Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:На уроках сценарного мастерства. Том II. Учебное пособие
.pdf
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— А масло?
— И масло.
Вот они подходят к парку Горького.
У входа большой портрет Сталина, составленный из высаженных растений. Клумба-портрет.
Вуся останавливается и, открыв рот от удивления, смотрит на
это чудо. Внизу у портрета возятся еще две женщины в косынках и синих спецовках. Выбирая из ящика с рассадой разноцветные травки, они высаживают из них воротник кителя, пуговицы
иплечи.
— Вуся, мы опаздываем... — говорит Ксения. Вуся идет за матерью, не спуская глаз с портрета-клумбы.
— Мама, это они его из травы высаживают?
— Да... Да, из травы, — отвечает Ксения.
— А для чего?
— Для красоты.
— А разве это красиво?
— Слушай, тихо ты! Вопросы будешь задавать дома, дай мне
скрипку. Вон уже кинотеатр.
Ксения взяла из рук Вуси скрипку и прибавила шагу. Вусе пришлось перейти почти на бег, чтобы не отстать от матери.
— К... ки... кино... С... Спорт. Кино спорт? Да? Да, мама? —
подскакивая на бегу, спрашивала Вуся. — Нам туда?
— Да. Нам туда.
На кинотеатре «Спорт» висела большая афиша «Петер».
К ним навстречу от кинотеатра шел веселый и долговязый
дядя Шурик.
— А я уже волновался, что вы опоздаете, — сказал он вместо
приветствия, выхватив одной рукой скрипку у Ксении, а другой
пожимая на ходу Вусину руку.
— Здравствуйте, барышня, а что же вы сестру не взяли?
— Она с дедушкой на кладбище поехала, — хмуро, глядя на
дядю Шурика, ответила Вуся.
Кладбище. Старые клены начинают зацветать. Тихо, только
щебечут птицы. Тепло и ярко светит солнце. Дедушка и Люка
идут по кладбищенской аллее. Они проходят мимо заколоченной
171
Том 2. На уроках сценарного мастерства
часовни. Старинные надгробья. Мраморный ангел склонился над
могильной плитой. Вот они сворачивают влево.
— Запомни это место, — говорит дедушка. — Свернув с кленовой аллеи, пройдешь двадцать шагов. И вон видишь, — за
большой липой — клен рогаткой. Видишь?
— Да.
— Вон там клен рогаткой. Там и бабушкина могила.
Вот они подходят к могиле, за скромной оградой — белый
крест. У могилы скамейка. Дедушка опускается на нее. Он устал,
тяжело дышит. У него в руках кошелка. Люка склоняется над могилой, снимает с нее прошлогодние листья.
— Дедушка! — кричит она радостно. — Смотри, подснежники!..
Дедушка вскакивает, наклоняется над могилой.
— Правда... Расцвели подснежники...
Фойе кинотеатра. Ожидающий сеанса народ толпится у буфетной стойки, где продают газировку и пончики. На эстраде оркестр играет вальс Штрауса.
Вуся сидит на стуле среди публики. В руках у нее стакан с газировкой. Она отпивает от него маленькими глотками, смакуя
инаслаждаясь. Смотрит на эстраду. Там, откуда несется музыка,
сидит ее мать, Ксения, и среди смычков легко взлетает и опускается ее смычок. Она видит руку матери, тонкими гибкими
пальцами сжимающую смычок. Она видит и ее скрипку, прижатую к плечу подбородком, она видит быстрые пальцы другой
ее руки, сжимающие гриф, изящно танцующие по струнам. Она
видит и лицо матери в профиль, она слегка улыбается, радуясь
музыке и отдаваясь ей. Но вот прозвучали последние такты вальса. Дирижер повернулся к публике и поклонился. Это долговязый
дядя Шурик. Публика аплодирует снисходительно и вяло. Но как
бы не замечая этого, дирижер делает знак оркестру. Музыканты
поднимаются с мест, раскланиваются... Но публика уже показала им спины, устремляясь в распахнувшиеся двери зрительного
зала. Ксения спускается с эстрады.
— Сейчас у нас перерыв, — говорит она, — пойдем погуляем
по парку.
