Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В поисках семантических универсалий. Монография
.pdf
1. èðË̈ËÔ˚ ÛÒÚ‡ÌÓ‚ÎÂÌËfl ‰ËÌÓÓ·ð‡ÁÌ˚ı ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍËı ЛБПВМВМЛИ
мому, может расцениваться как свидетельство их методологической значимости.
Наиболее очевидными и методологически важными явля-
ются следующие принципы.
а) Принцип системности.
Он занимает центральное место, поскольку системность,
повторяемость явлений составляет главное условие реализации всякого закона вообще. В соответствии с этим принципом
слова должны рассматриваться не изолированно, а в рядах,
связанных
определенными семантическими отношениями.
«Изучение лексических моделей было бы более простым и
более результативным, — специально оговаривал это обстоятельство Р.
О. Якобсон, — если бы оно начиналось не с анали-
за имен, как обычно, а с анализа более четко описанных классов слов» [Якобсон 1965: 392].
Частной формой реализации такой связи выступает синонимия. «История значений известного слова будет для нас
только тогда понятной, — писал в этой связи М.
М. Покров-
ский, — когда мы будем изучать это слово в связи с другими
словами, синонимичными с ним...» [Покровский 1959: 75].
Большую определенность внес в это положение С. Ульман,
отметивший в связи с проблемой закономерных семантических
изменений показательность так называемой «иррадиации синонимов». Сущность этого явления определялась им следующим
образом: «Если отдельное слово начинает
употребляться в переносном смысле, то его синонимы испытывают тенденцию к
аналогичному развитию» [Ульман 1970: 266]. Таким образом,
синонимы, обнаруживая сходства в структурах своих семантических парадигм, или «микросистем» [Мартынов 1971], обнаруживают и системность в образовании тех или иных производных значений, т.
е. эксплицируют самые устойчивые, пред-
положительно закономерные связи исходных значений.
Следующий вид системных отношений в лексике, существенный для выявления семантических закономерностей в языке, вырастает из расширенного толкования тезиса о необходимости обращения к синонимии. Он определяется как необходи-
21
ЙО. I. нВУрВЪЛ˜ВТНЛВ ФрВ‰ФУТ˚ОНЛ Б‡НУМУПВрМ˚ı ЛБПВМВМЛИ БМ‡˜ВМЛИ ТОУ‚
мость рассмотрения семантически связанных слов в разных
языках. В этом плане М.
М. Покровский настаивал на рассмот-
рении родственных языков. «Средством ко всестороннему изучению языка, — писал он, касаясь этого вопроса, — является
сравнительный метод, состоящий в рациональном сопоставлении данных одного языка с данными других — ему родственных» [Покровский 1959: 18]. При этом его внимание было обращено, прежде всего, к языкам индоевропейским. Однако бо
лее справедливой видится здесь другая точка зрения: обязательность, закономерность семантических явлений проступает
тем более отчетливо, чем более далеким является родство языков, в которых оно прослеживается [Хокетт 1970: 49—50].
Способность указанных двух видов системной организации
лексики демонстрировать закономерные, последовательно реализующиеся семантические связи проявила себя столь ярко, что
такие связи у
содержательно близких слов в одном или нескольких языках было предложено принять за основу типологического метода семантической реконструкции. Эго положение было сформулировано следующим образом: «Ясные семантические связи между значениями А, В, С... в одном или нескольких языках могут служить методологическим вспомогательным средством для точного отождествления значений
А, В,
С... в другом языке, в котором семантические связи затушевались вследствие формального исторического развития» [Шустер-Шевц 1969: 75; ср. также: Гамкрелидзе, Иванов 1984: XCI].
И еще один вид системности, важный для установления
закономерных семантических процессов, — антонимия. Исследователи уже отмечали, что семантические производные
антонимов часто оказываются также противоположными по
значению [ср.
го рода отношений М.
