Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Vivit virtus. Сборник, посвящённый памяти Т.В. Васильевой
.pdf
является способом вхождения в культуру, инкультурацией, помогающей приобретать и переживать культурный опыт как модель вероятных жизненных ситуаций
(не потому ли за века существования жанр романа оброс
таким разнообразием оттенков – психологический и любовный, сентиментальный и роман воспитания, приключенческий, детективный и пр.).
Впрочем, к сказке человек испытывает интерес независимо от возраста. Друг П.А. Флоренского философ
Е.Н. Трубецкой в работе «Иное царство и его искатели в
русской народной сказке» (написанной в том же 1922 году) отмечает: «То, что взрослые образованные люди, в том
числе и те, которые воображают, что переросли сказку,
находят в ней привлекательность, есть лучшее доказательство того, что в сказке зарыто какое-то великое сокрови-
1
ще, без которого мы обойтись не можем»
. Исследователи фиксировали и пытались объяснить эту особенность
сказки: «Человек сам по себе, отприродно, так сказать
генотипически, владеет некоторой общей системой
моделирования мира, куда сказка вписывается чрезвычайно естественно и органично, может быть, в чем-то и
более просто, чем реальность. Простота сказки для восприятия не опровергает ее принципиальной семантической сложности, а свидетельствует лишь о том, что
человек обладает соответствующим механизмом для ее
2
освоения»
. Здесь уместно вспомнить об одном из главных понятий глубинной психологии К.Г. Юнга, вызревавшей в тот же период и испытавшей влияние ритуализма
ХХ века. Это понятие индивидуации – духовного взросления, обретения человеком себя, которое сопровождается
встречей с архетипами коллективного бессознательного,
концентрирующими культурный опыт человечества, ярче
всего выраженный в символике сказки и мифа.
1
Трубецкой Е.Н. Иное царство и его искатели в русской народно
сказке. М., 1922. С. 8.
2
Цивьян Т.В. К семантике пространственных элементов в волшеб-
ной сказке (на материале албанской сказки) // Типологические исследования по фольклору. М., 1975. С. 212.
151
ДВА ТИПА СИМВОЛОВ ПЕРЕХОДА
Одну из наиболее последовательных трактовок сказочного сюжета предложил отечественный исследователь фольклора В.Я. Пропп. Соглашаясь с Дж. Фрэзером
и ритуальной теорией, что миф есть слепок с ритуала, он
трактует сказку через переходные ритуалы и связанную с
ними атрибутику
1
.
В сказочном сюжете обнаруживаются два способа перехода, о которых шла речь применительно к «Божественной комедии»: 1) хотя «иное царство» сильно удалено
и «своим ходом» недостижимо, пространство обладает
кривизной, образующей в него путь; 2) отверстие, через
которое герой попадает в «иное» царство», мгновенно.
Оба типа символики сопровождают любой переходный
ритуал и сохраняют себя во многих разновидностях жанра хождений.
«Два мотива – оборотничество и дальняя дорога, возникающие в рассуждениях Флоренского, являются универсалиями, распространенными по всему миру. Достаточно вспомнить русскую сказку: «ударился серый
волк о сыру землю – стал конем златогривым», а мотив дороги, «за тридевять земель, в тридесятое царство», существует в качестве реликта и в современной цивилизации:
свадебные путешествия, побеги детей из дома. То, что эти
два способа перехода по ту сторону бытия могут быть
эквивалентными – принципиальный факт, непосредственно вытекающий из открытия Флоренского»
2
, – пишет математик А.Н. Паршин, отметивший параллелизм
сказки и космоса «Мнимостей». Рассмотрим подробнее
каждый из них.
Дальняя дорога. Путь-дорога в сказке – путь, приводящий на «тот» свет, в «чужое» пространство. Исследователи фольклора давно заметили, что функция дороги в
1
Наиболее последовательно этот подход развит в работе «Истори-
ческие корни волшебной сказки» (1946).
2
Паршин А.Н. Путешествие Данте в Ад: поэзия мифа и точность ес-
тествознания // Флоренский П.А.: философия, наука, техника. Л., 1989.
