. Вон, поближе к алтарю, стоит
Соня Козлова со своими маленькими детьми, ожидая причастия.
Тут, в этой церкви, Ксению всегда охватывал душевный покой
ирадость. Тут ей было хорошо. Тут она часто бывала с родителями
с самого раннего своего детства. Тут крестили ее детей и ее саму.
Тут отпевали ее мать. Когда допели последние слова молитвы:
— «Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь.
Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века... Аминь...»
...Ксения вспомнила о свечах, плавившихся в ее руке. Она
поставила одну свечку у большого образа Богородицы. Вторую
свечку она поставила у Распятия. Третью — у образа Николая
Чудотворца и тихо пошла к дверям, но, вспомнив о своем чемодане, стоявшем у свечного ящика, она вернулась, и, взяв чемодан,
перекинув тужурку через руку, пошла к выходу.
На паперти к ней потянулись руки просящих и раздались разноголосые просьбы:
— Подайте, Христа ради...
— Милая, подай слепенькому...
— Голубушка, подай Христа ради, на пропитание деточкам...
163
Том 2. На уроках сценарного мастерства
Ксения подавала всем, не глядя, но последние слова заставили
ее поднять глаза. Перед ней стояла молодая оборванка, прижимая
к себе крохотного младенца, завернутого в тряпье. Рядом с ней
стояла кудрявая девочка с ясными голубыми глазами. Ксения
остолбенела, потом, как бы спохватившись, протянула ей тужурку:
— Возьми, милая, пригодится.
— Спаси тебя Христос! — сказала женщина, поспешно одной
рукой, подхватив тужурку. Девочка смотрела на нее не мигая,
молча.
Тут Ксения как бы спохватилась:
— А у меня еще валенки есть, пригодятся?
— А как же милая, нам все благо.
Ксения отстегнула ремешок, отдала нищей валенки и поспешно вышла из церкви.
— Золотая… Век тебя не забуду… Всю жизнь за тебя буду молиться... — неслось ей вслед.
Ксения торопливо подходит к старому особняку с колоннами,
с облупившейся штукатуркой. Взбегает на крыльцо. Отворяет
дверь своим ключом. Бежит по темному коридору и, рванув на
себя фигурную латунную ручку, поблескивающую в темноте,
входит в комнату. Там, свернувшись в белых кроватях, спят ее
дочери. На звук открывшейся двери, как по команде, поднялись
сподушек их встрепанные головы.
— Как?! Вы еще спите?
— Мы вставали... Но тебя не было… и мы опять легли, —
оправдывалась старшая. Младшая молчала.
— Лентяйки! А если бы я вообще не пришла? Быстро вставать!— она подошла к овальному столу, покрытому зеленой бухарской скатертью, сняла с нее разбросанные в беспорядке детские рисунки и цветные карандаши, встряхнула скатерть, аккуратно сложила ее, положила на спинку кресла, и в изнеможении
опустилась на первый попавшийся стул. Комната эта, с тремя окнами, выходившими в сад, была бы просторней, если бы не была
так заставлена разномастной старинной мебелью. Тут было все,
чтобы обставить квартиру. Один угол, отгороженный шкафом,
был спальней, другой — гостиной и столовой, там стоял оваль-
164
Том 2. На уроках сценарного мастерства
ный стол на одной ножке, с которого Ксения сняла зеленую скатерть, открыв голубую клеенку, на которой завтракала, обедала и
ужинала семья. Тут же стоял небольшой рояль, на котором лежала скрипка в футляре.
Неслышно, в мягких туфлях, вошел отец Ксении, ослепительно седой красивый старик в халате и ермолке.
— Это ты, Киса?
— Да, папочка, это я...
— Где ты была, душа моя?
— Я?.. В церкви.
— Да... Сегодня день рождения мамы... Ты помнишь, умница.
— Да, папочка... Погода как на заказ. Совсем весна. У нас под
окнами расцвели подснежники. Ты видел?
— Правда?
