Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Балтийский регион. Лики русского мира. Сборник научных трудов
.pdf
Г. И. Берестнев
Имеющее конкретный характер настоящее — это жизнь
уже всего человечества во плоти, включающая рождение и
смерть каждого отдельного человека. Вместе с тем это собственная жизнь конкретного человека, исполненная спасительной благодати:
"ко вода морьска" покры ю
И Христова Благодать вьсю землю объ"тъ, и
(стр. 169—170). В высшей степени
абстрактное и смутно упоминаемое будущее — время бытия праведной части человечества в вечности.
Вполне органичной у Илариона является и трансформация
языческого «циклического» времени в его линейную модель,
заданную ветхозаветной традицией, а затем активно поддержанную в христианстве. Однако эта линейная модель претерпела изменения под влиянием
новозаветной философии. В ней
время отчетливо развивается от «низшего» к «высшему» — от
мрака язычества через «тень» ветхозаветного Закона к свету
христианской истины и Благодати. При этом Иларион отчетливо
указывает на конечность такого нового исторического времени:
Благословенъ Господь Богъ израилевъ, Бог крьсти"ньскъ
"ко посhти и сътвори избавлени~ людьмъ своимъ,
"ко не презьрh до коньца твари сво~h,
идольскыимь мракъмь одьржимh бытии
и бhсовьскыимь слuжевани~мь гыбнuти
(стр. 11—15).
Наконец, идея исторического времени имеет у Илариона —
в соответствии с задолго до этого сложившейся и надежной
восточнославянской языковой традицией — еще одно частное
концептуальное оформление: «наиболее подходящий период
для реализации каких-либо условий» [2, с. 10—12]. Ср.:
Благодать же глагола къ Богu: «Аmе нhсть
Времене сънити ми на землю и съпасти миръ…»
(стр. 83)
При всем этом достаточно важное место в «Слове» занимает идея вечности, связываемая прежде всего с образом
Иисуса Христа и его спасительным пришествием на землю.
151
Русский мир в инокультурном окружении: языковой аспект проблемы
В частности, она выразилась в одинаковой актуальности Его
пришествия для всех сфер и времен бытия — для живых и
мертвых, для праведных людей и для грешников. Ср.:
Къ живumиимъ бо на земли человhкомъ, въ плъть одhвъс#
прииде,
Къ сumиимъ же въ адh расп#ти~мь и въ гробh полежани~мь съниде.
Да обои, и живи, и мьртвии, познають посhщени~ сво~ и Божи~ прихождени~,
и розuмhють, "ко тъ ~сть живыимъ и мьртвыимъ
Крhпъкъ и сильнъ Богъ.
Къто бо великъ, "ко Богъ нашь!
(стр. 31—36)
Однако более определенно идея вечности связывается с
жизнью праведного христианина после Страшного суда, которая на небесах реализуется в бесконечном времени. Земная
жизнь как таковая не обладает и не может обладать этим свойством — им наделена лишь небесная жизнь, во всех отношениях имеющая высокие божественные атрибуты. Ср.:
±ко Законъ привожааше възаконены"
къ благодhтьномu крьmению,
êðümåíè~ æå ñûíû ñâîè
препumа~ть на вчuню жизнь
(стр. 46—49).
Все это позволяет заключить, что в древнерусской языковой картине мира время подверглось радикальному переосмыслению. Его циклическую модель, свойственную архаичным мифологическим системам (и собственно язычеству), сменила линейная модель, характерная для иудео-христианского
мировидения. Тем самым в восточнославянском культурном
сознании утвердилась идея особого метафизического историзма, ориентированного
на христианскую православную идеологию. Кроме того, время стало отчетливо связываться с событиями, которые осмыслились как его «плоть» и мера. В метафизическом же плане история разделилась на три периода —
152
Г. И. Берестнев
дохристианский, христианский и на вечность после Страшного
суда. Настоящее в этой системе, связываемое исключительно с
христианством, обладает особой бытийной ценностью, поскольку лишь оно способно обеспечить человеку жизнь в вечности.