С. 19.
152
сказке и близких к ней жанрах связана с изначальной семантикой дороги в переходных обрядах, прежде всего в
погребальном. Это последний путь покойного – на место
захоронения и в загробный мир. Тема дороги неотделима от представлений об области смерти, отдаленности
и отделенности мира мертвых. Умерший либо его душа
(соответственно, герой в литературе хождений)пробирается по определенному, допускаемому той или иной традицией пути. Достаточно универсальным является представление об узком тонком мосте, связывающем «тот»
и «этот» свет (мостом служит жердочка, ствол дерева, колеблющееся или скользкое бревно, змея, тонкий волос
1
и т. п.
). Дорога-мост соединяет сферу жизни и смерти,
и шире – «свое» и «чужое» пространство.
«Иное царство» распложено в неопределенной пространственной и временной отдаленности от мира героя.
Часто герой отправляется туда в поисках невесты, живущей «на краю света», потому искать ее нужно бесконечно
долго, и «чтобы дойти до нового царства, надо преодолеть
бесконечное расстояние»
2
. А также время героя в пути
длится неопределенно долго, почти бесконечно растянуто. Для обозначения такой удаленности используются
знакомые нам с детства присказки: «шел, шел», «долго ли,
коротко», «близко ли, далеко ли», «за тридевять земель»,
«в тридевятом царстве», «ехали-ехали». Неопределенная
пространственно-временная удаленность часто обозначается числами: «числовые характеристики сказочного
пространства могут быть описаны лишь в рамках оппозиции большой/маленький, близкий/далекий и под., но
не конкретно. Числа в сказке обычно магические – 3,3 +
1,5,7,9 и т. д. – и в этом смысле они не случайны. Вместе
1
Мост лежит над пропастью, обрывом, рекой, бурным потоком,
обозначающими границу мира мертвых и живых, которую необходимо пересечь, Э.Б. Тайлор называет его «мостом Смерти», подчеркивая
константность образа в различных традициях. Также В.Я. Пропп в работах о сказке отмечает, что представление об отделенности царства
мертвых от царства живых тонким, иногда волосяным мостом, через
которые переходят умершие или их души, – очень древнее.
2
Трубецкой Е.Н. Иное царство и его искатели в русской народной
сказке. М., 1922. С. 8.
153
с тем они не обозначают никакой математической величины. В общем виде их функция сводится к указанию на
то, что между своим и чужим миром пролегает расстояние, нечто вроде пограничной нейтральной полосы, а
еще более обобщенно – на дискретность пространства»
1
.
И хотя на время пути герой «выключен» из обыденной
пространственно-временной структуры, именно это позволяет в итоге попасть прямо к пункту назначения – в
царство Кощея, логово дракона, сад, где живет жар-птица.
Сказочный сюжет целиком состоит из этапов продвижения героя по пространству, пунктов его маршрута.
«Существенно то, что при отправлении героя путь направлен в иной мир, а при возвращении – в свой, являясь,
таким образом, обязательным медиатором между ними,
без которого переход из одного мира в другой почти без
исключения не совершается»
2
. В жанрах, сюжет которых
построен на принципе связи «своего» и «чужо-го», путьдорога совпадает с пространством вообще, она создает
пространство. Граница разъединяет, а дорога объединяет
«свой» и «чужой» мир. Следуя по ней, обя-зательно доберешься до «того света».
Нелинейность пути и его совпадение с пространством
особенно заметны в сюжетах, где путь проходит по мировому древу, совпадающему с мирозданием. Герой, чтобы
попасть в другой мир, карабкается по дереву (так часто
путешествуют шаманы, пересекающие границы миров).
Мировое древо служит осью, соединяющая здешний,
верхний и нижний мир, его крона держит небесный свод,
корни достигают преисподней. Оно является конструктивной особенностью пространства, формирует искривление, необходимое для отправки героя в «иной» мир.
Оборотничество. Во втором случае герою нет надобности отправляться «за тридевять земель». «Иное царство» оказывается очень близким к этому миру, и переход
1
Цивьян Т.В. К семантике пространственных элементов в волшеб-
ной сказке (на материале албанской сказки) // Типологические исследования по фольклору. М., 1975. С. 210.
