Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Vivit virtus. Сборник, посвящённый памяти Т.В. Васильевой
.pdf
лучить немного поддержки в этот опаснейший час? Где
я могу искать помощи? К кому я могу прибегнуть хоть за
каким-нибудь утешением? Мое тело покидает меня, мои
радости растаяли как дым, мое добро не пойдет со мной.
Все эти мирские вещи я должен оставить позади; если
и будет какая-нибудь поддержка, то она должна заключаться или в молитвах моих друзей, или в моих собственных добрых делах, которые я делал раньше.
Но что касается моих добрых дел, которые могли бы
быть значимы в глазах Бога, – увы, их мало или совсем
нет, тех, о которых я могу думать, что они значимы: они
должны быть совершены прежде всего непосредственно
во имя Его любви. Но мои дела – в то время как по своей
природе они были добрыми, однако по своей глупости
я тянул с ними. Потому что я совершал их или для того,
чтобы доставить кому-нибудь удовольствие, или чтобы
избежать мирского позора, или ради моих собственных
эмоций, или из-за страха перед наказанием. Так что редко
я совершал какой-нибудь хороший поступок с той чистотой и прямотой, которая была нужна для того, чтобы
оно было совершено правильно. А при том что мои злые
поступки, позорные и отвратительные, бесчисленны,
я не нахожу ни одного дня из всей моей жизни, ни даже
одного часа, который был бы на самом деле проведен к
удовольствию Бога, при том что множество поступков,
слов и мыслей в моей жизни не удались.
Увы! Стало быть, мало надежды могу я возлагать на
свои дела. А что касается молитв моих друзей, которых
я оставляю позади, то многие из них, возможно, находятся в той же беде, что и я. Так что если их собственные
молитвы и могли бы помочь им самим, другому они так
помочь не могут. А многие из них отнесутся с полным
пренебрежением, а некоторые забудут меня. И ничего
удивительного, ведь кто мог бы быть мне большим другом, чем я сам? А раз я, кто больше всех должен был заботиться о себе самом, забываю о собственном благе в течение своей жизни, ничего удивительного поэтому, если
другие забудут меня после моего ухода отсюда.
101
Есть другие друзья, чьи молитвы могут помогать душам, как, напрмер, молитвы блаженных и святых праведников высоко в небесах, которые будут действительно
внимательны к тем, кто здесь на земле усердно почитал
их раньше. Но увы! У меня было реальное чувство только
к нескольким из них, и даже их я почитал так слабо и с таким безразличием обращался к ним за покровительством,
что мне стыдно просить у них поддержки или помощи.
А на самом деле в то время мне надо было серьезнее подумать об их почитании и с большим старанием вверять
их молитвам мою несчастную душу, и таким образом понастоящему сдружиться с ними, но теперь смерть уже настигла меня, а дело обстоит так, что никакой другой надежды у меня не остается, кроме одной только надежды
на милосердие моего Господа Бога, чьему милосердию я
теперь и вверяюсь, моля Его отнестись ко мне не по моим
заслугам, но по Своей бесконечной благости и изобильной милости.
Увы! Моей обязанностью было гораздо лучше помнить об этом ужасном часе, я должен был бы всегда держать перед глазами эту опасность, поэтому я должен
был бы позаботиться о том, чтобы быть теперь более
готовым к приходу смерти, которая, как я прекрасно
знал, должна в конце концов прийти, хотя я и не знал,
когда, где или как, но я хорошо понимал, что ей равно
подходит любой час и момент моей жизни и что это она
выбирает. И тем прискорбнее мое безумие! Несмотря
на всю неопределенность моей смерти и времени ее
прихода, я не принял надежных мер, которые позволили бы мне наверняка подготовиться к этому часу. Очень
часто я затрачивал массу усилий и внимания, чтобы предостеречься от маленьких опасностей только потому,
что я думал, что они могут возникнуть, а на них потом не
было ни намека. И то были всего лишь пустяки по сравнению с этим; насколько больше должен был я стараться уберечь себя от страшной опасности, которая, как я
прекрасно знал, должна непременно обрушиться на
меня однажды. Потому что ее никак невозможно избе-
102
жать, и к ней-то я должен был подготовиться хорошо,
ведь от этого зависит вся наша дальнейшая судьба. Ибо
если человек умрет хорошо, то после смерти ему не придется испытывать недостатка ни в чем из того, что он
только мог бы захотеть, но его желания будут удовлетворены целиком и полностью. А если он умрет плохо, то
никакие меры предосторож-ности, которые он принимал когда-либо раньше, не помогут ему. И потому именно
в подготовку к смерти мы должны вложить больше всего
усилий, раз она одна может помочь без всего остального,
а без нее ничто не может помочь.