Отец подошел к окну. Через окно, выходящее в сад, с пыльной
ватой, проложенной между двойными рамами, виден сад. У самой
стены дома, под окном, пробиваясь сквозь бурые прошлогодние
листья и сивые космы травы, возле грязной массы не стаявшего
снега, сверкают синие звездочки подснежников, покачиваясь на
ослепительно зеленых стеблях. Рядом с ними, протыкая прошлогодние листья, пробиваются зеленые столбики нарциссов, красноватые пионы, свернутые в мохнатые трубочки, листья водосборов. Видно, что здесь был когда-то прекрасный многолетний
цветник. Мы видим через запыленное окно из сада, как радостно
смотрят на распустившиеся подснежники дедушка, две его внучки, Люка и Вуся, и их мать Ксения...
И вот все они сидят за овальным столом, снятая с него зеленая скатерть, аккуратно сложенная, лежит на спинке кресла. На
столе голубая клеенка, на серебряном подносе медный кофейник,
фаянсовые чашки, молочник, хлебница с золотистой халой, обсыпанной маком. Ксения разливает по чашкам кофе. Дома она,
вбелой батистовой блузке, выглядит совсем молодой.
Она пьет кофе быстрыми глотками, глаза ее возбуждены...
Отец не спускает с нее встревоженного взгляда:
— Я все-таки не понимаю, Киса, как ты могла пойти туда, не
сказав мне ни слова... Нельзя от близких скрывать такое...
165
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Ах, папочка, знал бы ты или не знал — что бы это изменило? Зато сколько лишних волнений.
Отец сокрушенно покачал головой:
— Никак не могу с тобой согласиться...
Для того чтобы прекратить этот спор, Ксения взглядом призывает его посмотреть на Люку. У Люки на коленях книга, и она
сувлечением читает. Не отрываясь от чтения, она, как сомнамбула,
шарит рукой по тарелке, нащупав бутерброд, берет его и, откусив
от него, кладет обратно на тарелку, продолжает читать... Дедушка
берет Люкин бутерброд и кладет рядом со своей чашкой.
— Люка, оставь книгу, — говорит Ксения, — поешь сначала,
апотом читай...
Люка задвигает колени с книгой под стол, отпивает глоток
кофе и тянется за хлебом. Но на тарелке пусто. Люка с удивлением смотрит на мать, на деда и на сестру... Они мирно завтракают.
— Мамочка, намажь мне, пожалуйста, еще хлеба, — просит
Люка.
Ксения, улыбаясь, быстро намазывает маслом ломтик халы
икладет на тарелку рядом с Люкиным прибором.
Люка откусывает от бутерброда, кладет его на тарелку, отхлебывает кофе и... погружается в чтение... Дедушка берет и этот бутерброд и прячет за своим прибором. Вуся ехидно улыбается.
— Не сердись на меня, папочка, — ласково глядя на отца, говорит Ксения. — Слава Богу, все обошлось. И надо благодарить за
это Георгия Васильевича...
— Кого?
— Следователя, который все-таки оказался человеком.
— В наше время полагалось Бога благодарить...
— Да, конечно, я Его и благодарила... Но я тебе процитировала слова этого следователя: «Идите и благодарите Георгия
Васильевича. Это я Георгий Васильевич».
Люка подняла на нее отсутствующие глаза. Потом, как бы спохватившись, потянулась за хлебом. Хлеба на тарелке опять не было.
— Мамочка, дай мне, пожалуйста, еще хлеба.
— Что, уже съела?
Вуся, ехидно усмехнувшись, переглянулась с дедушкой. Люка,
получив новый бутерброд, снова откусила от него и опять опу-
166
Том 2. На уроках сценарного мастерства
стила глаза в книгу. Дедушка проворно положил на ее тарелку
еще два откусанных бутерброда.
— Ну, что же... Поблагодарим Георгия Васильевича. «Когда детей, когда невинных жён низвергнутый не защитит закон... »
Люка оторвала взгляд от книги, посмотрела на деда, хотела
взять бутерброд... И, к своему удивлению, обнаружила на тарелке
все три, откусанных по одному разу.
