Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Балтийский регион. Лики русского мира. Сборник научных трудов
.pdf
А. З. Дмитровский
более постоянной и кропотливой работы над собой на всех
уровнях — от государственной политики до личной семейнородовой заботы каждого человека. Не пить, не курить, беречь
себя для семьи, для богато-здорового потомства и т. д. Главным бичом русского народа остается алкоголь. «Литературная
газета» привела следующую ужасающую статистику на этот
счет
: «По данным Всемирной организации здравоохранения,
при годовом потреблении 8 литров алкоголя на душу населении начинается необратимое угасание этноса», а в России, как
выясняется, уже в 2000 г. было выпито 18,5 литра, а ныне мы
допиваем уже 25-ю литровку [3]. Но что предпринимается у
нас по-настоящему действенного для спасения народа от алкогольной
смерти? — Ничего!
Также перед русским народом стоит задача критической
самопроверки внутреннего нравственно-психологического самообеспечения. Страшные выводы на этот счет сделал ушедший недавно от нас великий мыслитель А. А. Зиновьев. Выводы столь беспощадные и вместе с тем истинные, что даже со
скидкой на несомненную авторскую гиперболизацию воспроизводить их
, цитировать нет сил. Нужно читать про себя, содрогаясь при этом за судьбу народа и страны. Но одну из его
инвектив приведу: «Такую массовую эпидемию самоуничижения, антипатриотизма и пораженчества, какая имеет место сейчас в нашей стране, не допустил бы ни один европейский народ. Более того, этого нет
и среди других народов нашей страны» [1, с. 452]. Все верно и тем более страшно, поскольку международно уважаемы и исторически перспективны лишь те
народы, которые сами осознают и оценивают себя в самых высоких и предельно требовательных к себе благодатно-жизнесозидательных свойствах, а не те, кто… (далее читай «Катаст-
»).
ройку
Мы крайне мало информированы о жизни русских зарубежных общин. Они тоже заслуживают немалых упреков, но
одновременно выясняется, что русские люди за рубежом все
более зарекомендовывают себя как ревностные хранители традиций русской культуры и русского национального характера в
171
Резонансное поле русской литературы в странах Балтийского региона
его традиционно лучших, совестных свойствах. Этой проблеме
посвящена недавно вышедшая книга калининградского писателя Е. А. Лушева «Русское рассеяние. Аргентина» (Калининград, 2007). Сейчас готовится к изданию его новая работа о
нравственном потенциале русского зарубежного старообрядчества, в среде которого алкоголя нет и в помине, а семьи в составе одиннадцати и
даже восемнадцати детей — обычное яв-
ление.
И вот проблема русского языка, нашего главного народнонационального свойства. Смертный грех нашего народа состоит в небрежении своим языком, что могло бы составить еще
одну обвинительную статью в вышеупомянутых инвективах
А. А. Зиновьева. В самом деле, русский язык как один из величайших
в мире оказался ввергнутым самим же языкотворцем,
своим создателем и носителем, самим народом в позорище ненормативной лексики и иноязычной варваризации. В стране
отсутствует государственная служба русского языка. Государственная дума пребывает в бессилии касательно закона о государственном статусе русского языка, хотя разговоры ведутся
давно. Но здесь та же нынешняя
болезнь подмены дела словами, подмена решения проблем самогипнотизирующим пребыванием в них. И вот сложилось странное положение, при котором лингвистическая наука действительно на громадном
подъеме, а народная речь при этом в катастрофическом распаде, и в школе учителя-словесники самоотверженно учат детей «великому, могучему, правдивому и свободному»,
а дети
тут же матерятся напропалую. Так значит, возрождение русского народа должно начаться с обеспечения единства слова и
дела и введения, по возможности, как говорил Белинский,
строгого выполнения хотя бы тех законов, которые уже есть.