Рассмотрение «Слова» с этих позиций позволяет говорить,
помимо всего прочего, и о его философской направленности, а
личность Илариона соотнести с личностью
стина, который также рассуждал о времени в своей «Испове-
4
ди»
. Однако здесь же просматриваются и вполне отчетливые
Блаженного Авгу-
идейные различия. Если Августин относил время к числу субъективных категорий человеческого ума и основой его считал
некое протяжение
5
, то для Илариона время — это объек-
тивное свойство окружающей человека действительности, и
основой его выступает событие. Вследствие этого Августин оказывается ближе к философскому пониманию метафизической природы времени, а Иларион — к современному научному пониманию историзма. А это, в свою очередь, раскрывает ориентированность восточнославянского языкового сознания на
живую действительность, и вполне отчетливо эту установку выразил митрополит Иларион в своем «Слове о Законе
и Благодати».
Список литературы
1. Берестнев Г. И. Языковые подходы к проблеме архетипов кол-
лективного бессознательного // Языкознание: взгляд в будущее. Калининград, 2002. С. 164—183.
4
Ср.: «Что же такое время? Кто смог бы объяснить это просто и
кратко? Кто смог бы постичь мысленно, чтобы ясно об этом
рассказать? О чем, однако, упоминаем мы в разговоре, как о совсем
привычном и знакомом, как не о времени? И когда мы говорим о нем,
мы, конечно понимаем, чтó
другой, мы тоже понимаем его слова. Что же такое время? Если
никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я
захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю» [3, c. 327].
5
Ср.: «Поэтому мне и кажется, что время есть не что иное, как рас-
тяжение, но чего, я не знаю; может быть, самой души» [Там же, c. 340].
это такое, и когда о нем говорит кто-то
153
Русский мир в инокультурном окружении: языковой аспект проблемы
2. Берестнев Г. И., Вертелова И. Ю. О двух ключевых концеп-
тах, утраченных русским языковым сознанием: «спорина» и «благо» // Структура текста и семантика языковых единиц: Сб. науч. трудов. Вып. 4. Калининград, 2007. С. 5—32.
3. Блаженный Августин. Исповедь. М., 1992.
4. Иларион. Слово о Законе и Благодати. М., 1994.
5. Топоров В. Н.
О космологических источниках раннеисториче-
ских описаний // Из работ Московского семиотического круга. М.,
1997. С. 128—170.
6. Элиаде М. Священное и мирское. М., 1994.
7. Buck C. D. A Dictionary of the Selected Synonyms in the Principal
Indo-European Languages. Chicago; L., 1988 (1949).
8. Даль В И. Толковый словарь живого великорусского языка. М.,
1955. Т. 4.
ç. É. Ň·ÂÌÍÓ
нйийзаеауЦлдав нЦдлн дДгазазЙкДСД
дДд йнкДЬЦзаЦ дмгънмкзйЙй ийгагйЙД
Проанализирован калининградский топонимический феномен: на современном фактическом материале рассмотрены астионимы и урбанонимы Калининграда и области в
аспекте их принадлежности разным языкам и отмечено
влияние языковой пестроты местного топонимического
текста на менталитет калининградцев.
Текст города как объект изучения привлекает внимание исследователей разных гуманитарных специализаций: семиотики, культурологии, лингвокультурологии, социологии, социолингвистики, когнитивистики, стилистики художественного
1
текста
. Объектом рассмотрения в данной статье является то-
помастический аспект Калининградского региона как текста.
1
Упомянем классический труд В. Н. Топорова [1] и позднейшие
работы ряда авторов [6; 9; 10; 11; 12]. См. также подборку статей
«Петербургский текст» в журнале «Мир русского слова». 2003. № 1.
