Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В поисках семантических универсалий. Монография
.pdf
3. ëËθÌ˚И / НрВФНЛИ — ФЛЪ‡ЪВО¸М˚È
334]. Страда, включавшая в себя также сушку снопов и увоз
их, длилась до 6 августа, когда праздновался «второй Спас» —
несколько видоизменившийся под воздействием христианской
традиции древний праздник урожая [Рыбаков 1988: 186]. Однако настоящее изобилие начиналось только в сентябре, когда
производился обмолот снопов.
Старые названия сентября — рюень, рувень, зарев, б. рюен,
руян, с.-х.
pyjaн (у чехов řijen — октябрь), связанные с рёв
диал. ‘пора течки скота, август месяц’ [Даль IV: 89], ревун
вост. сиб. ‘самец изюбр, собирающий вокруг себя табун маток
во время течки’ [Даль IV: 89]. Сюда же относятся старочешск.
řuje, чеш. řije ‘течка, рев оленей’, п. ruja ‘течка’, б. руен ‘буй-
ный, пенистый (о воде
«Таким образом, — отмечал А.
), обильный (пот), начавший созревать’.
Н. Афанасьев, — август и два
следующие за ним месяца обозначались как период, в который
олени и другие копытные животные бывают в течке и подымают дикий рев» [Афанасьев 1988: 425].
Этот признак сексуальной активности, пик которой, по-видимому, приходится на сентябрь, обозначился в семантической
структуре словообразовательно-этимологического гнезда праславянского *god-. Так
, п. gody означает ‘спаривание животных;
период спаривания; брачный период’, godowy (зоол.) ‘брачный’.
Это слово употреблялось и по отношению к брачным связям
людей: б. годя ‘обручать, обручить’, годеж ‘помолвка, обручение’, годежен ‘обручальный’, годеник ‘жених’, годеница
‘невеста’ [Бернштейн: 93], п. gody ‘свадебный пир’, godowy
устар. ‘свадебный, праздничный’ [Гессен-Стыпула I: 239].
Вся совокупность отмеченных
признаков дает основание
полагать, что словом *godъ у славян первоначально назывался
летне-осенний сезон, характеризующийся кульминацией зрелости природы, урожаем, изобилием, а также сексуальной
активностью.
Этот вывод вписывается в выдвинутую Т.
В. Ивановым типологическую модель семантического
и В.
В. Гамкрелидзе
развития «время роста, созревания злаков сезонное время
время вообще» [Гамкрелидзе, Иванов 1984: 691].
141
ÉÎ. III. íËÔ˚ ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍÓ„Ó ˝‚УО˛ˆЛУМЛрУ‚‡МЛfl ‚ Ò·‚flÌÒÍËı flÁ˚͇ı
Пример параллельной реализации этой модели составляет
словообразовательно-этимологическое гнездо праславянского
корня *lĕt-. Ср.: рус. лето ‘год’ — Много ль ему лет? В лето
такое-то от сотворения мира. Лето-летски ‘из года в год’
[Даль II: 281], летовать ‘быть, оставаться где-л. в течение
года’ [Деулинск.: 274], укр. лiта ‘период времени в
несколько
лет, годы’, ‘период времени от рождения, век’ [Словн. укр.
мови. IV: 527]; c.-х. лето арх. ‘год’ [PCA XI: 384—385]; с.-х.
лето ‘плоды, изобилие, урожай’ [РСА XI: 384—385]; укр. лiть
‘половое влечение у коров’ [Желех.]
.
Реконструированной смысловой системе словообразовательно-этимологического гнезда корня *god- практически во
всем спектре смыслов соответствует смысловая система словообразовательно-этимологического гнезда корня *
Ä
ēr-. В ча-
стности, в ней выделяется смысл сексуальной активности: рус. ярость ‘похоть’ — Олени в ярости рюхают;
яровать (о животных, птицах) ‘быть в поре, в течке, расходке,
роститься, токовать’, ярить ‘разжигать похоть’, яриться ‘похотничать, быть в течке, расходке’ [Даль IV: 679], укр. ярiсть
‘страстность, пыл, половое возбуждение’ [Гринч, IV: 542];
б. яря (о петухе) ‘оплодотворять курицу’ [БТР], с.-х. jariti se (о
животных) ‘спариваться’ [RJA IV: 471]; словен. jariti se ‘покрывать (о самце)’ [Plet I: 359]. Также здесь отмечается значение плодородия: Ярило, Ярила, по определению В.