О вы, у кого есть время и возможность подготовить
себя к смертному часу, не откладывайте со дня на день,
как я. Ведь я часто подумывал об этом и говорил себе,
что надо бы как-нибудь на досуге подготовиться, и тем
не менее ради любого пустячного дела я откладывал
это в сторону и всегда переносил свою подготовку на
другое время, обещая самому себе вследующий раз не
сплоховать и таки сделать это, но когда это время наступало, то появлялось другое дело, и тогда я все снова откладывал на потом. И так, увы, это продолжалось
от раза к разу, пока наконец смерть не застигла меня:
моя цель была хороша, но она оставалась недостигнутой, мое желание было правильным, но я не исполнял
его, мой разум был устремлен в верном направлении,
но это не дало никакого результата. И все потому, что я
постоянно откладывал и никогда не осуществлял то, что
намеревался. И потому не откладывайте этого, как делал
я, но прежде всего остального обезопасьте себя в том, что
должно быть важнейшим и главным. Ни строительство
колледжей, ни чтение проповедей, ни раздача милостыни, ни дела в каком-нибудь другом роде не помогут
вам без этого. Поэтому в первую очередь и прежде всего
готовьтесь к этому, не откладывайте ни за что, ведь иначе вы попадетесь, как теперь я. Я читал обо многих, я слышал обо многих, я знал многих, кто так же обманулся, как
теперь я. Да ведь и я думал и говорил, и был уверен, что
обеспечу себе безопасность и не буду застигнут врасплох
103
внезапным приходом смерти. И все-таки теперь я захвачен и взят спящим, неподготовленным, и это случилось,
когда я меньше всего предполагал ее приход, и, более
того, когда я считал себя в расцвете сил и когда у меня
было больше всего работы, прямо посреди моих занятий.
Поэтому не откладывайте дольше и не возлагайте слишком больших надежд на друзей: надейтесь на самих себя,
пока у вас есть время и свобода, и потрудитесь для самих
себя теперь, пока есть возможность.
Я хотел бы посоветовать вам делать то, что я, милостью моего Господа Бога, хотел бы осуществить, если
бы Ему угодно было послать мне более долгую жизнь.
Представьте себе, что вы умерли, и подумайте, что ваши
души в тюрьме Чистилища, и что там они должны пребывать, пока Искупление их не завершится полностью,
или благодаря долгим страданиям, которые они сами
будут переносить там, или оттого что здесь, на земле,
кто-нибудь из ваших близких друзей будет заступаться за вас. Будьте же сами друзьями самим себе, заступайтесь сами за ваши собственные души, при помощи ли
молитв, или милостыни, добрых дел или какого-нибудь
другого способа приносить покаяние. Если вы не будете
упорно и искренне совершать это для своих собственных душ, то не ждите, что другой сделает это для вас.
Кроме того, когда вы сделаете это сами, то это будет для
вас полезнее в тысячу раз, чем если кто-то другой. Если вы
последуете этому совету и будете так поступать, то вы обретете милость и благодать, а если нет, то вы конечно пожалеете о своем безумии, но слишком поздно.