Покровский 1959: 21]. В качестве примера тако-
М. Покровский приводит лат. gravis —
‘тяжелый’ и levis — ‘легкий’, имеющие антонимичные же
производные ‘серьезный’ и ‘безмятежный, легкомысленный’
соответственно [Покровский 1959: 21]. Это явление имеет
весьма распространенный характер — ср. лишь некоторые
русские примеры: долгий ‘длинный, имеющий большую дли-
-
22
1. èðË̈ËÔ˚ ÛÒÚ‡ÌÓ‚ÎÂÌËfl ‰ËÌÓÓ·ð‡ÁÌ˚ı ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍËı ЛБПВМВМЛИ
ну’ и ‘продолжительный, длящийся в течение продолжительного времени’ — короткий ‘небольшой в длину’ и ‘непродолжительный’; горячий ‘имеющий высокую температуру’ и
‘пылкий, страстный’ — холодный ‘имеющий низкую температуру’ и ‘равнодушный, бесстрастный’; жесткий ‘твердый,
крепкий, плотный на ощупь’ и ‘суровый, резкий’ (жёсткий
характер) — мягкий ‘легко поддающийся давлению, сжатию,
малоупругий, эластичный’ и ‘
кроткий, лишенный грубости,
резкости’ (мягкий характер); высокий ‘имеющий большое
протяжение снизу вверх’ и ‘хороший’ (высокая оценка) —
низкий ‘малый по высоте’ и ‘плохой, неудовлетворительный
(низкая оценка); тяжёлый ‘имеющий большой вес’ и ‘труд-
ный, требующий большого труда, больших усилий’ (тяжелый
труд) — легкий ‘незначительный по весу, не отягощающий’ и
‘исполнимый, достижимый, преодолеваемый без
большого
труда, усилий’ (легкий труд); густой ‘с большой концентра-
цией чего-л., не водянистый, не жидкий’ и ‘полнозвучный,
низкий (о звуках, голосе)’ — жидкий ‘имеющий недостаточ-
ную густоту или недостаточную крепость; водянистый’ и разг.
‘не обладающий звучностью, силой (о голосе, звуках)’.
Факты подобного рода являются ярким свидетельством то-
го, что содержательная
сфера языка реально структурирована
в сознании его носителей, и сами по себе составляют проявление закономерных семантических процессов. Возможная формулировка этой закономерности такова: весьма вероятно, что
производные значения некоторого слова будут противоположны по значению производным антонима этого слова.
Еще более заманчиво увидеть за подобными фактами на-
личие реальных
содержательных единиц языка, больших, чем
значение отдельного слова.
б) Принцип опоры на язык- эталон [ср. Успен-
ский 1965: 58—64].
На исходном этапе изыскания типологического характера
существенно важным является принятие некоторого языка и
слова в нем, задающих образец семантического изменения
конкретного значения. Собственно установление закономер-
23
ЙО. I. нВУрВЪЛ˜ВТНЛВ ФрВ‰ФУТ˚ОНЛ Б‡НУМУПВрМ˚ı ЛБПВМВМЛИ БМ‡˜ВМЛИ ТОУ‚
ности будет состоять, исходя из этого, в выявлении таких направлений семантических изменений, которые имеют и другие
формальные способы выражения в исходном языке (именно
принцип системности способствует здесь реализации этой
задачи), а затем и таких, которые обнаруживают себя в других
языках. Одновременно здесь должна осуществляться регистрация рассматриваемых языков, чем обеспечится
установле-
ние границ выявляемых закономерностей.
Указанная функция языка-эталона делает очевидным аргумент, на который следует ориентироваться при его выборе,
— это возможно более тонкое владение им со стороны исследователя. Осознавая это и идя вслед за Бреалем, М.
М. По-
кровский специально отмечал, что «исходным пунктом для
семасиолога должен служить его родной язык» [Покровский
1959: 65], потому что «только в нем легче наблюдать самые
тонкие изгибы и варианты семасиологического процесса»
[Покровский 1959: 55].
в) Принцип учета культурных факторов и
психологической природы семантических
изменений.
При подборе примеров, подтверждающих конкретный семантический переход, зачастую
бывает необходимым восстановление их исходных (буквальных) смыслов, достигаемое
только путем ретроспективного анализа соответствующей
культурной реалии (см., например: [Гамкрелидзе, Иванов
1984: 457 и далее]). Так, русское слово треба в современном
православии обозначает кровь и плоть Христовы, Святое Причастие, а также отправление таинства или священного обряда
вообще [Даль IV: 427]. Однако этот термин был
унаследован
православием от язычества, где он обозначал жертву. Анализ
же культурных признаков, связываемых с жертвой, показывает, что этот акт первоначально представлял собой кормление божества, имеющее своей целью придание ему сил. Этим
обнаруживается первоначальное содержание слова треба,
восходящее к и.-е. *(s)ter-, (s)terə (s)trē- ‘быть твердым, сильным; нечто твердое
’ [Роkоrnу I: 1022] (см. [Берестнев 1993]).