И. Даля,
«древний славянский бог плодородия, от которого ярится зем-
Связь представлений о времени, произрастании и урожае имеет, повидимому, всеобщий характер. На это, в частности, указывает наличие отмеченных смысловых корреляций в далекой от индоевропейской китайской ментальной традиции. Знак ШИ ‘время’, встречающийся уже в древних китайских текстах, графически выражает идею
произрастания семян, а иероглиф НЯНЬ ‘год’ первоначально
ставлял собой изображение человека, нагруженного хлебными колосьями. «Данное обстоятельство, — пишет в этой связи В.
вин, — лишний раз свидетельствует о совпадении понятий года и
урожая, цикла годового и цикла земледельческого в сознании древних китайцев» [Малявин 1985: 16].
пред-
В. Маля-
142
3. ëËθÌ˚И / НрВФНЛИ — ФЛЪ‡ЪВО¸М˚È
ля, все живое» [Даль IV: 680], см. также [Иванов, Топоров
1965: 123]. Его аналогом у балтийских славян выступает Яро-
вит, также представлявшийся творцом всякого плодородия. В
лице жреца он произносил следующие слова: «Я тот, который
одевает поля муравою и леса листьями; в моей власти плоды
нив и деревьев, приплод стад и все, что служит
на пользу че-
ловеку» [Афанасьев 1982: 112].
Значение время, год обнаруживает себя в более широ-
ком контексте языкового родства — у слов различных индоев-
Ä
ропейских языков, образованных от и.-е. корня *
ēr-, от кото-
рого происходит и праславянский корень *jar-. Ср. авест. yārə,
гот. jēr, др.-англ. gēar, англ. уеаr, д.-в.-н. jar, нем. Jahr ‘год’.
Здесь, однако, обнаруживается принципиально важное обстоятельство. Слова с корнем *jar- эксплицитно выражают
идею силы, которая в представлении древних составляла
собой основу и сексуальной способности, и плодородия, и
всякого изобилия вообще. Ср.: рус. ярый ‘крепкий, сильный,
жестокий, резкий’, ярь, ярина ‘тук, сок, растительная сила
почвы’ [Даль IV: 679], ярый ‘сильный’ [Опыт: 274]; б. яростен
вятьр ‘очень сильный ветер’, словен. jarən ‘яростный, энер-
гичный, сильный’, п. jary устар. ‘крепкий, бодрый’ — Stary аlе
Гессен-Стыпyла I: 286], словац. jary ‘полный сил, све-
jary [
жий, веселый’ [SSJ I: 633], в.-луж. jara ‘очень, сильно’.
Известно, что древними славянами любовное чувство
мыслилось как огонь, жар, охватывающий влюбленного, разгорающийся в его душе. В то же время утрата любви именовалась словами, связанными с представлением о холоде, ср.: рус.
остужать ‘делать противным
, ненавистным’, остуда ‘охлаж-
дение приязни, размолвка, разлад’ [Даль II: 708], холод ‘пол-
ное равнодушие, безразличие, бесстрастное отношение к кому-, чему-л.’ [МАС IV: 616], холодный ‘не проявляющий ин-
тереса к чему-л., равнодушный, безразличный’ [МАС IV: 617],
б. хладен ‘холодный, равнодушный, безучастный’ [Бернштейн:
699], п. studzić zapał ‘остужать пыл’, uczucia chłodnieją ‘чувства
остывают’ [Афанасьев 1982: 113—114]. Поэтому вряд ли
справедливо разделение праславянских *jar- со значением
143
ÉÎ. III. íËÔ˚ ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍÓ„Ó ˝‚УО˛ˆЛУМЛрУ‚‡МЛfl ‚ Ò·‚flÌÒÍËı flÁ˚͇ı
'яркий, жаркий, весенний' и *jar- со значением сексуальной
активности, жара, пыла [ср. ЭССЯ 6: 176]. Имея же в виду, что
связь представлений об изобилии, плодородии и эротической
силе вообще имела в мифологическом сознании универсальный характер, можно достаточно уверенно постулировать наличие смысла силы и в семантической структуре словообразовательно-этимологического гнезда *
god-, т. е. потенциальной
семы ‘сила’ у слова год. Разница в данном случае состоит, повидимому, лишь в том, что ярь мыслилась как весенняя, молодая, потенциальная сила роста и развития, а в слове год
выразилась идея ее актуализации, воплощения ее в зрелых плодах, общем достатке и изобилии.