Пер. А. Касаткиной
М.А. Монин
«Я весел... Вдруг: виденье гробовое...»
ПУШКИНСКИЙ «ГРОБОВЩИК»
И ПРОБЛЕМА КУЛЬТУРНОЙ ТРАДИЦИИ
К произведениям, входящим в золотой фонд литературы, относиться иначе, чем рассудочно, считается нарушением «культурных приличий». Такие произведения
требуется знать достаточно твердо и достаточно давно,
чтобы полностью исключить эмоциональный аспект,
только с учетом которого литература, собственно, и становится литературой. При этом те же самые приличия
требуют постоянных усилий, направленных на раскрытие в тексте все новых глубин и смыслов. Все это относится и к пушкинским «Повестям Белкина», и в частности
к «Гробовщику», наивное знакомство с которым невозможно, и всякое прочтение поневоле становится герменевтическим. Итак, давно войдя в историческую литературную традицию, «Гробовщик», это первое законченное
произведение Пушкина в прозе, по-прежнему осмысливается как произведение подчеркнуто нетрадиционное,
что прямо-таки бросается в глаза, особенно если обратить внимание на его внутреннее построение (может
быть, это свойство любого произведения, вошедшего в
историческую литературную традицию, быть мотивировано необычным). «Гробовщик» как будто оборван. В нем
не только «ничего не происходит» – ничего не происходит, например, и в «Пире во время чумы», но в «Гробовщике» нет развития какой-либо идеи, мысли, все кажется случайным, почти хаотичным. Весь рассказ выглядит
как безыскусственная стенограмма реальности, запись
одних суток из жизни московского гробовщика Адриана
Прохорова. В работах, посвященных пушкинской прозе,
немало говорилось о связях «Гробовщика» с различными
литературными школами и авторами (например, о на-
105
прашивающемся сравнении повести с рассказами Погорельского и Одоевского, с романами В. Скотта, Гофмана
и Ирвинга). Такого рода связи обнаружить нетрудно, поскольку мотив встречи с мертвыми – один из древнейших в литературе (он, собственно, даже долитературен,
принадлежа к одному из наиболее распространенных
фольклорных сюжетов), но значимость этого события
у Пушкина такова, что, скорее, противопоставляет Гробовщика традиции, чем вписывает в нее. Таинственность
темы вкупе с незначительностью описанного в нем происшествия наводит на мысль о пародийном характере «Гробовщика», который по отношению к поэтике
готического романа должен занять то же место, которое
занимает «История села Горюхина» (приписанная Пушкиным тому же Белкину) к «Истории государства российского» Н. Карамзина
1
.Действительно, в «Горюхине»
есть элемент несоответствия формы и содержания, когда
Белкин, подражая, видимо, «большим» историкам, применяет их возвышенную риторику к описанию собственного имения, населенного шестьюдесятью тремя душами. Но даже неоконченное «Горюхино» нельзя целиком отнести к жанру пародии, принимая во внимание
социально-критический аспект повествования (приезд
нового управляющего и пр.). Тем более далек от жанра литературной пародии «Гробовщик», ведь пародия должна
быть узнаваема не только содержательно, но и стилистически, быть «сниженным» соответствием своему литературному прототипу. Для пародии «Гробовщик» слишком
непритязателен. Впрочем, «Горюхино» написано Белкиным после Повестей, когда он, по его собственным словам, уже «мало-помалу образовал свой слог и приучился
выражаться правильно, приятно и свободно», т. е. довел
его, очевидно, до устраивающего его самого соответствия
его слога существующим литературным стилям.
1
Сторонники пародийного характера «Гробовщика»: Эйхенбаум Б.О.
О поэзии. Л., 1969.; Гиппиус В.В. От Пушкина до Блока. М.; Л., 1966. С. 13–
17; Дебрецени П. Блудная дочь. Анализ художественной прозы Пушкина,
С. 105–111.