Вот три года назад правительство утвердило государственную
программу «Патриотическое воспитание граждан Российской
Федерации на 2006—2010 годы
», а до этого действовала (бездействовала!) подобная же программа на 2001—2005 гг. И что
же? Как выполняется нынешняя Программа? — если обе они
даже не были изданы массовым тиражом, хотя призваны быть
172
А. З. Дмитровский
рабочим документом для каждого руководителя и предметом
постоянной общественной отчетности. И у нас Калининградская областная дума приняла прекрасный закон «О защите русского языка на территории Калининградской области» 21 декабря 1995 г. Кто знает этот закон, кто им руководствуется, и
вообще, для чего он был принят? Необходимо развитие и культивирование
широкой речетворческой деятельности на собственной русской и общеславянской корневой основе, гениальное начало которой еще в ХVIII в. положил Ломоносов, и полезно поучиться тому, как эту работу осуществляют сейчас
французы на собственной латинской базе (отказались даже от
английского «компьютера» в пользу национального «ординатора»). Так вправду, «уж если
рождены мы все перенимать», то
как раз у французов и англичан нам следует занять приемы
мудрого словотворчества. Вот, мы, извините, «собезьянили»
чуждые для своего слуха «ноутбук» и «ноу-хау», а ведь поанглийски это значит «записная книжка» и «знать как». Преклоняюсь перед английской словесно-речевой мудростью, и в
время — «воскреснем ли когда от чужевластья мод?»
то же
Перестроечные годы породили новые лексемы двусмысленного, а то и провокационного порядка. Вот, к примеру, «новые русские», при которых фактически весь русский народ
молчаливо-лукаво предполагался устаревшим, или «русскоязычные», которыми объявляются теперь все подряд русские
жители зарубежья. Вроде как это уже
не наши кровные и духовные собратия, а какие-то там «язычные», и что вовсе невероятно, этот термин проникает во внутренний обиход, и в разных телевизионных тусовках уже проскальзывает в качестве
нашего самоназвания. У нас явочным порядком идут «невинные» замены на городских вывесках и в афишах отдельных
русских
букв латинскими или ернические языковые коктейли
типа «Наша Раша». Здесь тоже поучителен пример Китая, сохраняющего в неприкосновенности свою многотысячелетнюю
иероглифическую систему, как условие и гарант национальнокультурной идентичности. Сконструировали у себя даже особый компьютер с алфавитом из двух тысяч иероглифических
173
Резонансное поле русской литературы в странах Балтийского региона
знаков и при этом успевают дать нам фору в развитии наукоемкой промышленности, в нравственной культуре и в прочности государственного строя.
Так, идея Русского мира предусматривает нашу реальную
жизнь и работу в нем самом и с ним в нас самих при его постоянном развитии, обогащении и защите, в соборности
всех современных русичей и в самосознании нашего историко-культурологического единства и идентичности, начиная от Кирилла
и Мефодия и — в масштабах Вечности.
Русский мир для благодатного процветания нуждается в
самоутверждении-идентификации в своих духовно-родовых
основах, исторически образуемых вот уже 1020-летним православием. Не менее того наши братья и
сестры нуждаются в
объединительных авторитетных внутренних и международных
организациях и соответствующих периодических изданиях.
И они есть. Это, в первую очередь, Всемирный русский народный собор, естественно объединяющий весь Русский мир.
Большие надежды возлагаются теперь на специальный фонд
«Русский мир», центры которого уже создаются за рубежом, и
на одноименное издательство. Назрела
необходимость периодического издания «Русского мира» для внутреннего и международного чтения.
Необходимо действенное объединение всех национальных
сил — государственных, общественных, религиозных — для
систематической работы по сбережению родного народа, по
преодолению его болезненных искривлений и пагубных
свойств. Что же касается исторически сложившегося главного
нерва русской духовности как «совестного страдания», то об-
стратегической задачей Русского мира в масштабах Веч-
щей
ности должно стать его превращение в «совестное торжество»
на всенародное и общечеловеческое благо.
И вот наш Калининград как самая западная русская земля,
выдвинувшаяся в западноевропейский мир, наиболее благоприятен для делового решения проблем Русского мира.
174
А. З. Дмитровский
Список литературы
1. Зиновьев А. А. Катастройка. М., 2000.
2. Ильин И. А. О грядущей России. М., 1993.
3. Литературная газета. 2008. 24—30 сент.
4. Непомнящий В. С. Феномен Пушкина и исторический жребий
России // А. С. Пушкин и современная культура. М., 1996.