Этот вывод находит частное
подтверждение в семантической
структуре словообразовательно-этимологического гнезда индоевропейского корня *(s)per- /*(s)por-, где отмечаются как значения времени, благоприятности, зрелости, урожая, так и значение
силы. В частности, значение силы выражают рус. порастый,
пористый ‘сильный, крепкий, недряхлый’, порато ‘сильно,
очень, весьма, крепко’ [Даль III: 311], поровой человек ‘не ста-
рый, а в поре, во
всей силе, середовой’ [Даль III: 310], спорить
‘усиливать’ [Даль IV: 296]. Значение времени выражает рус.
пора ‘время, час, доба, година’ [Даль IV: 310]. Значение благоприятного времени выражает рус. пора ‘срочное время, срок;
удобное к чему время’ — Давно пора за ум взяться. Да уж пора
жать, косить [Даль III: 310]. Значение благоприятности и
урожая, изобилия выражают рус. спорить ‘
приносить пользу
или улучшать, удобрять’ [Даль IV: 296], ‘приносить счастье,
удачу’ [Даль IV: 296], спорынья, спорина, спорость ‘успех,
удача, выгода, прибыль, прок, рост’ [Даль IV: 296], бел. спор
‘успех, прибыль’, укр. спорий ‘успешный’, др.-рус. cпорrи
‘увеличивающийся, умножающийся’ [Срезн. III: 472], словац.
sporý ‘щедрый, обильный’, н.-луж. spóry ‘щедрый, обильный,
бережливый’, лат. prosper ‘благоприятный, благополучный,
удачный,
счастливый’, др.-инд. sphiras ‘тучный, обильный, богатый’. Согласно М. Фасмеру [Фасмер III: 378], сюда же относятся слова, выражающие значения зрелости, благоприятности,
144
3. ëËθÌ˚И / НрВФНЛИ — ФЛЪ‡ЪВО¸М˚È
урожая и силы: рус. спеть ‘вы(до, по)спевать, зреть, созревать,
приходить в спелость, в зрелость; идти удачно’ — Дело наше
спеет [Даль IV: 302] и его производные: успех, успешка ‘спорина в деле, в работе; удача, удачное старанье, достижение желаемого’ [Даль IV: 514], преуспевать ‘процветать, благоденст-
вовать’ [МАС III: 387], с.-х. дocпиjeти ‘дозреть
, созреть; успеть’, словен. spéti ‘увеличиваться, спеть’, латышск. spẽt ‘преодолевать, быть сильным, в состоянии’.
Доказанность смысла силы в семантической структуре
праславянского *godъ означает и доказанность корреляции
смыслов еды, питания и силы у бел. гадаваць, укр. годувати,
п. hodować. Имея в виду эту корреляцию, можно определить
внутреннюю форму
приведенных слов как «способствовать
созреванию, развитию физических сил, выражающихся как
продуктивность, увеличение, воспроизводимость» [ср. Бенвенист 1974: 334—336].
4. ëËθÌ˚И / НрВФНЛИ — ТЪр‡¯М˚È
Слабая проявленность смысловых связей у слов со значением страха в славянcкиx языках, по-видимому, говорит о
сравнительно давнем развитии в них указанного значения. Тем
не менее представляется возможным реконструировать ряд
идеологических позиций, при опоре на которые смысл страха
выражается в славянcкиx языках и которые воссоздают целостное представление
о страхе, характерное для языкового соз-
нания носителей этих языков.