172
Том 2. На уроках сценарного мастерства
И вот они идут по засыпанным красной кирпичной крошкой дорожкам парка. Фонтан. Исполинская девушка с веслом.
Клумбы с только что высаженными анютиными глазками.
Из громкоговорителя поет Утесов: «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь...»
Ксения и Вуся идут, взявшись за руки, а дядя Шурик догоняет
их. В руках у него мороженое в вафельных кружочках.
— Погодите, не спешите... Возьмите скорее мороженое, а то
уменя пальцы отмерзнут.
Ксения и Вуся берут у него мороженое.
— Ну, смотрите, кому кто достался, — говорит дядя Шурик
идышит на свои замерзшие пальцы.
Вуся смотрит на вафельный кружок и читает по складам:
— К-КО-КО-Л-КОЛЯ… С…СО… Н… Я… СОНЯ.
Ксения улыбаетая ей:
— А у меня Тоня и Вася.
— А у меня... — говорит дядя Шурик печально, — Вера и Рая.
Громкоговоритель поет голосом Утесова «Сердце, тебе не хочется покоя...», и дядя Шурик поет вместе с ним:
— «Сердце, как хорошо на свете жить,
Сердце, как хорошо, что ты такое,
Спасибо, сердце, что ты умеешь так любить».
— Дядя Шурик, а у вас просто певческий талант, — говорит
Ксения, — а я и не знала.
— Вы многого про меня не знаете. И что самое ужасное, не
хотите знать.
— Главное я знаю. Кто там у вас на вафельках? Мороженщик
ошибся. У вас Надежда Сергеевна и Сонечка. Этим все сказано.
На это дядя Шурик не ответил ничего, и некоторое время они
молча слизывали мороженое с вафель. Дядя Шурик съел свою
порцию первый, вытер пальцы носовым платком.
— О!.. Эврика! Нам надо посетить комнату смеха. Вы не были там?
— Нет, — ответила Ксения. — Нам было не до смеха.
— Ну, как же это вы... Для смеха всегда надо находить время.
Вы такие сердитые, потому что мало смеетесь. Пойдемте скорей.
Вот они вступают в этот заветный уголок, где стоят кривые
зеркала, и куда пускают только после того, как купишь в кассе
173
Том 2. На уроках сценарного мастерства
билетик. С билетами в руках они вступают в этот мирок, отгороженный от остального парка фанерными щитами. Вуся впереди.
Расталкивая смеющихся людей, она протискивается вперед и видит перед собой урода в её пальтишке, с её волосами, с ногами,
обутыми в такие же, как у нее коричневые туфли на пуговке. Она
поднимает руку — и уродка поднимает, она высовывает язык...
Иуродка дразнит ее языком, огромным, как резиновая губка...
И вдруг до Вуси доходит: это же она, превращенная, как
в сказке «Карлик Нос», злыми силами в чудовище. Но в этом
страшном зеркале она видит не только себя, там много таких же...
В ужасе она, расталкивая стоящих рядом с ней смеющихся людей,
выскакивает на середину. К ней бросается Ксения.
— Уйдем отсюда! — рыдая, вопит Вуся. — Сейчас же уйдем
отсюда!
— Да ты что, шуток не понимаешь? Замолчи сейчас же!
Успокойся! Ничего с тобой не произошло. Если не хочешь на себя
смотреть, стой здесь и смотри на меня, ты же видишь, что я останусь сама собой, и ничего со мной не сделается... — Ксения решительно подходит к одному из зеркал — ноги ее вытягиваются, как
ходули, голова делается маленькой и уходит в плечи.
Глядя на это безобразие, Ксения невозмутима, она идет к другому зеркалу, дядя Шурик, как послушная тень, сопровождает ее.
Вуся смотрит на них во все глаза. Но вдруг она замечает, что какой-то дядя в сапогах, сером коверкотовом плаще и кепке тоже
смотрит на ее мать. Но смотрит на нее он как-то особенно, в глазах его такая сила... И печаль...
А Ксения, пройдя перед зеркалами, как сквозь строй, с сознанием выполненного долга, как победитель, подошла к Вусе.
— Ну что? Рева. Видишь, ничего страшного нет. — Она достала носовой платок и вытерла Вусино, еще мокрое от слез, лицо.