154
Н. Г. Бабенко
Сегодня Калининград — самый западный город Российской
Федерации, русский город, основную часть топонимикона которого, естественно, составляют русские названия. Как известно, в 1946 г. в кратчайшие сроки была произведена деноминация географических объектов Восточной Пруссии: большинство из них получили новые имена, названия других были переведены на русский (например, улицы Березовая
/ An der Birken,
Генделя / Händelstraße, Брамса / Brahmsstraße, Шиллера /
Schillerstraße, Еловая аллея / Tannenallee, Литовский вал / Litauer Wallstraße, Королевские ворота / Königstor, бастион «Ас-
трономический» / Bastion Sternwarte), третьи (и таких меньшинство) сохранили свои имена, претерпев лишь некоторые
фонетико-словообразовательно-морфологические изменения
(речь идет о названиях сохранившихся памятников архитектуры и гидронимах, например: Закхаймские ворота / Sackheimer
Tor, башня Дона / Dohnaturm, Преголя / Pregel, Дейма / Deime,
Писса / Pissa, Шешупе / Scheschupe). Результаты переименования не представляются удовлетворительными ни филологам
широкого профиля, ни специалистам-топонимистам. Так, на
диссонанс здешних нерусского пейзажа и русских географических имен обращает внимание П. Вайль: «По дороге из Калининградского порта в город мелькают названия: Сосновка, Малиновка, Медведевка, Орловка. На фоне совершенно нерусского — прибалтийского, северогерманского — пейзажа набор
, усугубленный Малиновкой, отдает опереттой. <…>
имен
Звездное небо над головой, нравственный закон внутри нас. За
дюнами — город Канта в бескозырке, бетонная критика чистого разума» [2, с. 39, 42]. В. Н. Топоров категорично утверждает, что «сам выбор тотального переименования с полной и
примитивной “русификацией” всего топокорпуса был не только безусловной ошибкой, но актом “
этнотопоцида”» [3, с. 44].
Справедливости ради нельзя не заметить, что мнения специалистов не всегда согласуются с идеологическими потребностями момента, не всегда совпадают с точкой зрения «рядовых»
носителей языка. Многие калининградцы (особенно люди преклонного возраста) видят в русской топонимике Калининграда
155
Русский мир в инокультурном окружении: языковой аспект проблемы
и области проявление исторической справедливости и гарантию окончательности результатов великой победы, а не преступление против культуры.
Как показало время, «этнотопоцид» не был полным: кёнигсбергская составляющая является неотъемлемой частью калининградского топонимикона. В основном она представлена
названиями немецких архитектурных памятников:
— ворот (Браденбургских / Brandenburger Tor, Росгартенских / Rossgärter Tor, Фридландских / Friedländer Tor, Фридрихбургских / Friedrichsburger Tor, Закхаймских / Sackheimer Tor);
— башен (Дона / Dohnaturm, Врангель / Wrangelturm);
— бастионов (Грольман / Grollman);
— казарм (Кронпринц / Kronprinz);
— парков (Луизенваль / Luisen-wahl, Макс-Ашман-парк /
Max-Aschmann-Park).
Эти наименования — та часть городской топонимики, которая ни в коем случае не может быть утрачена или сокращена:
приведенные и подобные им урбанонимы охраняются законом,
как и названные ими памятники непреходящей культурноисторической ценности.
По мнению
М. Спивак, «депортация немцев превратила поселившихся в этих местах русских в “людей без ключа”, сделала и без того чужое прошлое безвозвратно потерянным, закрытым, “заколдованным”, привело к невозможности так называемого “диалога культур” — по причине полного исчезновения
одной из сторон этого диалога, немцев» [4, с. 20]. Реальное
развитие событий опровергает приведенный
тезис: диалог
культур депортированных немцев и русских переселенцев
длится уже седьмой десяток лет и становится всё более активным, продуктивным. Исходные условия этого диалога были,
безусловно, трагичны, но ни в коей мере не могли отменить
встречи и взаимодействия этнокультур. С точки зрения Т. В.
Цивьян, попытки переселенцев России, Белоруссии, Украины
сделать чужое своим и внести свое в чужое привели не к «монолитности разного», а к «выморочной мозаичности» [5, с. 28].
Действительно, мозаичность материальной культуры Калинин-
156
Н. Г. Бабенко
града налицо, в то же время необходимо учитывать и мнение/ощущение горожан (особенно молодых), которые не чувствуют «выморочности» свойственной Калининграду культурной мозаики и оценивают облик города как естественный и органичный для этого локуса, а сам локус — как свой. Свой, но в
полной ли мере русский? В приложении
к Калининграду по
понятным причинам невозможно получить социолингвистические данные, сходные с теми, что приводит М. В. Ахметова,
исследуя текст города Мурома: «Основными признаками Мурома в “локальном тексте” становятся следующие: это город
русский, древний (старый, старинный), православный, былинный. Как показывают интервью с муромлянами, первый при-
знак (русский) семантически
объединяет остальные, тем самым
становясь главным топосом муромского “локального текста”»
[6, с. 60]. В поисках специфики калининградского «локального
текста», «калининградского образа мира», Н. В. Андрейчук и
Л. М. Гаврилина отмечают, что у молодых калининградцев «на
бессознательном уровне Калининград как бы выводится из культурных шифров “российскости”, что свидетельствует об определенных изменениях
ментальной идентичности. Некоторое отчуждение от России фиксируется и семантически: часто используются выражения типа — “большая земля”, “культурный материк”, “историческая Родина”, “была в России” и т. п.» [7, с. 27].