Таковой, в частности, является идея удара:
рус. бояться ‘испытывать боязнь, страх’ [МАСI: 110],
опирающееся на родственное ему бой, бить ‘ударять, колотить’ [МАС I: 91], что отмечалось еще в отношении праславянских *bojati sę и *biti [ЭССЯ 2: 164]; полох, полошка ‘тре-
вога, набат, сполох; звон
колоколов’, полохать, полошить,
полошать, полохнуть ‘тревожить, мутить, смущать, беспоко-
ить, волновать, пугать, подымать и возбуждать, нарушать по-
145
ÉÎ. III. íËÔ˚ ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍÓ„Ó ˝‚УО˛ˆЛУМЛрУ‚‡МЛfl ‚ Ò·‚flÌÒÍËı flÁ˚͇ı
6
кой’ [Даль III: 265], сполох, сполоха ‘всякого рода беспокойство, склока, хлопоты, испуг, страх и суета’ [Даль IV: 295], всполашивать, всполошить, всполохать ‘встревожить, пугать,
внезапно беспокоить, производить тревогу, склоку’ [ДальI:
269], восходящие к и.-е. *(s)pel-*(s)pol- ‘ударять, бить’ [Преображенский II: 98] откуда также рус. всполохи ‘сильные, яркие
вспышки огня’ [МАС I: 233]; порух твер., ниж. ‘тревога, сполох’, рух ‘общая тревога, беспокойство, движение, когда народ
сильно о чем заговорит или зашевелится’ [Даль I: 116] при рухать, рухнуть (что) ‘бросить, низвергнуть громоздкое, огромное, тяжелое, опрокинуть, низринуть’ [Даль IV: 116], рухнуть
‘пасть, повалиться, грянуться, грохнуться, обрушиться’ [Даль
IV: 116], порушать ‘разрезать, поделить’ [Даль III: 325];
бел. бóязь ‘боязнь’, баяцца ‘бояться’ [Астахович I: 70];
жах ‘ужас’ при
жаць ‘жать’ — жаць жыта; спалох ‘испуг’,
палохацца ‘пугаться’ [Крапива];
укр. боязнь ‘боязнь’, полох ‘ужас, страх’;
б. боя се ‘бояться’, боязън ‘боязнь, страх’, плах ‘пугливый,
боязливый, робкий’ — Плах човек, плаша ‘пугать, запугивать,
грозить’ — Плаша се от сянката си;
с.-х. боjазан ‘боязнь’, боjати се ‘бояться, пугаться’, пла-
шити ‘пугать’;
словен. bati se, bojati se ‘бояться, пугаться’, dromiti ‘заставить испугаться’ — človeka strach dromi при drêmsati ‘толкать,
трясти, встряхивать’ [Plet. I: 169], plâh ‘робкий, боязливый’,
рlošiti ‘пугать, распугивать’;
п. bаć się ‘бояться, опасаться’ [Гессен-Стыпула I: 249];
okropny ‘ужасный, страшный, чудовищный’, okropnośći ‘ужасы’ при kropić (разг.) ‘лупить, жарить, шпарить (бить, стрелять, играть и т.
д.)’, kropić się (разг.) ‘колотить (лупить) друг
друга’, kropnąć (разг.) ‘треснуть, грохнуть, бахнуть, ударить;
кинуть, швырнуть’, kropnąć się (о coś) ‘треснуть, грохнуться,
стукнуться’, kropidło (уст.) ‘палка, дубинка’ [Гессен-Стыпула
I: 361]; płoszyć się ‘пугаться’, płoszyć ‘спугивать, вспугивать,
пугать’ [Гессен-Стыпула II: 53]; przerażenie ‘ужас, сильный
испуг’, przerazić ‘
ужаснуть, привести в ужас’, образованные от
14
4. ëËθÌ˚И / НрВФНЛИ — ТЪр‡¯М˚È
razić ‘поражать, наносить удары’ [Гессен-Стыпула II: 248] и
raz ‘удар’ [Гессен-Стыпула II: 248];
чеш. bat se ‘бояться’, bojim se, że… ‘боюсь, что…’;
словац. bat' sa ‘опасаться’.
Это также идея напряжения, непосредственно реализующаяся в словах со значениями страха, но вместе с тем —
давления или натяжения:
рус. диал. лякать ‘пугать’, ляк ‘испуг, страх, страсти, боязнь’,
ляка ‘пугало, страшилище’, восходящие к праславянскому *lękъ, производныe которого также выражают значения
изогнутости, кривизны [ЭССЯ 15: 60]. а в связи с этим идею
напряженности. Ср.: лякий (стар.) ‘горбатый, сутулый, согнутый’, ляка, переляка ‘собака с изложистою степью, т.
е. с сед-
ловатою, спалою спиною’ [Даль II: 286], налячить ‘натянуть’
[Опыт: 122], ‘напрягать. натягивать (лук, западню)’ [Фасмер
III: 553]. Особенно же ярко идея изгиба-напряжения проявля-
Â
ется в дериватах праславянского *l
kъ, родственного *lękъ
[ЭССЯ 15: 62]: рус. лука ‘изгиб, погиб, кривизна, излучина’,
лук ‘согнутая в дугу полоса; упругая полоса, деревянная, рого-
вая, стальная, напрягаемая тетивою, для пусканья стрел’ [Даль
II: 272]. Напряженность, тугость лука, по-видимому, расцени-
вались как его важнейшие характеристики. Так, тетиву лука
перед стрельбой натягивают, как натягивают и сам
лук во
время стрельбы. Это же представление отражено в пословицах: Не велик лук, да туг; Оба луки, оба туги и т.