24
1. èðË̈ËÔ˚ ÛÒÚ‡ÌÓ‚ÎÂÌËfl ‰ËÌÓÓ·ð‡ÁÌ˚ı ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍËı ЛБПВМВМЛИ
Однако в отношении «действительность : язык» имеется посредствующее звено — представление об этой действительности. Его наличие обусловлено спецификой восприятия мира
человеком, отмечаемой современной когнитивной психологией.
В частности, П. Джонсон-Лэйрд писал, касаясь этого вопроса:
«Люди не воспринимают мир непосредственно, они лишь обладают некоторыми внутренними репрезентациями этого мира»
[Johnson-Laird 1980: 98]; ср. также
[Караулов 1987: 184 и далее;
Уфимцева 1980: 29; Kosslyn, Pomeranz 1977; Shepard 1978]. В
силу этого слова оказываются непосредственно соотнесенными
не с реалиями, а с представлениями о них, и реконструкции
подлежат, по существу, представления о реалиях.
Ближайшая связь семантики языка с представлениями обнаруживает себя в явлениях двух родов. Во-первых, это отображенность в форме слова того представления,
с которым это
слово исходно связывалось. Так, позорный — это буквально
«тот, который открыт для всеобщего обозрения»; платье, связываемое с плат и полотно, — «ткань, полотно, служащее одеждой». Во-вторых, связь семантики языка с представлениями
обнаруживает себя в отмеченной еще М.
М. Покровским образ-
ной основе двух ведущих типов эволюции лексических значений — их развитие по сходству представлений, соответствующее метафоре, и их развитие по смежности представлений, соответствующее метонимии [Покровский 1959: 30—31, 36].
Эти и подобные факты позволяют с уверенностью говорить о несомненности связи семантического уровня языка и
процессов, протекающих в нем, с
сознанием людей, особенностями и закономерностями их мыслительной деятельности. С
наибольшей определенностью эту идею связи законов мышления и законов лексико-семантических изменений выразил
О. Есперсен: «Существуют универсальные законы мышления,
которые отражаются в законах изменения значений...»
[Jespersen 1925: 212].
Таким образом, убежденность Дж. Гринберга, Ч. Осгуда и
Дж. Дженкинса в том, что «все
явления, встречающиеся в раз-
ных языках с частотой, выходящей за пределы случайности,
25
ЙО. I. нВУрВЪЛ˜ВТНЛВ ФрВ‰ФУТ˚ОНЛ Б‡НУМУПВрМ˚ı ЛБПВМВМЛИ БМ‡˜ВМЛИ ТОУ‚
6
могут представлять интерес для психологии» [Гринберг и др.,
1970: 35] имеет под собой самые веские основания. Содержа-
тельная сфера языка, семантические процессы и собственно
закономерности лексико-семантических изменений имеют
психологическую природу и могут рассматриваться как явления психологического или, точнее, когнитивного порядка.
г) Принцип диахронического истолкования
синхронных состояний.
Еще М.
М. Покровский принимал в качестве выражения
диахронических процессов в лексической семантике лексикосемантические варианты — «вариации значений слов» [Покровский 1959: 36]. Устойчиво повторяющиеся их композиции
истолковывались им как закономерные направления эволюции
лексических значений.
Данная точка зрения, по всей видимости, может считаться
справедливой. Диахронические процессы в языке и его синхронные состояния суть неразрывные
стороны бытия языка
[Иванов 1976: 10—17]. Это положение уже само по себе опре-
деляется как закон: «Не существует такого синхронного состояния, которое не являлось бы итогом каких-либо диахронических процессов» [Гринберг и др. 1970: 40] — т.
е. всякое
синхронное состояние языка есть результат осуществившихся
в нем диахронических процессов.
Таким образом, синхронная семантическая система, парадигма значений слова, может иметь диахроническое истолкование — пониматься как совокупность ступеней развития его
семантики.
Правомерным является в то же время и обратное, а именно
реальное засвидетельствование ступеней развития семантики
слова элементам его
синхронной содержательной системы —
частными значениями.
