Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В поисках семантических универсалий. Монография
.pdf
6. ëËθÌ˚И / НрВФНЛИ — БОУ·М˚È
замышляет лихо [Даль II: 257]; значение середины: рус.
сердце ‘нутро, недро, утроба, средоточие, нутровая середина’,
‘народ нередко сердцем зовет ложечку, подложечку, подгрудную впадину повыше желудка, где брюшной мозг, большое
скопление нервов’ — ‘гнев, негодование злость и злоба’ [Даль
IV: 174] (см. семантический переход «сильный/крепкий —
серединный»).
Воссозданное комплексное представление о злобе, злобности может
быть принято в качестве дополнительного аргумента
при выяснении семантических связей у рус. гнев ‘сердце, запальчивый порыв, озлобление, злоба’ [Даль I: 362], гневить,
гневать ‘приводить в гнев, сердить, бесить, выводить из себя’
[Даль I: 362], бел. гнявiць ‘гневить’ [Байкоў-Некраш.: 81],
укр. гнiвити ‘сердить, раздражать, гневить’ [Гринченко I: 293],
б. гневя ‘гневить, сердить’ [БТР], с
.-х. гњевити ‘сердить, гневить’ [РСА III: 380], словен. gnéviti ‘гневить, сердить’ [Plet. I:
221], п. редк. gniewić ‘гневить, сердить’ [Warsz. I: 858]. Имея в
виду ст.-сл. гнhвъ ‘гниль’ и единичное др.-рус. гнhвъ с тем же
значением [Фасмер I: 420], все эти слова можно рассматривать
в родстве с рус. гнить ‘разрушаться, утратив свою жизнь, портиться, разлагаться на cocтaвныe части свои от действия воздуха, сырости и тепла’ [Даль I: 361]. Самого пристального внимания заслуживает, далее, тот факт, что гниение в русском языке
весьма последовательно обозначается словами, выражающими
идею горения: гореть ‘преть, гнить, портиться при слёжи-
вании’ — Сено горит в копнах, также имеет значение ‘подда-
действию огня, уничтожаться огнем’ [МАС I: 334];
ваться
преть ‘гнить, тлеть от сырости, от тепла’, о коже на теле:
‘подпревать, подпариваться и болеть, сходить, образуя язвочки’, но также ‘вариться, кипятиться исподволь огнем, жаром’
— Кипит-преет, к обеду спеет [Даль III: 531] при родствен-
ных ему лит. pirké ‘пекарня’, латыш. pirkstes ‘жар в золе’;
тлеть ‘гнить, разрушаться гниением, перегнивать; слёживаться, задхлеть, преть, сопревать’, но также ‘гореть под
спудом, без пламени, обугливаться и обращаться в пепел’,
тлен, тля ‘все тлеющее, гниющее или истлевшее; ржа, гниль,
181
ÉÎ. III. íËÔ˚ ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍÓ„Ó ˝‚УО˛ˆЛУМЛрУ‚‡МЛfl ‚ Ò·‚flÌÒÍËı flÁ˚͇ı
пепел, прах’ [Даль IV: 408]. Такая взаимообусловленность
смыслов гниения и горения, рассматриваемая на фоне комплексного представления о злобности (которое, напомним,
включает в себя признак высоких температур), может быть
истолкована как косвенное указание на наличие признака горения и в семантических структурах рус. гнев ‘сердце, запальчивый порыв, озлобление, злоба’ и его славянских
соответст-
вий.
Весьма вероятно, что подобную семантическую историю
имеют и рус. квелить, келить, арх. кялить ‘дразнить, сердить,
доводить до слез, не давать покою’, особ. ‘дразнить ребёнка’
[Даль II: 103—104], цвелить ‘квелить, дразнить, раздражать,
огорчать, мучить’ [Даль IV: 571], относящиеся к родственным
им цвель, цвиль ‘плесень, гнилой обмет, зеленый нарост на
вещах, припасах от сырости
, гнили’ [Даль IV: 571], как гне-
вить ‘приводить в гнев, сердить, бесить, выводить из себя’
относится к др.-рус. гнhвъ, ст.-сл. гнhвъ ‘гниль’.