Исторически обусловленное своеобразие нашего города заявляет о себе разнообразно. Вспомним «топонимическую ловушку», которая подстерегала организаторов недавних юбилейных
торжеств: какому городу
исполнилось 750 лет? Русскому Калининграду? Конечно, нет. Немецкому Кёнигсбергу? Тоже нет:
до 750-летия Кёнигсберг не дожил. Наиболее корректной представляется интерпретация, согласно которой прошедшие юбилейные торжества были празднованием 750-летия этого города, в котором если не гармонизируются, то неизбежно сочетаются прошлое Кёнигсберга и настоящее Калининграда. Не эту
особенность нашего города подчеркивает неофициальное,
ли
но распространенное в молодежной среде новое имя города —
Кёниг? Питер (от Петербург), Челяб (от Челябинск) — эти
157
Русский мир в инокультурном окружении: языковой аспект проблемы
усеченные по аббревиатурному типу имена, обладая коннотациями неофициальности, интимности, называют те же реалии,
что и соответствующие полные географические наименования.
Формально производящей основой для номинации Кёниг послужил топоним Кёнигсберг, но содержательно (фактически)
Кёниг — не Кёнигсберг, которого больше нет, но и не вполне
Калининград, поскольку в новообразовании Кёниг очевидны не
коренное
(в аспекте содержания), но корневое (в аспекте словообразования) и прагматическое отличия от топонима Калининград. Кёниг — это родной город молодых калининградцев,
это Калининград, в который инкрустирован Кёнигсберг. Инкрустирован исторически, архитектурно, литературно, живописно, музыкально, топонимически, то есть культурно. Патриоты Калининграда / Кёнига любовно освоили это уникальное
культурное пространство,
не видя большой беды в многоимённости города. Топонимическое двуязычие характерно и для
номинации других городов Калининградской области: Светло-
горск / Раушен, Зеленоградск / Кранц, Черняховск / Инстербург, Советск / Тильзит — эти и другие топонимические пары
на слуху практически у каждого жителя нашего региона. Рассказ о Черняховске не обходится без упоминания замка Ин
стербург и одноименной марки коньяка, а Тильзит-театр известен за пределами не только Советска, но и Российской Федерации.
Сегодня очевидна тенденция к увеличению немецкой составляющей в топонимиконе Калининграда: приращение немецкого идет по двум направлениям.
Во-первых, всем горожанам, а не только знатокам истории
края становятся известны
немецкие топонимы, называющие
утраченные реалии. Например, названия городов, слиянием которых был образован Кёнигсберг: Альштадт (Altstädt), Кнайпхоф (Kneiphof) и Лёбенихт (Löbenicht). Именно этими именами
обозначаются сегодня районы перспективной реконструкции
города: летом 2008 года в газете «Дворник» были опубликованы фотографии конкурсных проектов реанимации Кнайпхофа
(со свойственной ему в прошлом сплошной застройкой), Аль-
-
158
Н. Г. Бабенко
штадта (с восстановленным Королевским замком и набережной), Лёбенихта (с достроенным эстакадным мостом). Не забыт
и район спорткомплекса «Юность»: в перспективных планах
он значится как Ластадие (Lastadien). Еще пример: нынешнее
активное использование бывшего немецкого аэродрома для проведения различных массовых зрелищ потребовало наречения
объекта — и тут «всплыл» немецкий урбаноним Девау (Devau).
Дать свое
название этому месту мы даже не попытались.