2
Там же. С. 199.
154
в него происходит мгновенно. Для этой цели сказочное
пространство обнаруживает особые дискретные участки – точки перехода или отверстия, то есть кратчайшие
пути на «тот свет». Быстрое перемещение могут обеспечивать волшебный помощник или магический предмет –
операторы пространства-времени, способные превращать огромные расстояния в кратчайшие.
Такой способ перехода представлен двумя основными типами сказочной образности, маркирующими дискретные пограничные участки. Вот как их фиксирует
В.Я. Пропп. Первый – избушка, дом в лесу, которую герой
не может миновать, через которую должен непременно
пройти, по сути, протиснуться (избушка-гроб, маленькая,
«без окон без дверей» и т. д.). Второй – образ змея, чудовища, восходящий к изначальному ритуальному проглатыванию неофита, впоследствии сменившийся мотивом
змееборства. Минуя оба отверстия, герой существенно
меняется сам, умирая и воскресая. Функция избушки –
сделать героя наполовину мертвецом, дабы он пробрался на «тот свет», куда закрыт путь живым. Функция змееборства – обновление, воскресение в новом статусе, позволяющее вступить в «иное царство». Объяснительным
планом здесь является уже не похоронный, а свадебный
обряд, пройденные испытания санкционируют женитьбу героя. Протискивание, переход через барьер – дискретную границу миров – часто предполагает изменение
облика. По одну сторону персонаж может иметь человеческий облик, по другую – звериный, обернуться животным (ср. в «Мнимостях» тело при переходе через световой
барьер выворачивается наизнанку; именно этот мотив
А.Н. Паршин называет «оборотничество»).
Таким образом, если задаться вопросом о геометрической интерпретации сказочного пространства, очевидно, что для этого не подойдет евклидова геометрия.
Оно дискретно, нелинейно, искривляется, сворачивается,
«морщится», образует складки – лишь следуя по ним, окажешься на «том свете». Нелинейные траектории и отверстия здесь не чудо, но что-то само собой разумеющееся,
155
ведь «своим ходом» до «того света» не дойти. Показательно, что Флоренский определял мышление доклассических культур, и особенно традиционное («народное») как
«доевклидово»
1
: «уходя в глубь истории, геометрическое
мышление утрачивает евклидовскую резкость. На этом
основании можно было бы сделать историческую экстраполяцию о первоначальной неевклидовой геометрии,
господствовавшей в еще более ранние времена. Народное геометрическое мышление действительно ближе к
геометрии неевклидовой, чем к Евклидовой»
АРХАИЧЕСКИЙ КОСМОС И СОВРЕМЕННАЯ НАУКА
2
.
Возникает, однако, закономерный вопрос: правомерно ли искать соответствия между структурой сказочного,
и шире – архаического, пространства и какой бы то ни
было научной теорией? В основе Дантова космоса лежит
средневековая космология, восходящая к античной, то
есть к эпохе научного мировоззрении, пусть и отличного
от нововременного. Показательно, что для античного космоса подобное соответствие было найдено. В 1927 году, не
без влияния «Мнимостей в геометрии», ученик и последователь Флоренского А.Ф. Лосев издал работу с говорящим
названием «Античный космос и современная наука».
Однако в те же годы родилась такая постановка проблемы, как «архаический космос и современная наука». «Наряду с “Мнимостями”, – пишет А.Н. Паршин, – в 20-х годах
появились и другие работы с новым подходом к фольклорному и этнографическому материалу. В.Г. Богораз
обратил внимание на близость ряда эффектов теории относительности (например, замедления времени) к событиям, происходящим в сказках и мифах. Совсем другая
структура, не похожая на непрерывный континиум естествознания, появилась в книге В.Я. Проппа “Морфология
1
В частности, исходя из аргумента, что доклассические культуры не
пользовались прямой перспективой в изображениях.
2
Флоренский П.А. Из истории неевклидовой геометрии //Флорен-
ский П.А. Сочинения: В 4 т. М., 1994–1999. Т. 2. М., 1995. С. 630.