106
Таким образом, Белкин «Гробовщика» – это «ранний»
Белкин, который уже решился обратиться к писательскому труду, но сами «писательские приемы» еще или не
освоил, или не решался применить («…быть сочинителем казалось мне так мудрено, так недосягаемо нам, непосвященным…»). Белкин пока только рассказчик, лишь
стремящийся иногда украсить истину рассказа «цветами
собственного воображения», и его рассказы обретают
литературность, когда «литературен» уже исходный материал, т. е. рассказанные Белкину «истории». Среди них
история приказчика должна быть самой непритязательной, самой «некнижной», ввиду того, что приказчик должен быть еще менее образован, чем сам Белкин, литературный багаж которого основывался на письмовнике
Курганова. Действительно, рассказ Белкина-приказчика
старательно выдерживает эту заявленную непритязательность, что заметно в сравнении «Гробовщика» с довольно близким «Гробовщику» рассказом А. Погорельского «Лафертовская маковница». Например, описание ночи
у Погорельского и Белкина.
«Лафертовская маковница»:
«Бедная Маша собрала последние силы и тихими
шагами удалилась от матери. Тогда был в исходе двенадцатый час; никто с нею не повстречался, и нигде, кроме
старушкина дома, не видно было огня. Казалось, будто
вымерли все жители той части города; мрачная тишина
царствовала повсюду; один только глухой шум от собственных ее шагов отзывался у нее в ушах. Наконец пришла она к домику и трепещущею рукою дотронулась до
калитки... Вдали на колокольне Никиты-мученика ударило двенадцать часов. Звуки колокола в тишине черной ночи дрожащим гулом расстилались по воздуху
и доходили до ее слуха».
«Гробовщик»:
«Ночь была лунная. Гробовщик благополучно дошел
до Никитских ворот. У Вознесенья окликал его знакомец наш Юрко и, узнав Гробовщика, пожелал ему доброй ночи. Было поздно».
107
Описание ночи у Погорельского и Белкина предваряет наступление «страшного и таинственного», но Погорельский как более искушенный автор постепенно
готовит к нему читателя, создавая при помощи известного литературного приема нужную ему эмоциональную атмосферу. Белкин знает рассказ Погорельского
(он упоминает его в своем «Гробовщике») и, подобно
Погорельскому, вводит «ночную тему», считая ее необходимым атрибутом «страшного рассказа», но его «литературная невинность», очевидно, не позволяет ему раскрыть
эту тему должным образом. От этого повествование Белкина сжимается до простого пересказа «случая».
Очевидно, что этот «неумелый» Белкин нужен Пушкину не как копиист литературных стилей, а как автор
слишком наивный для работы с литературной традицией и потому как бы непроизвольно выходящий за ее
пределы. Впоследствии, в своей «Истории села Горюхина», Белкин овладеет стилем, и вот тут-то он станет
инструментом пародии («Летопись сия, приобретенная мною за четверть овса, отличается глубокомыслием
и велеречием необыкновенным» и пр.).
Итак, заявленной непритязательностью своего повествования Белкин выходит из области литературного
(или пока не решается в нее войти). Но в рассказе есть
и явное противопоставление себя самого литературной
традиции:
«Просвещенный читатель ведает, что Шекспир и
Вальтер Скотт оба представили своих гробокопателей
людьми веселыми и шутливыми, дабы сей противоположностью сильнее поразить наше воображение. Из
уважения к истине мы не можем следовать их примеру
и вынуждены признаться, что нрав нашего гробовщика
совершенно соответствовал мрачному его ремеслу».