Говоря о значении злобности и соответствующем ему комплексном представлении, нельзя не отметить и еще два принципиально важных момента, проливающих дополнительный
свет на их природу.
Во-первых, комплексное представление о злобности оказывается чрезвычайно близким в структурном отношении
комплексному представлению о сильном воздействии на вкусовую область ощущений: оба они включают в себя основополагающий признак силы и такие понятийно-языковые его
аспекты, как твердость, резание, прокалывание
и горение. Эта близость указанных комплексных представлений может
быть интерпретирована следующим образом:
оба они суть частныe аспекты единого представления об
агрессивном воздействии некоторой силы на человека.
Предполагаемое на этой основе сущностное единство значений злобности и иных агрессивных воздействий находит
характерное подтверждение в единстве выражающей их лексемы. Так, целый ряд подобных значений реконструируется в
семантической структуре праслав. *
l'utъ, ср. употребление в
182
6. ëËθÌ˚И / НрВФНЛИ — БОУ·М˚È
русском языке слова лютый по отношению к физиологическим ощущениям — лютая боль, эмоциональным переживаниям — лютое горе, лютая скорбь, низким температурам —
лютая стужа, лютый мороз, высоким температурам — лютое пламя, стихийным явлениям — лютое море, лютая буря,
диким животным — лютые звери [Даль II: 285], нечистой силе
— тамб. лютой ‘злой дух’ [СРНГ 17: 249] или с.-
х. љyт по
отношению к эмоциональным переживаниям, физиологическим, вкycoвым, слуховым, осязательным ощущениям (идея
твердости) [РСА Х: 705—707]. Все эти значения допускают
сведение к трём основным смыслам — ‘злой, жестокий’, ‘быстрый’ и ‘сильный, большой, проявляющийся в высшей степени (о морозе, боли и т.
п.)’ [Петлёва 1981: 45] и — в еще более
общем плане — к единому представлению о силе. Значение
злобы в свете этого определяется как частный аспект сильного, агрессивного воздействия.
Обрисованная картина окажется неполной, если не будут
указаны аспектныe условия, в которых представление о силе
мыслится носителями славянских языков как злобность. Эти
условия проявляют себя
в особенностях сочетаемости существительных и прилагательных, имеющих это значенние в своих семантических структурах. Здесь, в частности, обнаруживается следующая характерная деталь: соответствующие прилагательные выражают значение злобности (либо собственно силы,
энергичности выполнения работы) в том случае, если они определяют существительные одушевленные — с точки зрения
«сильной семантики» это
существа, обладающие психическим
строем, — либо существительные, обозначающие собственно
психические функции (например, чувство, умысел и т.
п.) или
части тела, отображающие характер этих психических процессов (лицо, глаза и т.
п.). Ср.: рус. злой холод, злая жара, злой
лук, злой ветер ‘очень сильный по степени проявления’, злая
зима ‘с сильными холодами’, но злой человек ‘исполненный
чувства недоброжелательства, враждебный, полный злобы,
злости’, злые глаза ‘выражающие злобу, злость’, злые мысли
‘вызванные, проникнутые злобой, злостью, недоброжелатель-
183
ÉÎ. III. íËÔ˚ ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍÓ„Ó ˝‚УО˛ˆЛУМЛрУ‚‡МЛfl ‚ Ò·‚flÌÒÍËı flÁ˚͇ı
ством’, злой до работы, злой рыбак ‘усердный, старательный,
ретивый’ [МАС I: 613]; б. върла зима ‘с сильными холодами’,
върла ракия ‘крепкая водка’, върла болест ‘страшная болезнь
(очень сильное заболевание)’, но върл враг ‘лютый враг’, върл
пушач ‘заядлый курильщик’ [Бернштейн: 83]; лют мраз
‘сильный мороз’, люта зима ‘с сильным холодом’, люта ра-
кия ‘очень
крепкая водка’, люта чушка ‘острый стручок пер-
ца’, лют пипер ‘лютый перец’, но лют човек ‘очень злой человек’, люто куче ‘злая собака’ [Бернштейн: 303]; п. sroga zima
‘суровая зима’, но sroga mina ‘строгое выражение лица’, srogi
zwierzchnik ‘строгий начальник’; wściekły głód ‘бешеный
(очень сильный) голод’, wściekły ból ‘адская (очень
сильная)
боль’, но wściekle spojrzenie ‘бешеный (очень злой) взгляд’
[Гессен-Стыпула II: 569]. Такая обязательность признака пси-
хичности в семантике словосочетаний со значением злобности, злобы в славянских языках, по-видимому, позволяет более четко определить представление о злобе, характерное для
носителей указанных языков. А именно: злоба мыслится ими
как агрессивная, разрушительно
воздействующая сила, реали-
зующаяся в психическом, духовном аспекте.