Во-вторых, новым городским объектам всё чаще дают немецкие имена. Так, в последние годы появились гостиницы с
такими названиями: в Калининграде — «Кайзерхоф» (ул. Октябрьская), «Обертайх» (ул. Верхнеозерная), «Обертайх Люкс»
(ул. Гоголя), «Альбертина» (ул. Д. Бедного), «Ганза» (ул. Чайковского), «Фридрихсхофф» (ул
. Чкалова); в Светлогорске —
«Раушен», «Фальке»; в Отрадном — «Георгенсвальде»; в Ян-
тарном — «Беккер»; в Зеленоградске — «Лаптау», «Королева
Луиза»; на Куршской косе — «Понарт», «Вилла Элиза Заркау»,
«Пилкоппен». Добавим к этому списку названия калининградских кафе — «Кнайпхоф» (ул. К. Маркса), ресторанов —
«Кронпринц» (ул. Литовский вал), «Гаштет Россгартен» (ул.
Черняховского), сети магазинов «Бауцентр
», транспортной
компании «Кёниг-Авто», туристических агентств «ШнидерРайзен» (пр. Мира) и «Филанд» (пл. Калинина), ресторанов —
«Раушен» и «Зее штерн» в Светлогорске, коттеджного поселка
«Мариенбург» (приведенный список не претендует на полно-
ту) и получим фактическое подтверждение того, что калининградский бизнес, работающий в сфере обслуживания и торговли, считает целесообразным (=
выгодным) топонимически актуализировать немецкие мотивы. Иногда в рекламе делается
попытка привязать новострой с немецким именем к достаточно
призрачной исторической основе. Например, интернет-реклама
новой гостиницы «Фридрихсхофф» содержит историческую
справку, мотивирующую выбор урбанонима: «Здание построено на месте, где во второй половине XVIII века находилась
господская мыза, в которой в период своих
нечастых визитов в
столицу Восточной Пруссии любил бывать прусский король
Фридрих II Великий».
159
Русский мир в инокультурном окружении: языковой аспект проблемы
Не является ли приведенный материал доказательством
«ползучей германизации» региона? Очевидно, нет, так как не-
мецкий топонимический пласт растворен в массе урбанонимов,
усугубляющей городское многоязычие отсылкой к другим
странам и языкам (типа калининградских ресторанов, кафе и
баров с названиями «Таймс», «Фёст», «Гранд Холл», “Estivo”,
“Dekameron”, «Ламаджо», «Андре», «Кофелонж», «ФортоРанта», «Пиратхауз бар»; магазинов
«Вестер», «Гуд лайф»,
“Prĕ maman”, «Амбер-холл», «Вэлком», «Мега-сити», «Плаза»,
«Фэнтези», “La Scala”, “Fashion Time”, “CitySexy”, «Евро-
бренд», “Rich”, «Ю-тайм»; салонов красоты «Бьюти», «Тутти»
и «Шато Парадиз», фитнес-центра “Holiday”, солярия «Сансити», сити-центра «Клевер» (на рекламе у стадиона «Балтика» — «City-center “Clever”»), туристических агенств «Дэдди»,
«Дартэкс», «Висмант», «Алвис» и пр.). Должно быть, по мнению
владельцев названных объектов и властных структур, регистрирующих эти объекты, иноязычное или псевдоиноязычное ласкает русский слух, поднимает престиж того, что именует, придает ему европейский шарм, прозрачно намекая тем самым на исключительное качество услуги. Иначе чем объяснить
постоянное увеличение доли приведенных и подобных им урбанонимов в топонимике
Калининграда и области?
Конечно, ни полная германизация, ни полная американизация, ни какая-либо еще «-изация» калининградской топонимике не грозят, но ее «обезрусение» (как тенденция и некоторый
уже наличествующий результат) совершенно очевидно. Убывание «русскости» калининградской топонимики не может не
влиять на языковое сознание калининградцев, на языковую
личность каждого из
них, о национальной природе которой
Ю. Н. Караулов пишет: «носителем национального начала…
выступает относительно устойчивая во времени… часть в
структуре личности, которая является на деле продуктом длительного исторического развития и объектом межпоколенной
передачи опыта» [8, с. 42]. Нам следует обратить особое внимание на относительность устойчивости национального компонента в структуре
языковой личности и задуматься о том,
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]