д) Принцип приоритета формальных репрезентаций значений.
Правомерность истолкования повторяющихся, с обязательностью воспроизводящихся значений в семантических
парадигмах синонимов как регулярных ступеней семантиче-
2
1. èðË̈ËÔ˚ ÛÒÚ‡ÌÓ‚ÎÂÌËfl ‰ËÌÓÓ·ð‡ÁÌ˚ı ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍËı ЛБПВМВМЛИ
7
ских изменений открывает возможность установления семантических диахронических закономерностей уже в отдельном
языке. Основа регулярности здесь — множественность форм
репрезентации исследуемых семантических сдвигов.
Однако в этой ситуации встают следующие два вопроса:
насколько более значимым оказывается выявление таких регулярностей в ряде языков (в соответствии с дальнейшей необходимостью обобщения установленной закономерности до
множественности и всеобщности языковой репрезентации, как
того требует структура универсалии [Гринберг и др. 1970:
35]); и каковы должны быть отношения между языками, если
установленная регулярность претендует на всеобщность?
В связи с этим важно отметить следующее. При установлении регулярности конкретного семантического сдвига существует принципиальная возможность сведения нескольких
произвольно взятых языков к
некоторому третьему, являющемуся их праязыком (языком-основой). Так, русский, белорусский и украинский языки могут быть представлены одним
восточнославянским языком; русский, болгарский и польский
— праславянским; русский, немецкий, латинский, греческий и
санскрит могут быть сведены к общеиндоевропейскому праязыку, а отмеченность конкретного семантического перехода,
помимо последних, еще и в египетском
и картвельском языках
предполагает обобщение всего ряда до западно-ностратического праязыка [Иванов 1990а: 97].
Если при этом засвидетельствованные в конкретных языках формы репрезентации конкретного семантического перехода не сводятся к единой праформе в языке-основе, они принимаются в этом языке-основе как простая их сумма. Вновь
складывается ситуация,
когда регулярность семантического
перехода задается множественностью его формальных репрезентаций в отдельном языке (в данном случае это праязык).
Легко увидеть, что языковая репрезентация оказывается
существенной лишь в том случае, когда конкретный семантический переход отмечается в принципиально неродственных
языках, например в индоевропейских и сино-тибетских. Одна-
2
ЙО. I. нВУрВЪЛ˜ВТНЛВ ФрВ‰ФУТ˚ОНЛ Б‡НУМУПВрМ˚ı ЛБПВМВМЛИ БМ‡˜ВМЛИ ТОУ‚
ко достаточно полный список таких неродственных языков
теоретически может означать, что этот переход имеется во
всех известных языковых семьях, что в самом общем виде
определяется как его всеобщность. Подобная ситуация на деле
означает, что в поле зрения исследователя находится, по существу, один язык — человеческих язык вообще. Следовательно, и в
этом случае регулярность семантического перехода
задается совокупностью форм, его выражающих.
Очевидно, таким образом, что при любом масштабе рассмотрения конкретного семантического перехода регулярность (закономерность) его реализации обнаруживается, прежде всего, во множестве его формальных репрезентаций.
е) Принцип независимости семантических
закономерностей от других языковых уровней.
Дж. Гринберг, Ч. Осгуд и
Дж. Дженкинс в «Меморандуме
о языковых универсалиях» указывают, что языковые законы
(универсалии) подразделяются на четыре типа «в зависимости
от того, в терминах какого языкового уровня сформулирована
универсалия» [Гринберг и др. 1970: 38]. Один из таких типов
— семантические универсалии, характеризующиеся тем, что
отношениями импликационной зависимости в них связываются собственно значения слов, ограниченностью
этих отношений пределами содержательного уровня языка. Таким образом, лексико-семантические закономерности строго связывают
значения слов и никак не обусловливаются особенностями
формального выражения значений или их языковой представленностью. Не обусловливаются они и так называемым символическим значением звуков, составляющих фонетический
облик рассматриваемых слов [ср. Газов-Гинзберг 1985; Гурджиева 1972;
Журавлев 1974; Miron 1961; Maltzman и др. 1956].
ж) Принцип оперирования «чистыми»
смыслами — концептами.