Вспомнив про дядю в коверкотовом плаще, Вуся обернулась. На
том месте, где он стоял, теперь стояла девочка с воздушным шаром.
— Ну что, дядя Шурик, пошли, перерыв кончился.
Дядя Шурик удрученно вздохнул.
— Да... Смешить я вас, пожалуй, уж больше не буду.
Взявшись за руки, они пошли в сторону кинотеатра.
174
Том 2. На уроках сценарного мастерства
Из-за табачного киоска вышел человек в сером плаще. В руке
у него была пачка папирос «Казбек». Он закурил и, не спуская
сних глаз, пошел за ними следом. Это был Федоренко. Он проводил их до самого кинотеатра. Он, смешавшись с толпой, стоявшей
перед кассой, смотрел на них, как они вошли в дверь с надписью
«Служебный вход». Тогда он вышел, прошелся вдоль афиши, на
которой улыбалась девушка в мужском пиджаке, отдаленно похожая на актрису по имени Франческа Гааль. На афише большими буквами было написано одно слово: «Петер».
Федоренко постоял у афиши, повернулся, взгляд его упал на
другую надпись — «Буревестник» — это был деревянный ресторан-поплавок, покачивающийся на волнах Москвы-реки, но крепко-накрепко причаленный к набережной. Этот «Буревестник»
никогда никуда не плавал, он стоял и стоял здесь, отдаленно напоминая какое-то нелепое «плавсредство». Федоренко решительно направился туда.
На борту «Буревестника» его встретил широкоскулый пожилой официант. Под белой официантской курткой виднелась
тельняшка.
— Здравствуйте! — приветствовал он Федоренко.
— Здравствуйте. Много народа?
— Да почти никого.
— Чем кормите?
— Солянка.
— А еще?
— Раки есть.
— Ну?!.. Славно… А пиво?
— Жигулевское. Бочковое.
— Сказка, — сказал Федоренко.
В просторном кают-салоне он сел у окна. Отсюда он видел кинотеатр и афишу «Петер», и надпись «Служебный вход», подмигивая, горела зеленым светом.
Официант принес большую кружку пива с пышной шапкой
пены, раков на подносе.
Федоренко взял одного рака за «шейку» и понюхал.
— Мм... — разочарованно сказал он, — вчера варили.
175
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Нет, утром. Сегодняшние.
— Ты из татар?
— Да, татарин.
— А я с Дона. Как тебя зовут?
— Коля.
— Так слушай, Коля, этих раков унеси. Попроси сварить свежих. Я засекаю время. Через пятьдесят минут принесешь мне
свежих... Двадцать штук. Пиво оставь. С раками принесешь еще
кружку. Идет?
— Идет, идет, — улыбаясь, сказал Коля.
— И укропа там не жалейте.
Федоренко задумчиво сидел у окна и смотрел на заветную дверь...
— Служебный вход. Служебный вход... — повторил он сокрушенно. Покачал головой. Закрыл глаза. Погружаясь в себя, он
четко увидел ее лицо... Таким, каким видел еще сегодня утром, у
себя в кабинете... Открыл глаза... Набережная парка, кинотеатр
«Спорт», афиша кинофильма «Петер», «служебный вход».
Появился официант Коля, доверчиво наклонился к Федоренко,
вкрадчиво сказал:
— Есть чебуреки, хорошие, только для вас.
— Чебуреки?.. А раки варятся?
— Варятся, конечно, варятся...
— Укроп не забыли?
— Нет, все как надо.
— Спасибо, чебуреков не хочу. Дождусь раков. У вас курят?
Официант услужливо поставил перед ним пепельницу:
— Курите.
— А что это у тебя на руке? Кровь?
— Консервным ножом порезал.
— Плохо. Пойди вымой. Нехорошо, когда руки в крови.
Официант ушел.
Федоренко откинулся на спинку стула, достал коробку
«Казбека» и положил перед собой. За пыльным стеклом все маячила афиша и горела надпись «Служебный вход».
Кладбище. Около могилы, где цветут подснежники, хлопочет Люка. Она поливает цветы из маленькой игрушечной лейки.