п. Порух
твер., ниж. ‘тревога, сполох’, выражающее также значение
‘надсада, надрыв, перетуга, недуг с натуги’ [Даль III: 325]; пу-
гать, пужать ‘страшить, устрашать, заставлять робеть, бояться, опасаться чего, наводить страх, боязнь, грозить, угрожать’
[Даль III: 535], которые, согласно В.
И. Далю и А. А. Преобра-
женскому [Даль III: 536; Преображенский II: 148], родственны
словам пудить вят. ‘пугать, гнать, журить’, пудкий вол. ‘пугливый, робкий’ [Даль III: 535] и пядь, пяда ‘протяжение меж
большого и указательного перстов, растянутых по плоскости’
[Даль III: 552], восходящим к и.-е. *(s)pen-/*(s)pon- с детерминативом -d- и значением ‘тянуть, натягивать’. Смысл натяже-
147
ÉÎ. III. íËÔ˚ ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍÓ„Ó ˝‚УО˛ˆЛУМЛрУ‚‡МЛfl ‚ Ò·‚flÌÒÍËı flÁ˚͇ı
ния непосредственно реализовался в восходящих к этому же
корню пялить ‘растягивать, распинать, туго натягивать, ши-
рить, простирать тягою, волоком, таском’, пяло ‘шест, доска
для растяжки чего-либо, для распорки’, пяла, пяльцы ‘снаряд
для растяжки чего, для пялки’ [Даль III: 552], распинать, рас-
пять, распнуть ‘распялить, растянуть, распетлить; привязать,
растянув руки и ноги’ [Даль
IV: 67], припяливать ‘притянуть,
распялив, растянув силою, натянув туго’ [Даль III: 438],
напялuвать, напялить ‘натягивать вдоль и поперек’ [Даль II:
459]. Сюда же относятся допясться орл. ‘дотянугься, добраться, дocтигнyть чего с трудом’ [Даль I: 472], запять, запнуть
‘запялить, затянугь, напялив что’, зáпóн, запóна ‘всякого рода
полотнище, полсть, для завешивания и
охраненья чего’, также
запонь ‘заплавь, бон, нуга, плавучая связь бревен, для удержания напора при сплаве paccыпнoгo леса’ и запона стар. ‘бляха
с каменьями или др. украшениями, заcтежка, аграфа, брошка’,
запонка ‘застежка, обычно в виде двойной пуговки, на стерженьках или цепочке’ [Даль I: 615], где реализуется идея
стягивания, и перепона
, перепонка ‘болона, плева, плена,
кожа, кожица, природная оболочка или разгородка в теле животного, в растении’ [Даль III: 76];
бел. лекаць ‘пугать’ [Носович: 267], перапуд ‘испуг’,
пудзiць ‘пугать, вспугивать’;
укр. лякати ‘пугать, страшить’ [Гринч. II: 392], пуд ‘страх’,
пудити ‘гнать’ [Преобр. II: 150];
б. пъдя ‘гнать, выгонять, отгонять’ [Бернштейн: 547];
с.-х. jеза ‘ужас, страх’ [РСА VIII: 693], при
том что прасл.
*jeza родственно *jega [ЭССА 6: 68], а рус. яга из прасл. *jega,
согласно авторам ЭССЯ, — персонифицированное удушье,
кошмар [ЭССЯ: 68];
п. lękać się ‘бояться, испытывать страх’ [Sł. stp. IV: 31—
ст.
32], п. łęk ‘боязнь, страх, робость’, łękać ‘страшить, пугать,
тревожить’ [Warsz. II: 730], łękać się ‘бояться, опасаться’,
łękliwie ‘робко, боязливо, пугливо’ [Гессен-Стыпyла I: 391];
чеш. uzkost ‘страх, тоска, подавленность, жуть’;
словац. l'akat' ‘стращать’, uzkost ‘ужас’.
148
4. ëËθÌ˚И / НрВФНЛИ — ТЪр‡¯М˚È
Чеш. uzkost ‘страх, тоска, подавленность, жуть’ [КопецкийФилипец II: 506] и словац. uzkost ‘ужас’ восходит к прасл.