Исходя из предыдущего принципа, а также принимая во
внимание принципы системности и учета психологической
(точнее — когнитивной) природы семантических явлений, мы
соглашаемся, что при установлении лексико-семантических
28
1. èðË̈ËÔ˚ ÛÒÚ‡ÌÓ‚ÎÂÌËfl ‰ËÌÓÓ·ð‡ÁÌ˚ı ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍËı ЛБПВМВМЛИ
закономерностей непосредственными операционными объектами выступают «чистые» смыслы — единицы концептуальной модели мира носителей данного языка, собственно концепты. Так, мы имеем в виду, что смысл ‘хороший’ в русском
языке выражается словами хороший, отличный, превосходный,
прекрасный, замечательный, прост. важный, устар. добрый,
устар. лепый, которые, таким образом, признаются равноценными репрезентантами отмеченного
смысла.
з) Принцип установления зависимостей на
элементарном уровне.
С воцарением в первой половине XX столетия соссюровского
синхронизма проблема закономерностей семантических изменений отошла на второй план; внимание исследователей сконцентрировалось преимущественно на структурных особенностях
языков. Однако в конце 1950-х — 1960-е годы интерес к ней
вспыхивает с новой силой, стимулируемый горячо обсуждаемой
в то время проблемой языковых универсалий. В 1961 году в
Нью-Йорке состоялась посвященная этой проблеме конференция, на которой обсуждались и обстоятельства реализации закономерностей, действующих на семантическом уровне языка.
Окончательного решения проблема закономерностей семантических изменений на этой конференции не получила.
Тем не менее на ней была, наконец, намечена линия
сближения противоположных точек зрения. В самом общем виде она
может быть определена следующим образом: для успешного
решения проблемы необходимо принятие некоторых дополнительных условий.
Это положение утверждалось исследователями с большей
или меньшей степенью определенности. Так, Г. Хенигствальд, в
принципе не отрицая существования законов семантических
изменений, лишь высказал скептические суждения
относительно
возможности их установления при существующем подходе к
проблеме [Хенигствальд 1970: 101]. Позиция Р.
О. Якобсона бы-
ла более конструктивной: необходимой предпосылкой исследования межъязыковых лексических единообразий он указал внутриязыковую классификацию слов, отличную от такой неудовле-
29
ЙО. I. нВУрВЪЛ˜ВТНЛВ ФрВ‰ФУТ˚ОНЛ Б‡НУМУПВрМ˚ı ЛБПВМВМЛИ БМ‡˜ВМЛИ ТОУ‚
творительной, по его мнению, модели, как словарь [Якобсон
1965: 392—393]. Еще более оптимистичной и определенной бы-
ла позиция У. Вейнрейха. Он выразил убежденность в том, что
семантические закономерности следует искать на уровне семантических компонентов [Вейнрейх 1970: 217].
В самом деле, семантические компоненты уже в пределах от-
дельного языка проявляют способность к вхождению в
семантические структуры различных слов и, в принципе, любого слова.
Уже эта ситуация, по-видимому, позволяет говорить о таком
свойстве семантических компонентов, как всеобщность. Данный
вывод подтверждается и тем, что эти же семантические компоненты способны формировать значения слов и в других языках, а
в идеале — в любом языке. На признании
этого факта основывались попытки воссоздания исчерпывающих каталогов сем [Караулов 1980], каталогов универсальных сем [Мартынов 1977, ср.,
однако: Лайонз 1978: 498—499] и соображения относительно
улучшения на этой основе структур толковых словарей [Апресян
1974: 70; Апресян 1995: 28—34]. Очевидно, что конкретные значения слов такой способностью обладают в гораздо меньшей
мере и их круг строго ограничен. По существу
, таковыми являются лишь слова, называющие собственно универсальные семы
(являющиеся средством их языкового выражения).
Непротиворечивое сочетание всех этих принципов предполагает постановку ряда дополнительных вопросов. Если семантические явления в языке могут быть истолкованы как явления
психологического или когнитивного порядка, то какой именно
когнитивный статус имеют элементарные содержательные еди-
языка — семантические компоненты? Какая единица со-
ницы
держания должна быть принята в языке-эталоне как исходная
для дальнейших поисков семантических диахронических закономерностей? Поскольку значения, связанные отношением
производности, даны нам в синхронии, в статике, то как устанавливается направление семантической эволюции? Наконец,
здесь должен быть поставлен вопрос более практического характера:
как определяются в славянских языках рамки значения
силы, давшего различные свои производные?
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]