176
Том 2. На уроках сценарного мастерства
Дедушка сидит на скамейке около могилы, положив руки одна на
другую на закругленную рукоятку своей палки. Он опустил свой
бородатый подбородок на руки и глубоко задумался.
— А ты помнишь бабушку? — спросил он, выходя из задумчивости...
— Помню.
— Ты хорошо ее помнишь?
Люка положила лейку и села на скамейку рядом с дедушкой.
— Я помню, — очень серьезно сказала она, — как она болела,
и мама ей банки ставила. Помню, как мы с ней куличи пекли...
— Она была замечательная... Светлая... Чистая... Сколько мы
с ней всего пережили и плохого и хорошего... Сколько трудного
было, но это никогда не омрачало наших отношений. У меня не
осталось в памяти даже тени какого-нибудь недовольства... Одна
любовь и благодарность... Если тебе скажут, что такого не бывает — не верь. Если тебя будут убеждать, что любовь до гробовой
доски — сказки, не верь этому. Просто не всякому дано это пережить. Таких можно только пожалеть.
— Дедушка, а где могила моего папы?
— Место, где его похоронили, нам неизвестно. Мы получили
извещение из лагеря, где он скончался... Лагерь этот на севере,
у Белого моря... Вот все, что мы знаем. Но... давай считать, что
и он лежит здесь, в одной могиле с твоей бабушкой. И никогда
не забывай эту могилу. Запомни это место, видишь: липа и клен
рогаткой.
Дедушка замолчал. Тихо сидели они рядом на скамейке. Потом
дедушка поднял голову к небу.
— Люка, посмотри, а ведь, кажется, будет дождь.
И правда. Мохнатая сизая туча расползалась по небу. Солнце еще
светило, но где-то далеко раскатывалось глухое рычание грома.
— Ну, что ж... Надо собираться, — сказал дедушка, вставая.
Люка подняла свою лейку и положила в дедушкину кошелку...
Дедушка ласково коснулся ее головы.
— Я не знаю, что вас ожидает... Много в этой жизни непонятного. Пожалуй, самая досадная ошибка, которую сейчас совершают, — это уверенность в том, что можно служить своей родине,
клевеща на тех, кто ее создал. Где-то я читал о том, что все века
177
Том 2. На уроках сценарного мастерства
в жизни народа — это страницы одной и той же книги. Прошлое
надо уметь уважать. Все вокруг нас — это результат вековой работы... Все разрушить и все заново построить — это пагубная
идея... Вредная для всего живого. Милая моя, умница моя. Как у
меня за вас болит душа, если бы ты только знала!
— Пойдем, дедушка, сейчас пойдет дождь, — сказала Люка,
хватаясь за кошелку.
Крупные капли дождя посыпались с неба.
Федоренко все сидел в «Буревестнике» за столиком у окна.
Перед ним на блюде лежала куча рачьей шелухи и стояли две пустые пивные кружки. Он смотрел в окно, как дождь косо лупит
по пыльному асфальту. У кассы кинотеатра, закрывшись газетами и натянув пиджаки на головы, стояла очередь за билетами.
«Служебный вход» горел еще более язвительной зеленью.
Но вот дверь его отворилась, и на ступеньках появился парень
с кларнетным футляром. Федоренко вскочил.
— Эй, Коля! — крикнул он официанту. Положил на стол ассигнацию крупного достоинства, и, на ходу натягивая плащ, вышел
из ресторана.
Подходя к кинотеатру, он увидел, как нерешительно стояла
Ксения на ступеньках с футляром от скрипки и с Вусей. Дождь
лил вовсю. Следом за ними вышел Шурик.
— Что творится! — Воскликнул он, глядя на дождь. — Нет,
я никуда не пойду... И вам не советую. Такой дождь надо переждать. Давайте-ка скрипку, я отнесу ее. Если вам Вусю не жалко
ина себя наплевать, то хоть скрипку пожалейте, инструмент у вас
прекрасный...
Он взял из рук Ксении скрипку и ушел.
— Пойдем и мы, — сказала Ксения Вусе. — Зачем мокнуть?
Переждем...
И они ушли обратно, и дверь служебного входа закрылась за
ними. Федоренко стоял, дождевые капли пятнали его коверкотовый плащ темными кружками величиной с копейку. Потом
он решился и, взбежав по лесенке, вошел в дверь с надписью
«Служебный вход».