Второе обстоятельство, которое здесь должно быть отмечено, — это весьма строгая локализация злобы в ее субъекте.
Где именно мыслилось носителями славянских языков ее возникновение и пребывание, показывает прежде всего возможное ее обозначение в этих языках словами, образованными
непосредственно от слов
со значением сердца и восходящих к
прасл. *sьrd/*sьrdь [Фасмер III: 605]: рус. сердце ‘гнев, него-
дование, злость и злоба’ [Даль IV: 174], сердить ‘гневить,
возбуждать гнев, сердце, негодование, раздражать, выходить
из себя’ [Даль IV: 175], бел. сердаваць ‘сердиться’, укр. сер-
дити, б. сърдя, с.-х. срдити, п. устар. sierdzić ‘сердить’ и т.
д.
При этом сердце в указанной системе представлений связывается не только со злобой, но с целым спектром иных психических актов — ср. у В.
И. Даля: сердце ‘предствитель любви,
воли, страсти, нравственного, духовного начала, противоположно умственному, разуму, мозгу’ [Даль IV: 174]. В пред-
184
6. ëËθÌ˚И / НрВФНЛИ — БОУ·М˚È
ставлении носителей славянских языков сердце — это тот
орган, которым человек надеется, ненавидит, любит, страдает,
хочет и т.
п., его сердце умеет повелевать, приказывать, гово-
рить, сожалеть — ср. п. Czego oczy nie widą, tego sercu nie żal.
На основе этих представлений и сложились такие противоположные по смыслу производные прасл. *sьrd/*sьrdь, как рус.
сердитый ‘рассерженный, осерчавший, приведенный в гнев, в
сердце, раздраженный’ [Даль IV: 175] и сердечный ‘добрый,
чуткий, отзывчивый (о человеке, его
характере)’ [МАС IV:
79], б. сърдя ‘сердить’ и сърце ‘сердечность, искренность,
доброта’ и т.
п.
Интенсивность указанных психических актов обусловливается в этой системе представлений двумя факторами. С одной стороны, она зависит от того, как близко к сердцу находится явление, выступающее причиной эмоции, причем в
случае положительных переживаний сердце само способствует этому сближению. Ср. рус. принимать что-л. близко к
сердцу — сильно
переживать по какому-л. поводу; отлегло от
сердца — переживание утратило свою интенсивность; сердце
лежит к чему-л. — о расположении к чему-л.; бел. сэрца не
горнецца да яго ‘не лежит к нему сердце’; прыняць/узяць штонибудзь блiзка да сэрца; адлягло ад сэрца; п. bгаć do serca,
leżać komu
ś nа sercu ‘быть близким чьему-либо сердцу’ и др. С
другой стороны, интенсивность протекания указанных психических актов связывается с распространением конкретного
переживания внутри самого сердца, степенью его охваченности дaнным переживанием. Ср. такие показательныe в этом
отношении примеры, как рус. всем сердцем (любить, нанави-
деть, надеяться и т.