5. Советская Россия. 2008. 9 окт.
Л. А. Мальцев
ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ПАРАДИГМА ПОЛЬСКОГО РОМАНТИЗМА:
МИЦКЕВИЧ И ДОСТОЕВСКИЙ
Автор сопоставляет философскую проблематику «Великой импровизации» А. Мицкевича с идеями Ф. М. Достоевского в контексте экзистенциального сознания польской литературы, в свете исторического диалога польской и русской культур. Прослеживаются пути развития экзистенциальной мысли в художественной культуре XIX столетия.
Практически ни один значительный польский писатель
XX в. не прошел мимо духовного опыта Достоевского
1
. Подобное влияние определено тем, что сформировавшаяся в начале
XIX в. «романтическая парадигма» (М. Янион) делает поль-
скую культуру «открытой» по отношению к проблематике сочинений Достоевского, несмотря на критическое отношение
самого Достоевского к «польскому вопросу» и несмотря на то,
что в образной системе писателя «польская» тема за редкими
исключениями имела
карикатурное преломление2. Неоднозначность и парадоксальность творчества Достоевского как одновременно «далекого» и «близкого» для польского читателя за-
1
См. работы А. И. Баранова [2], В. А. Хорева [8].
2
См. аналитическое эссе Е. Стемповского [14] о связи между отрица-
тельными образами поляков у Достоевского и общими мировоззренческими основами его творчества.
175
Резонансное поле русской литературы в странах Балтийского региона
ставляет осмыслить факт влияния автора «Братьев Карамазовых» на польскую литературу не только в прямой, но и в обратной перспективе: с той точки зрения, что еще польские романтики предугадали значимость «проклятых вопросов», поставленных и сформулированных у Достоевского. Именно эти
«вопросы» определили, во многом, проблематику экзистенциализма XX в.
Таким образом, в поле зрения автора статьи входит три определяющих момента сравнения: польский романтизм — творчество Достоевского — общеевропейский экзистенциализм.
При расплывчатости границ влияния экзистенциализма на
польскую культуру
3
с достаточной определенностью можно го-
ворить о ее романтическом векторе, обусловленном нахождением «в когтях польского романтизма» (Конвицкий), тем, что
«в течение почти двухсот лет… — считает М. Янион, — в
Польше преобладал монолитный стиль культуры, который я
называю символическо-романтическим» [10, s. 22]. Специфика
польского романтизма, по М. Янион и М. Жмигородской, определяется
тем, что в «двойном понимании экзистенции… как
всеобщей судьбы человеческих существ, обреченных на незнание, страдание, смерть… и как самосотворения существа, которое само выбрало свою судьбу и пытается реализовать его в
жизни», — представителям национальной культуры ближе
второй вариант: «“Великая мысль”… является основой стратегии создания себя. <…> Может быть понята
как проект, замысел романтика о самом себе» [11, s. 27]. Таково резюме по следам исследования «Кордиана» Юлиуша Словацкого в контексте «Исповеди» Руссо, «Страданий юного Вертера» Гете и
«Рене» Шатобриана.
Все это позволяет предположить, что специфика традиции
романтизма однозначно определяет ориентацию польской литературы в русле не «философии трагедии», по которой
чело-
век бессильно бьется над «неразрешимыми вопросами» бытия,
3
О польском экзистенциализме пишут В. Шидловская [15], М. Януш-
кевич [12].
176
Л. А. Мальцев
а «философии выбора», согласно которой человек есть «проект» самореализации: отстаивает позиции в жизни, борется за
место в бытии и становится в итоге тем, кем себя создал. Так, в
«Кордиане» главный герой от идеи небытия (самоубийства)
идет к реализации собственного выбора: в монологе на горе
Монблан экзистенция представляется «веером» возможностей,
и «вектор» развития состоит в выборе одной из них, в реализации «великой мысли» через ее отождествление с делами, поступками, жестами, мимикой, даже тончайшими душевными
движениями — с исчерпывающим содержанием экзистенции, в
чем прочитывается аналогия с идеей «ангажированного» выбора. Сам «выбор», как и у Сартра, не сопрягается с существованием
объективной (христианской) шкалы моральных ценностей — Кордиан создает ценности, которые в сюжете драмы
служат оправданию замысла политического преступления —
несостоявшегося покушения на жизнь царя Николая I.