178
Том 2. На уроках сценарного мастерства
В фойе было пусто, шел фильм, и двери в зрительный зал
были открыты. Зрителей было немного. На экране происходила
драма. Дедушку и внучку выкидывали из квартиры за неуплату.
Федоренко присел на первое попавшееся кресло у двери. На экране плакала девушка и страдал ее дедушка.
Люка и дедушка вернулись домой под дождем. По двору текли ручьи. На крыльце, которое когда-то называлось парадным,
под красивым, но обветшавшим, навесом расположился нищий.
Он сидел, вытянув ноги в опорках, из которых торчали обрывки
портянок. На нем была немыслимо старая, затрепанная шинель
времен гражданской войны с обрывками шевронов. Лицо его
было перекошено, представляло собой неправдоподобно уродливую маску. Увидев вошедших в дверь дедушку и Люку, он встал
исклонился в почтительном поклоне.
Подойдя к нему, дедушка порылся в карманах, и, выловив там
несколько монет, протянул их нищему.
Всхлипывая и утирая слезы, нищий прильнул к его руке и вместо того, чтобы взять монеты, чмокнул дедушкину руку.
Дедушка с удивлением отпрянул от него.
— Николай Михайлыч, батюшка... Нешто не признали?..
— Да я вот... Видеть стал плохо... — в смущении сказал дедушка.
Нищий, все стоя в полупоклоне, смотрел на дедушку. Дедушка
был красив и величав, достоинство и сила исходили от него. А его
синие очки придавали ему еще какую-то дополнительную значительность.
— Карась я… Ваш Карась, ай забыли? Еще физию-то мою
вГерманскую скривило. Газом я тадысь отравился. Вы еще меня
вгоспиталь специальный определили...
— Ах, Карась... Ваня... — возвращаясь в то далекое время
ивспомнив и узнав его, сказал дедушка.
— Поди узнать-то меня теперь трудно, — тихо сказал Карась.
— А меня... — сказал дедушка, констатируя перемену, происшедшую и с ним. — Ирину Сергеевну похоронили... Уж два года
как...
Карась перекрестился:
— Царствие ей Небесное... крестная моя… голубушка.
179
Том 2. На уроках сценарного мастерства
— Да... ведь она тебя крестила... Ну, что же мы... пойдем в дом,
милости просим.
Пропуская Люку вперед, дедушка и Карась поднялись на
крыльцо. У парадной двери они остановились, и, пока дедушка
достал ключ, Люка с любопытством и опаской глянула в криворотое лицо Карася.
— А это, никак, барышни Ксении Николаевны дочка? — спросил Карась.
— Да, Елизавета, Люка.
— На бабушку свою, покойницу, похожа...
Дедушка отпер дверь, и они вошли в дом.
Они сидят за овальным столом. Люка ставит перед Карасем
тарелку, подвигает хлеб в хлебнице, холодную рыбу.
Карась встает, крестится на икону Николая-Угодника, висящую в углу, садится.
— Вот только поднести тебе, Иван, нечего. Водки в доме не
держим.
Карась пришел в сильное волнение. Постоянная гримаса на
его лице превратилась в какую-то немыслимую ужимку.
— Николай Михайлович, да если ты разрешишь, у меня с собой есть. Выпьем за упокой души Ирины Сергеевны.
— Я-то совсем не пью, — сказал дедушка, — а ты пей, если
душа просит.
Карась достал из кармана своих немыслимо драных штанов
флакон с жидкостью синего цвета.
— Что это? — удивился дедушка.
— Денатурат.
Карась выбил пробку и, приблизив флакон ко рту, находящемуся
у него сбоку, стал с клёкотом вливать в него содержимое флакона.
Люка смотрела на него, как на фокусника, с огромным удивлением. Когда флакон опустел, рот Карася переместился с одной
щеки на другую. Взяв кусок хлеба, Карась занюхал выпитое, потом закусил. И, сев, взялся за ложку и начал хлебать зеленые щи,
вздыхая и чавкая.
На экране кинотеатра «Спорт», в зрительном зале которого
оказался Федоренко, выкидывали из квартиры дедушку и внучку.
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]