п.), от всего сердца (поздравлять, благо-
дарить), сердце переполняет (то или иное чувство), сердце
разрывается (от горя, жалости), где воссоздается образ та-
кой наполненности сердца, которая превышает крайние пределы возможного; бел. ад усяго сэрца, yciм сэрцам, п. z całego
serca и т.
п.
Таким образом, в представлении носителей славянских
языков злоба, как и многие другие психические акты, локали-
185
ÉÎ. III. íËÔ˚ ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍÓ„Ó ˝‚УО˛ˆЛУМЛрУ‚‡МЛfl ‚ Ò·‚flÌÒÍËı flÁ˚͇ı
6
зуется в сердце субъекта. И эти представления, по-видимому, имеют всеобщий характер: в общеиндоевропейском
праязыке для смыслов ‘верить’, ‘уповать’, ‘питать надежду’
(представляющих собой различныe модусы психической деятельности) реконструируется сочетание с элементом *k
[h]
erd-
‘сердце’ [Гамкрелидзе, Иванов 1984: 800], эти же идеи отмечаются и за пределами распространения индоевропейских
языков [Абаев 1986: 21—22].
Существенно важным видится здесь, однако, тот факт,
что указанное слово для сердца в славянских языках может
иметь и другие денотаты. Так, еще раз отметим, что «народ
нередко сердцем зовет ложечку, подложечку, подгрудную
впадину повыше
желудка, где брюшной мозг, большое скопление нервов» [Даль IV: 174], ср. также рус. сердечко яб-
лока ‘гнездо, семена вместе с кожухом’ [Даль IV: 175]; п.
serce dzwonu ‘язык колокола’. Общую черту этих и подобных
примеров составляет то, что данным словом обозначается, в
принципе, любой объект — если он находится в центре другого объекта. В силу
этого обстоятельства смысловой основой рассматриваемого слова определяется признак центра,
серединного, внутреннего положения. Он заявляет о себе поразному. Прежде всего, он реализуется как одно из значений
слова, обозначающего собственно сердце, ср. рус. сердце
‘нутро, недро, утроба, средоточие, нутровая середина’ [Даль
IV: 174], ‘середина, сердцевина’ [Деулинск.: 509—510], б.
сърце ‘сердце, центр, середина’ [
Бернштейн: 647]. Признак
центра также активно проявляет себя в семантике дериватов
слова, обозначающего сердце: рус. сердцевина ‘вообще какое-либо особое вещество внутри другого по природе’, ‘срединная мякоть в дереве, проходящая как-бы жилою от корня
до самой вершины’, сердцевина камня ‘ядро, где оно eсть,
особого вида или состава камень внутри
другого’, сердцевин-
ный корень дерева ‘середовой, стержневой, становой, редь-
ка’, сердцевье пск., твер. ‘сердцевина’, ‘ось или веретено,
стержень цевки’, сердечник ‘всякий стержень, влагаемый в
ствол, в дыру’ [Даль IV: 175]. Наконец, этот признак весьма
18
6. ëËθÌ˚И / НрВФНЛИ — БОУ·М˚È
активно реализуется в семантической парадигме словообразовательно-этимологического гнезда, в которое входит и слово, обозначающее собственно сердце. В этом отношении показательно уже само родство прасл. *sьrd/*sьrdь ‘сердце’ и
*serda ‘середина’, откуда рус. середа, середина ‘нутро, нутренность, глубина, утроба, глубь, дальность от края’ [Даль
IV: 176], середник ‘
стержень, ось’ [Даль IV: 177], cpéдник
‘средний брусок оконной рамы и дверей’, серединчатый,
середчатый ‘в чем есть особая середка, серединка, ядро, мякоть’ [Даль IV: 177], середний или средний ‘что в середине
между чем, посреди крайностей по месту и по времени, по
мере, весу, числу либо по качеству’ [Даль IV: 177], cepёд
‘посреди какого-л
. пространства, преимущественно в равном
расстоянии от его краёв’, ‘в продолжение какого-л. отрезка
времени, в промежутке между концом и началом этого отрезка’ [Деулинск.: 510]; б. средище ‘середина, центр’, сред-
нощь ‘полночь’, среда ‘середина’, ‘сердцевина’, ‘мякиш’
[Бернштейн: 629]; п. środek ‘середина, центр’, środkować
‘центрировать’, środkowy ‘центральный, серединный’ и др.