Вуся громко захохотала. Люка вспыхнула и выскочила из-за
стола, уронив книгу, которую она читала, — это были «Три мушкетера».
— Вот и не буду вообще есть! — задыхаясь от обиды, крикнула
она и, заплакав, подошла к окну.
— Ну ладно, будет тебе, — сказала Ксения, — иди, позавтракай спокойно и читай себе, сколько хочешь.
— И читать не буду.
— И не читай!
Наступила пауза. Дедушка озабоченно допивал свой кофе.
Капельки кофе с молоком и крошки хлеба дрожали в его бороде.
Ксения, улыбаясь отцу, подала ему салфетку:
— Да... Если бы не Георгий Васильевич, могла бы я сидеть не за
этим столом, а в другом месте...
— Ой! — увидев что-то в окне, вскричала Люка. — Подснежники
рвут!
Ксения, дедушка и Вуся бросились к окну. Действительно,
впалисаднике было полно детей. Они рвали подснежники и топтали ростки нарциссов и пионов.
Ксения и дедушка стали барабанить в стекло, а обе девочки
раздетые, в одних байковых платьях, опрометью бросились в сад.
В саду, на скамейке двух лип, против окон, сидят две домработницы и увлеченно болтают, не обращая внимания на детей.
Рядом с ними лежат брошенные формочки и совочки, опрокинутый четырехколесный велосипед.
Кинувшись в кучу детей, Люка и Вуся чинят расправу. Люка
подлетает к мальчику, который на голову выше ее, вырывает одной рукой у него лист ириса, другой залепляет звонкую пощечину.
Вуся бьет по рукам девочки, подснежники вываливаются
ирассыпаются. Девочка ревет во весь голос.
167
Том 2. На уроках сценарного мастерства
Высокий мальчишка, получивший пощечину, оторопело смотрит на Люку. Люка, удивленная его непротивлением, кричит ему
в лицо:
— Зачем рвешь цветы?
— Какие цветы, это лук.
— Дурак ты, это ирис.
— Какой еще ирис?
— Такой ирис.
А в это же время Вуся лупит мальчишку, зажавшего в руках
вырванные с луковицами подснежники. Мальчишка вопит. Тут,
наконец, встрепенулись няньки.
— Паразитка, ты что его бьешь? — закричала одна из них.
— А что он цветы рвет? — дерзко ответила Вуся. Нянька, девушка из деревни, дернув за руку, вытащила мальчишку из цветника и подшлепнула его:
— Иди, жид паршивый, на велосипеде катайся.
Тут появился дедушка. Он шел торопливо, опираясь на массивную трость. На нем были синие очки, вид у него был значительный.
— Как же вам не стыдно! — сказал он вежливо и тихо, обращаясь ко всем. — Зачем уничтожать цветы?
Мальчик, получивший пощечину от Люки, выступил вперед:
— А они уже не ваши.
— Значит, они ваши. Тем более вы о них заботиться должны.
Это цветы многолетние, если за ними ухаживать, они будут расти
и расти. Люка, Вуся, пошли, вам заниматься пора.
Он взял девочек за руки, и они безропотно пошли за ним.
Тут вперед выступила домработница:
— Ишь, бары... Чужеспинники... Нашли дураков на них работать!.. Домовладельцы проклятые. Пусть все засохнет к чертовой матери… — митинговала она, не замечая того, что чумазый
оборванец по кличке Курдюк крался за ее питомцем, катившим
на трехколесном велосипеде. Он ловко подсек его, и мальчишка
шлепнулся в лужу и заревел.
— Чего орешь, жид паршивый? — спохватилась нянька и кинулась поднимать мальчишку.
— Ишь, выдрызгался весь, что я теперь с тобой делать буду?
168
Том 2. На уроках сценарного мастерства
Мальчишка безутешно рыдал.