Драматическая поэма «Кордиан» Словацкого однозначно и,
на наш взгляд, несколько односторонне характеризует романтическо-экзистенциальную парадигму польской литературы.
Стоит обратиться к другим произведениям, чтобы, наоборот,
продемонстрировать
сложность, неоднозначность проблем, поставленных польскими романтиками. Например, к «Великой
импровизации» (Wielka improwizacja) Мицкевича из III части
драматической поэмы «Дзяды». По нашему убеждению, именно этот текст Мицкевича стал эталонным для польских писателей XX в. в их экзистенциальных и экзистенциалистских исканиях.
Главное отличие импровизации Конрада от монолога Кор-
диана заключается в
обращении героя Мицкевича к Богу за
помощью в кардинальных проблемах индивидуального, национального, общечеловеческого бытия. Вступительные слова
импровизации обнаруживают глубочайший конфликт поэта с
«людьми», не воспринимающими «мысль» песни. Поэтому
импровизация начинается призванием одиночества и определяет установку поэта девизом: “Sam śpiewam w sobie, śpiewam
samemu sobie” [13, s. 156]. Но на практике адресация «сам се-
177
Резонансное поле русской литературы в странах Балтийского региона
бе» выливается в обращение «себя — к Богу». Уже сам факт
такого обращения подрывает самодостаточность «проекта, замысла романтика о самом себе»: чтобы реализовать «проект
себя», Конрад обращается к Богу.
Импровизация Мицкевича начинается вопросами ритори-
ческого характера. Целый каскад вопросов: “Cóż po ludziach?
Czym śpiewak dla ludzi? Gdzie człowiek, co z mych pieśni całą
myśl wysłucha?…” [Ibid, s. 154], и далее вопрос: “Cóż
Ty
większego zmogłeś zrobić — Boże?” [Ibid, s. 155] — все это во-
просы, не просто предполагающие, по Сартру, согласие говорящего на отрицательный ответ, но и полагающие заведомую
предопределенность отрицательного ответа: нет, ни один человек «из моей песни не услышит всей ее мысли», и Бог не
сделает ничего «большего», чем «моя» песня. Значительная
часть текста импровизации есть ни что иное, как заранее готовый отрицательный ответ Конрада, и логика развития конфликта — в том, что категорическое отрицание Конрада является преградой к восприятию потенциального Ответа Творца.
«Вопросным» является бытие Конрада, но прямолинейными ответами герой сам подавляет зреющие в душе вопросы,
заменяя их
«псевдовопросами». Герой делает вид, что ему понятно собственное бытие, бытие других и бытие Бога, однако
положение на «границе» (“Tam dojdę, gdzie graniczą Stwórca i
natura” [Ibid, s. 157]) объективно ведет к постановке вопросаальтернативы: “Dziś mój zenit, moc moja dzisiaj się przesili, Dziś
poznam, czym najwyższy, czylim tylko dumny” [Ibid, s. 156] —
именно так, через собственный опыт, Конрад формулирует вопрос о человеке, о его величии или ничтожности, с предельным
упорством повторяя, что именно «сегодня» он надеется получить Ответ от верховной силы мироздания. Вопреки Книге Бытия Конрад однозначно отвечает на вопрос об истоках своего
поэтического дарования (“I mocy tej nie wziąłem z drzewa
Edeńskiego...” [Ibid, s. 158]), — а вопрос об исходе предлагает
решить на основе равноправного союза с Богом, выходя, таким
образом, за пределы вопрошания, ведь «вопрос»
этимологиче-
ски содержит «просьбу», и переходя от «вопросительности» к
178
Л. А. Мальцев
неоправданной требовательности: “Daj mi rząd dusz” [Ibid,
s. 159].