Эта «мрачность» гробовщика у Пушкина вызвала
самые разные толкования в литературе и, очевидно, сюжетно необходима. Но в этой фразе декларируется, наряду с мрачностью героя, отказ удовлетворить ожидания
«просвещенного читателя»: Пушкин решается придать
108
здесь Белкину известную литературную искушенность,
чтобы тот мог сознательно оттолкнуться от уже написанного на соответствующую тему. Причина та же, что и
в предыдущем примере: Белкин признает здесь, что Шекспир и Вальтер Скотт пошли по более удобному пути:
как литераторы они стремились всеми средствами «поразить наше воображение». Но сам он «из уважения к истине» не желает двигаться по торной дороге литературы
и идет тернистым путем непредвзятого, т. е. нелитературного, повествователя, сам рассказ которого своим
несовершенством свидетельствует об истине. Впрочем,
многие исследователи пушкинского творчества высказывают мнение, что речь идет просто об уловке: остроумие в рассказе сохраняется, но гробовщик здесь – объект
«остроумного описания», а не остро-умный персонаж.
С.Г. Бочаров в своей обширной статье
1
о «Гробовщике»
пишет: «У Шекспира могильщик сам — субъект философского юмора, который содержит в себе его тема; пушкинский гробовщик совсем не остроумен. Но тем более
остроумен рассказ о нем». Что же касается «мрачности»
гробовщика, то она, по мнению ученого, может апеллировать как к классическому единству типа героя и его занятия, так к «эмпирическому правдоподобию» (в смысле
ходячей истины).
Но, может быть, дело здесь еще и в том, что могильщики у Шекспира и Скотта не просто остроумны, они
еще и дерзки, держа себя перед сильными мира сего
независимо и вызывающе, как бы претендуя на привилегию сумасшедших (юродивых) и шутов. Своими шутками, а также поношениями, которым подвергает аристократа могильщик в романе Вальтера Скотта, они
разрушают социальные границы, уравнивая всех, как это
делает сама смерть, выступая, таким образом, ее передовым отрядом в мире живых. Гамлет по поводу разговора
с могильщиком замечает, что «все стали до того остры,
1
Бочаров С.ГН. О смысле Гробовщика: (К проблеме интерпретации
смысла произведения) // Контекст. 1973: Лит.-теорет. исслед. М., 1974.
С. 196–230.
109
что мужик носком задевает пятки придворного и бередит
ему болячки», но его собственные размышления на эту
тему словно продолжают рассуждения гробовщика и сводятся к тому, что смерть, «государыня Гниль», и впрямь
делает всех равными, и гробовщик «бередит болячки»
уже самой своей деятельностью: «У этого черепа был
язык, и он мог петь когда-то; а этот мужик швыряет его
оземь, словно это Каинова челюсть, того, кто совершил
первое убийство!»
У Шекспира и Вальтера Скотта «гробокопатели» занимают относительно небольшое место в повествовании (и в
этом тоже «нетрадиционность» пушкинского «Гробовщика»): появляясь однократно и более не упоминаясь, они
остаются внешне на его периферии; причем в развитии
сюжета эти сцены не участвуют и выглядят, скорее, как некие вставные интермедии в антрактах. Но все же повествовательное место, куда помещают сцену с гробокопателем
Шекспир и Вальтер Скотт, весьма характерно: сцена эта
вставлена накануне трагической развязки и в некотором
смысле ее предваряет. Герои Шекспира и Вальтера Скотта
приходят на кладбище накануне собственной смерти. Поскольку литературное произведение не просто «рассказывает историю», но и представляет собой некую модель
мироустройства, то повторяющиеся повествовательные
мотивы – тем более такие, которые не очень важны для
«рассказа», – обнаруживают свою «онтологическую значимость», как в данном случае – находясь на острие проблематики взаимоотношений жизни и смерти.
Таким образом, нетрадиционность в подаче определенного литературного сюжета может быть основана
на отказе или пересмотре питающих эту литературную
традицию установок. Но сюжетно оформлен этот отказ
может быть как отказ от самой литературности в пользу
некоего (по сути своей неопределенного) «повествовательного реализма». Мотивирован ли этот отказ личными обстоятельствами автора или причины носят более
общий характер, уверенно сказать нельзя. Ясно одно:
что автобиографические черты в этом произведении до-
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]