А дедушка с Люкой и Вусей уходили прочь, не оглядываясь на
вопли, раздававшиеся за ними в саду. Из всего особняка, который принадлежал их семье, им оставили всего две комнаты. Та, в
которой жила Ксения с дочками, и дедушкин кабинет, просторная комната с камином, заставленная шкафами с книгами, увешанная пыльными картинами и портретами в массивных рамах.
Дедушка сидел за письменным столом. Перед ним лежала
газета. Против него, в простенке между окнами, висел портрет
молодой девушки в белом платье. Он с грустью смотрел на лицо
этой женщины. Оно было очень похоже на лицо Ксении, но по
портрету было видно, что молодость этой женщины проходила в
дру гое время. Волосы ее были причесаны по моде прошлых лет.
На ней и платье было из прошлых времен, отороченное легким
ле бяжьим пухом... Вот только глаза... Глаза были те же...
В соседней комнате на рояле в четыре руки играли
«Музыкальный момент» Шуберта. Ксения вошла в кабинет отца
бесшумно и, встав за его спиной, положила руки на его плечи,
поцеловала его в затылок. Он нежно прикоснулся к ее руке, лежавшей на его плече.
— Как хорошо они играют, — сказал он.
— Да… Когда захотят. К сожалению, это редко с ними случается.
— Важно, чтобы они занимались. Музыка — это чистое дело,
может быть, единственное, чем еще можно заниматься...
— Ты чем-то расстроен? В клинике что-нибудь?
— Нет, пока в газетах... Потом будет и в клинике.
— Что такое?
— Мерзкое обвинение Чернова и Либермана. Их обвиняют
втом, что они якобы пытались отравить своих высокопоставленных пациентов. Имеются в виду члены правительства.
— Но это же чудовищная ложь! Мы же с тобой знаем их...
— Да. Эти люди — воплощенная нравственность медицины
всамом высоком смысле этого слова.
— И что же теперь будет?
— Что будет? Им вынесут самый строгий приговор. Это ясно
из этой статьи. Почитай.
169
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Не могу.
— Я тебя понимаю. И я это сделал с трудом.
— Но тебя это не может коснуться?
— Теперь все может быть... Самое ужасное, что если можно оклеветать невинных, то можно и оправдать преступников.
Это две стороны одной медали. Сейчас поднимается муть, и на
поверхность всплывает всякая мразь. Они, бия себя в грудь,
прикрываясь высокими словами, истребляют все остатки нравственности, которые еще живут в людях... Мне ужасно, Киса. Я
должен идти в клинику, меня ждут мои ученики, ждут больные...
Назначен консилиум...
— Не ходи, папочка, скажись больным.
— Да, душа моя, я это уже сделал. Малодушно сослался на сердцебиение. Как-нибудь без меня обойдутся. Тем более теперь принято считать, что незаменимых нет. Я хочу сходить на кладбище...
Ксения берет его за руку и некоторое время держит за запястье, прислушиваясь к пульсу.
— Может, лучше тебе полежать? У тебя, и правда, пульс учащенный.
— Нет, дорогая моя, я пока еще врач, и я знаю — мне лучше
пойти на кладбище, единственное, что может меня успокоить.
— Ну, тогда возьми с собой Люку. А Вусю я возьму с собой.
— Пожалуй. Вуся не будет тебе мешать?
— Надеюсь, что ей будет даже интересно, у нас короткая программа...
День был ослепительно ярким, солнце сильно припекало. Ликующе чирикали воробьи. Наступило их время. Ксения
сВусей шли по улице. В одной руке Ксении была скрипка, в другой — Вусина рука. Мимо них проехал мальчик в испанской шапке на двухколесном велосипеде. Вуся дернула мать за руку:
— Мама, давай теперь я понесу скрипку. Пусть думают, что
яскрипачка, а ты моя мама.
— Да?.. Но ведь это не так?
— Ну и что же… Я хочу нести твою скрипку.
— Ну, хорошо, только неси осторожно. Скрипка эта — наш
хлеб.
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]