156
сказки” (1928) о русской сказке и в его позднейших замечаниях о природе шаманских путешествий. Пропп вдохновлялся натурфилософскими идеями Гете. Весь этот
всплеск идей оказал лишь частичное влияние на развитие
фольклористики и этнографии. Если мысли Флоренского и Богораза были полностью забыты, то идеи Проппа
развивались лишь в рамках скользящего по поверхности
явлений структуралистского направления. Тем более не
ставился вопрос о связи между этими подходами»
1
.
Работа Богораза «Эйнштейн и религия», парадоксальным образом созвучная с проблематикой «Мнимостей»,
увидела свет в 1923 году, спустя год после книги Флоренского. Скорее всего, она создавалась без влияния «Мнимостей»: жизнь Флоренского была связана с Москвой,
Богораза – с Ленинградом (вместе с Л.Я. Штернбергом
он считается главой Ленинградской школы этнографии
1920-х годов). Кроме того, значительную часть времени
этнограф проводил в экспедициях, а в конце 1910-х – начале 1920-х годов, то есть в период выхода «Мнимостей»,
работал в США.
Если Флоренский опирается на литературный текст,
Богораз реконструирует картину традиционного космоса на полевом материале, в основном это чукотско-эскимосские миф и легенда. Тема «Флоренский и Богораз»
заслуживает особого изучения. Авторы, например, похоже описывают время архаического и средневекового
космоса. Как и пространство, оно имеет сложную структуру: подвержено релятивистским эффектам, способно даже
обращаться вспять – двигаться от следствий к причинам.
На рисунках эскимосов Богораз отмечает элементы
обратной перспективы, и в целом очевидную нелинейность мироустройства, особенно заметную при попытках
вычертить космос целиком (рис 6 и 7).
1
Паршин А.Н. Путешествие Данте в Ад: поэзия мифа и точность есте-
ствознания. С. 19.
157
Рис. 6. Плоская карта трехъярусного мира эскимосов
Рис. 7. Выпуклая карта трехъярусного мира эскимосов
Вообще архаическим представлениям чужды перспективные принципы. «Так, например, уменьшение размера духов, укрощенных и подвластных человеку и потому
движущихся к нему навстречу, противоречат объективно-
158
му закону физической перспективы, согласно которому
приближающееся тело увеличивается»
1
(рис. 8). В «Обратной перспективе», проводя историко-культурный обзор,
Флоренский приходит к выводу, что почти все доренессансные культуры, нацеленные на передачу подлинного
положения дел в мире (не того, какое видит наш глаз), не
использовали прямой перспективы.
Рис. 8. Женская драка. В.Г. Богораз отмечает, что дети, помогающие
в драке матерям, изображены непропорционально маленькими.Здесь
отразилось первобытное воззрение, что существа подчиненные, под-
властные другим, представляются уменьшенными
Как отмечает Богораз, замысел «Эйнштейна и религии»
возник за чтением популярных изложений новейших научных теорий. Когда ученые пытались «превратить свои
отвлеченные формулы в конкретные психические образы, они неизбежно давали картины, подобные рассказам
и легендам фантастического или полуфантастического
характера, распространенным среди первобытных шаманистических племен».
2
С другой стороны, в архаических представлениях этнограф подмечает черты, имеющие четкую параллель с современной ему космологией.
1
Богораз В.Г. Эйнштейн и религия. М.; П., 1923. С. 53.
2
Богораз В.Г. Эйнштейн и религия. С. 15.
159
Например, первобытный космос «кинетичен»: он целиком создается движениями в нем – духов, шаманов, героев, причем речь идет о «соотносительном» движении
(рис. 9).
Рис. 9. Охота на зайцев с сетями.
«Первобытное восприятие жизни и физического мира
кинетично. Первобытный человек ощущает свою собственную жизнь прежде всего как движение, и окружающий мир представляется ему не только вечно живым, но
и вечно движущимся, несущимся прямо на него, и мимо
него, и пляшущим вокруг него»
1
Богораз В.Г. Эйнштейн и религия. С. 10.
1
. Отметим, что принцип
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]