Этот момент импровизации подразумевает Мацейна, противопоставляя Иову Конрада. По мнению мыслителя, Книга
Иова есть развернутый вопрос Иова и ответ Бога. Вопрос Иова
касается не только этого героя Библии, но и рода человеческого: поэтому «каждый из нас в большей или меньшей степени Иов» [6, с. 11]. По
литовскому философу, человек — естественно религиозное существо: его мышление «ответ оставляет Господу, превращается… в молитву, то есть обращение к
Господу» [Там же, с. 97]. Иов и Конрад доходят до рубежа, но
«Иов перед лицом этой границы молится, а Конрад бунтует и
угрожает». «Иов, — уточняет мыслитель, — переступает эту
границу и клонится
к рукам трансценденции. Конрад бьется по
сю сторону границы и, иссякнув, клонится в безграничную
бездну, от которой его спасает тоже молитва, хотя и не его самого» [Там же, с. 128—129].
На наш взгляд, противопоставление Иову Конрада все же
не должно быть диаметральным. Конрад борется между вопросами, зреющими в душе, и
поспешными отрицательными ответами, которые уничтожают плоды его же внутренней работы.
Вопрос, который выносил в себе Конрад и который, собственно, хочет предъявить Богу, — о человеческом страдании.
Именно с этим вопросом он устремляется к границе «Бога и
природы», с собственной болью и болью своего народа (“Lecz
jestem człowiek, i tam, na ziemi me ciało; Kochałem tam, w
ojczyźnie me serce zosta
ło” [13, s. 157]). Вопрос о страдании,
формулируемый в сослагательном наклонении (“Jeśli miłość
jest na co w świecie potrzebna I nie jest tylko Twoją omyłką
liczebną” [Ibid, s. 162]), в отличие от требований разделить
власть, по Мицкевичу, есть то, с чем имеет смысл идти ко Всевышнему. Несмотря на нетерпение, Конрад дожидается ответа,
правда, в «Дзядах» не обходится без посредника — Ксендза
Петра. По
убеждению автора, правда Петра, выраженная в видении, и есть опосредованное «откровение», искомый ответ на
вопросы Конрада. Но «ответ» видения все-таки стал человече-
179
Резонансное поле русской литературы в странах Балтийского региона
ским ответом, пусть и не таким вызывающим, как бунт Конрада, и выразился он в идеологии польского мессианизма, в котором, естественно, трудно видеть окончательную истину. Поэтому вопросы Конрада остаются, по сути, безответными, тогда как при незнании ответов Конрад не может предпринять
полноценную реализацию «проекта, замысла о самом себе
».
Сам Словацкий в поэме «Бенёвский» угадывал этот моральный
надлом в Мицкевиче, возможно, это как-то связано с нерешенными вопросами Мицкевича, нашедшими негативное выражение в гордыне и бунтарстве Конрада.
В критической литературе по проблеме Мицкевич — Дос-
тоевский
4
никем ранее не отмечалось, что в «Великой импро-
визации» Мицкевича поставлены религиозно-философские вопросы, характерные для творчества Достоевского, прежде всего для его «Великого инквизитора». Об этом принципиальном
тексте Бердяев писал как об «увенчании идейной диалектики»,
заключающем в себе «положительное религиозное миросозерцание» писателя. «В душе бунтующего атеиста Ивана
Карамазова, — уточняет Бердяев, — слагается хвала Христу». И далее: «Изумителен художественный прием, к которому прибегает Достоевский. Христос все время молчит, он остается в тени.
Положительная религиозная идея не находит себе выражения в
слове» [3, c. 158]. Эти слова Бердяева полностью распространяются на «Великую импровизацию»: и этот текст есть своеобразное «увенчание
», «зенит» не только творчества Мицкевича, но и польского романтизма в целом. По замыслу автора
«Дзядов», богоборческий протест Конрада есть ступень его богоискательства, поэтому богохульством Конрад, даже мимо
воли, воздает хвалу Богу. Как и в «Великом инквизиторе» Достоевского, ключевую роль в «Импровизации» исполняет молчание Бога в ответ
4
См. исследования А. В. Архиповой [1], Ю. Гладысь [4]. Отмечаются
сходства и различия «петербургского текста» Мицкевича и Достоевского, различия в трактовке этики и психологии «валленродизма»,
различный подход к русскому и польскому мессианизму.
на дерзкие вызовы — результативный ав-
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]