Все эти факты ведут нас к мысли о том, что сердце в рассматриваемой системе представлений носителей славянских
языков выступает воплощением идеи центра. А с этих позиций
и локус злобы — агрессивной силы, реализующейся в психической сфере, — может быть определен внутри ее субъекта,
где-то в его середине, откуда она и
проявляется вовне.
В этой картине ближе всех к злобной силе сам ее субъект,
поэтому она действует изнутри прежде всего на него самого.
И в самом деле, идея силы, действующей подобным образом
на ее субъект, выражается в таких примерах, как рус. дуться
‘молча гневаться, сердиться, дуть губы и отворачиваться’, но в
то же время (арх.) ‘усердно работать, силиться, жилиться, пыжиться’ [Даль I: 503] и надуть ‘напрячь, натянуть (дуновением ветра)’ [MAC II: 349]. злость распирает при распирать
разг. ‘наполнять, стремясь излиться, найти выход (о каком-л.
чувстве, желании и т.п.)’ [МАС III: 651], лопнуть от гнева (от
злобы, от зависти) ‘о бурном, сильном проявлении каких-л
.
187
ÉÎ. III. íËÔ˚ ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍÓ„Ó ˝‚УО˛ˆЛУМЛрУ‚‡МЛfl ‚ Ò·‚flÌÒÍËı flÁ˚͇ı
чувств (веселья, злости, зависти т. п.)’ [МАС II: 200]; п. pękać
ze złośći, zazdrośći ‘лопаться от злости, зависти’ и т.
п.
7. ëËθÌ˚И / НрВФНЛИ — ТВрВ‰ЛММ˚И:
ПЛрУТУБВрˆ‡ЪВО¸М˚В ЛТЪУНЛ
ТВП‡МЪЛ˜ВТНУИ ‰Л‡ıрУМЛ˜ВТНУИ ПУ‰ВОЛ
Обязательность эволюционирования глубинного категориального представления о силе/крепости в языковое значение
середины может быть установлена путем обращения к культурологическим данным. Существо этого подхода составляет
выявление обстоятельств, в которых соответствующие представления в картине мира носителей славянских языков или их
предков не различались, мыслились как тождество.
Определенную ясность в этот
вопрос способны внести
мифы и другие объекты культуры, трактуемые как особого
рода знаковые системы, посредством которых выражались
представления о действительности у носителей той или
иной культурной традиции. И в частности, значимым является здесь мифологический образ «мирового яйца», отмечаемый во многих мифологических системах. Из середины
этого яйца «возникает вселенная
или некая персонифицированная сила: бог-творец, культурный герой-демиург, иногда
род людской...» [Топоров 1992в: 681]. В славянских памятниках обнаруживаются более определенные свидетельства
того, что внутренняя, серединная часть некоего мифического яйца представляет собой вместилище жизненной силы.
Например, в русской сказке о Кощее Бессмертном: Моя
смерть в яйце, то яйцо в
в море плавает [Афанасьев 1984—1985, №
утке, та утка в кокоре, та кокора
157]. Здесь се-
мантический член «смерть» может быть развернут в оппозиционную пару «несмерть — смерть» в ее более архаичном
виде [Иванов-Топоров 1965: 75] или «жизнь — смерть», а
затем, следовательно, имплицитно представлен положи-
188
7. «ëËθÌ˚И / НрВФНЛИ — ТВрВ‰ЛММ˚È»
тельным членом последней пары — «жизнь». Ср. некоторые
примеры из xapaктepных в этом отношении фольклорных
текстов, где идеи смерти и жизни выступают в паре, представляя две стороны, два полюса единого бытия: либо
смерть, либо живот; не на живот рождаются, а на
смерть; жить надейся, а умирать готовься; смерти бояться
, на свете не жить; вопрос жизни и смерти; право
жизни и смерти; между жизнью и смертью; не на жизнь, а
на смерть; животная книга — книга живота, жизни, дел, в
которую иносказательно записываются жизнь и дела, судьба
и смерть [Даль I: 540], а также многочисленные примеры из
загадок, былин, плачей и т.