*Âzъkъ ‘узкий’, которое, по всей видимости, должно было
пониматься буквально как ‘стесняющий, тесный, сдавливающий’. На это указывает, прежде всего, возможная недифференцированность смыслов ‘узкий’ и ‘тесный’, ср.: б. тесен
‘узкий’ — тясна улица
и ‘тесный’ — тясна стая ‘тесная ком-
ната’, с.-х. тиjecaн ‘узкий, тесный’. Об этом же говорят эквивалентность слов узкий и тесный в русском языке по отношению к обуви. Наконец, связь значений узости и давления обнаруживает тот факт, что значение тесноты, узости описывается словами со значением
давления: рус. теснить ‘передвигаясь, толкать, нажимать, заставлять отходить, отодвигаться
куда-л.’ [МАС IV: 361], теснить ‘жать, давить, гнести, мозо-
лить, мулить’ [Даль IV: 449].
Носителями славянских языков страх мыслился также в
связи с идеей твердости, крепости. Эту корреляцию обнаруживают, в частности:
рус. страх ‘состояние сильной тревоги, беспокойства, душевного смятения перед какой-л
. опасностью, бедой и т. п.,
боязнь’ [МАС IV: 28];
бел. страх ‘страх’;
укр. острах ‘ужас’;
б. страх ‘страх’, страхувам се ‘бояться’;
с.-х. страх ‘страх’, страхота ‘ужас’, страшити се ‘пугаться’;
словен. strâh ‘страх’;
п. strach ‘страх, ужас’ [Гессен-Стыпула II: 387];
чеш. strach ‘страх, боязнь’, strašit (koho) ‘пугать’;
словац. strach ‘страх, жуть’, strašit' ‘стращать, пугать’.
Внутри славянской группы языков
связь смыслов страха и
крепости, твердости эти слова еще не обнаруживают, хотя
некоторые ориентиры, указывающие на их смысловые потенции, имеются. Ср.: рус. страшный разг. ‘очень сильный или
очень большой (о степени проявления или интенсивности чего-л.)’ — страшный холод; страшная скука; страшная боль
149
ÉÎ. III. íËÔ˚ ÒÂχÌÚ˘ÂÒÍÓ„Ó ˝‚УО˛ˆЛУМЛрУ‚‡МЛfl ‚ Ò·‚flÌÒÍËı flÁ˚͇ı
[МАС IV: 284], бел. Ён страшна/страшэнна стамiуся [Астахович П: 451], укр. страшенний мороз, б. страшна жега
‘страшная жара’ [Бернштейн: 636], п. jestem straszпie głodny ‘я
ужасно голоден’, spojrzała nа niego ze strasznym zdumieniem,
чеш. strašně ‘очень’, словац. strašne ‘очень, в высшей степени’
д. Однако уже при сопоставлении этих слов с их ближай-
и т.
шими — балтийскими — соответствиями отмеченная связь
обретает выраженный характер. Ср.: лит. stregti ‘оцепенеть,
превратиться в лед’, латыш. stregele ‘сосулька’ [Фасмер III:
772]. Еще более определенной эта картина становится при
обращении к общеиндоевропейским истокам этих слов: и.-е.
корню *(s)ter-, *(s)terə: *(s)tгē-, значение которого — ‘быть
твердым, сильным, нечто твердое’ [Pokorny I: 1022].
Принципиально важным здесь видится то обстоятельство,
что смыслы удара, давления или натяжения и твердости, в
связи с которыми мыслилась идея страха в славянских языках,
в свою очередь, содержат общий семантический признак, определяющийся как сила, т.
е. связаны с представлением о силе.
Ср.: рус. ударить ‘произвести удар’, а удар — ‘резкий, сильный толчок, производимый кем-, чем-л. с размаху, резкое
столкновение предметов, лиц при движении’ [МАС IV: 463—-
464]; давить спец. ‘действовать силой упругости’ [МАС I:
361] (ср. также энциклопедическое определение давления:
давление — физическая величина, характеризующаяся интенсивность нормальных (перпендикулярных к
поверхности) сил,
с которыми одно тело действует на поверхность другого [БСЭ
7, ст. 1434]); тянуть ‘взяв, ухватив край, конец чего-л., перемещать, приближать к себе с силой, усилием; извлекать откуда-л. силой тяги’ [МАС IV: 439—440], где тяга — ‘сила, вызывающая перемещение чего-л., а также источник такой силы
(животное, машина,
устройство)’ [МАС IV: 435]; рус. твердый
‘способный сохранять свою форму и размер в отличие от жидкого и газообразного’, но также ‘сильный, решительный, непреклонный’ [МАС IV: 343].
Все отмеченные факты позволяют заключить, что носите-
лями славянских языков страх мыслился прежде всего как
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]