д. Жизнь, в свою очередь, интер-
претируется как особая жизненная субстанция — ср. выражение этой идеи в рус. живой ‘полный жизненных сил;
подвижный, непосоедливый’ [МАС I: 481], жив чем-л.
‘имеющий что-л. основой своего существования’ [МАС I:
482], жизнь покинула его, живучий ‘у кого большой запас
жизни, кто долго живет, нелегко, нескоро
трудно убить или уморить’ [Даль I: 539] и т.
умирает, кого
д.
В приведенном примере из русской сказки показательна
вся последовательность элементов «смерть/жизнь» & «яйцо»
& «утка» & «кокора» & «море». Значение слова кокора определяется как ‘бревно или брус с корневищем, дерево с корнем
клюкою, с коленом, для судостроения; карша, кокша на дне
реки’ [Даль II: 134] (кокша волог. ‘дерево, скрытое водою и
замытое на
дне реки или выкинутое на пожню’ [Даль II: 134]).
Определение значения этого слова дается через более общее
понятие дерева и понятие воды, выполняющее функцию видового определителя. В самих определениях соответствующие
слова оказываются связанными отношениями синтагматики:
«дерево» & «вода». Таким образом, элемент «кокора» исходного ряда объектов сводим к паре «дерево» & «вода». Весь
этот ряд отсюда может быть представлен следующим образом:
«смерть/жизнь» & «яйцо» & «утка» & «дерево» & «вода, мо-
189
ÉÎ. III. íËÔ˚ ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍÓ„Ó ˝‚УО˛ˆЛУМЛрУ‚‡МЛfl ‚ Ò·‚flÌÒÍËı flÁ˚͇ı
ре». Осуществленное преобразование подтверждается также
другими примерами, где этот же ряд, дополняясь, выступает в
обратной последовательности: У меня смерть, — говорит
он, — в таком-то месте: там стоит дуб, под дубом ящик,
в ящике заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в яйце моя смерть
[Афанасьев 1984—1985, №
156]; Моя смерть далече: на
море на океане есть остров, на том острове дуб стоит,
под дубом сундук зарыт, в сундуке — заяц, в зайце — утка,
в утке — яйцо, а в яйце моя смерть [Афанасьев 1984—1985,
158]. Подобные сюжетные формулы совпадают и с «соот-
№
ветствующими формулами заговоров, где совпадает и самый набор предметов; ср.: море-океан, остров, дуб, сундук,
заяц, утка, яйцо или яичная скорлупа и т.
п.» [Иванов, Топо-
ров 1965: 77].
Примечателен сам порядок введения элементов отмеченного ряда. А именно: при исходном положении «смерти/жизни» каждый последующий элемент включает в себя
предыдущие, чем подчеркивается предельно внутреннее, центральное положение исходного члена ряда по отношению к
члену, завершающему его:
(((((((жизнь/смерть) яйцо) утка) дерево) сундук) гора) вода)
Таким образом, жизнь, жизненая сила занимает внутреннее
положение не только по отношению к яйцу как непосредственному ее вместилищу, но и по отношению к любому другому члену указанного ряда.
Особого внимания в связи с решением основного вопроса
о единстве представлений о силе, крепости и серединном положении заслуживает в этом
ряду дерево, дуб. В разных мифологических системах дерево уже само по себе мыслилось
как центр, ядро мироздания: согласно мифологической картине мира, именно в нем локализовалась особая творческая сила,
благодаря которой и был сотворен весь мир. Эти представления отобразились в вариативном названии мифологического
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]