Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Vivit virtus. Сборник, посвящённый памяти Т.В. Васильевой
.pdf
спецификой, изначально египетская, и, как гласила древняя пословица, «лабиринт можно узнать с птичьего полета»; в широком смысле это минойско-микенский культурный концепт; наконец, в метафорическом смысле это
апория, логически безвыходная ситуация
1
. Далее мы постараемся уточнить, какое же из пониманий лабиринта
важно для Брюсова-поэта.
Сначала Брюсов, как известно, представляет этот материал в виде публичных лекций, и Горький просит их для
журнала «Летопись» (1917). Первая лекция была прочитана в январе 1917 г. в Баку, она была, по словам рецензента
Бакинской газеты, «ошеломляюще интересна», и весной
1917 г. с успехом прошли четыре лекции в Народном университете имени А.Л. Шанявского. Нельзя не привести впечатление Н.И. Вавилова, которое он высказал в частном
письме: «И содержание, и форма на пять… Эгейская культура вся, как живая»
2
. Высоко оценил этот цикл А.И. Белецкий: «Брюсов… дает читателю впечатление несомненной
научной доброкачественности»
3
. Однако ученость и любовь к древности отнюдь не сковывали Брюсова в его художественном восприятии мифологического сюжета.
Рассматривая поэтическую интерпретацию В.Я. Брюсова мифа о Тесее и Ариадне, мы в целом будем опираться на пять стихотворений, непосредственно связанных
именно с этими образами
4
. Анализируемые стихотворения четко распределяются хронологически: ранние принадлежат 1894, 1902 и 1904 гг., вторую группу составляют
стихи 1917–1918 гг. Образный строй всех пяти стихотворений держится на фигуре Тесея, Ариадна же везде представлена только через его рассказ. Для всех рассматриваемых лирических миниатюр главной оказывается тема
1
Labyrinth \\ Brill*s New Pauly.Encyclopedia of the Ancient World.
Leiden-Boston, vol. 7.P.139 -142.
2
Резник С. Николай Вавилов. ЖЗЛ. М.1968. С.95.
3
Белецкий А. Брюсов, как ученый // Фронт науки и техники.
1934.№12.С.94,95.\\ Ашукин Н,Щербаков Р. Брюсов. ЖЗЛ. М. 2006. С.526.
4
Здесь не рассматриваются стихи Брюсова, где фигурируют другие
персонажи, связанные с критской темой: «Пасифая», «Дедал» и др.
61
воспоминаний Тесея о своем прошлом, о встрече и разлуке с Ариадной и раскаяния в том, что он предал ее. Примечательно, что почти нигде (кроме «Тесей Ариадне», 1904)
не говорится о наиболее существенной для эллинского
мирообъяснения причине: о божественной предестинации, о том, что разлучение героев было предопределено.
Игнорирование «наивного» мотива предестинации, вероятнее всего, продиктовано взглядами поэта-модерниста,
даже если он и проникновенный знаток древней эпохи и
предельно точен при описании ее во всех деталях.
Общим для всех пяти стихотворений является ностальгическое настроение героя, и их объединяет не
только тема и поэтические фигуры, но и сходная тональность, монологичность, поэтика горестного повествования. Однако, отмечая общие черты этих стихов, нельзя не
видеть и своеобразия каждого. Сначала хотелось бы кратко рассмотреть вещи более позднего периода, т. е. относящиеся к 1917–1918 гг.: это цикл «Ариадна» из двух стихотворений, одно из которых имеет подзаголовок «Жалоба
Фессея» 1917), второе же названо «Ариадна» (1918).
Первое, «Жалоба…», представляет собой обращение Тесея к Ариадне через много лет с воспоминаниями о событиях, их связавших и разлучивших. В интонацию перечисления всех событий мифа Брюсов вводит сменяющие
друг друга восклицательные и вопросительные строфы,
начиная с призыва « Ариадна! Ариадна!» и переходя к целой цепочке вопросов «Где ты? С кем ты?». В целом такой
прием создает здесь прочувствованный тон и передает
тревогу Тесея, чего нельзя отметить во всех стихах. Здесь
главной стала тема предательства, которое совершил
Тесей, «бросив Ариадну В бездне беспощадной моря», что
он сам и признает: / «предал – плата за услуги! Обманул
твой мирный сон». В стихотворении есть моменты, которые можно расценить как несколько странные, можно
сказать, нелогичные, что видно уже из лексического ряда.
Такое впечатление оставляет, к примеру, весьма деловое
слово «услуги», не вполне органичное по смыслу и стилю,
если речь идет о чудесном спасении жизни.
62
Затем следует череда тоже достаточно надуманных вопросов, которые задает Тесей Ариадне о ее судьбе, словно
забыв все, что ему самому, как герою этой истории, прекрасно известно. Например: «Стала ль ты добычей зверя
иль змеей уязвлена?.. Или, – горькая удача! – Принял бог
лесной тебя? Ах! Ждала ль тебя могила?..» Тесей знает волю
богов: Ариадна должна стать женой бога Диониса, и с ней
не может случиться ничего иного, как только свадьба с
ним, приобщение к сонму богов и получение в дар от них
венца (созвездие Северной Короны). Такие привнесения
можно истолковать как стремление поэта за счет подобных «фантазийных» новаций нюансировать психологическое состояние героя своей лирики, пусть даже его
характер восходит к мифу и, вследствие этого, непсихологичен по определению. Однако герой страдает, осознает свою вину, сожалеет о потере возлюбленной (но,
повторимся, ничего не объясняет божественной волей),
и спустя годы «Готов отдать Афины, эту власть за твой единый поцелуй иль нежный взгляд!».
Одновременно, если все-таки опираться на сюжетику
и характерологию мифа, а этого не избежать, нельзя не
отметить столь же непонятное искажение в словах Тесея о своей жене Федре: «Я с подругой нелюбимой дни
влачу». Согласно известному сюжету, начиная хотя бы с
Еврипида, Федра (сестра Ариадны) была любима Тесеем.
Он женился на ней по любви, согласно одной из версий,
убив амазонку Ипполиту, мать его сына Ипполита (другая
версия связывает это с Антиопой). Наконец, обращаясь к
собственно античному художественному истолкованию,
вспомним, что в финале, в коммосе трагедии Еврипида
«Ипполит», Тесей после смерти Федры в отчаянии говорит о своей любви к ней: «О лучшая в ярких лучах, О лучшая в лунном мерцанье», и царь Афин после смерти жены
сам готов сойти в могилу и – «Без солнца лежать, потому
что ты больше меня не обнимешь».(пер. И. Анненского).
Возникает вопрос: зачем столь тонкий, ученый и знающий все детали древнего сюжета и предсюжета поэт вводит новации, явно не входящие в фабулу и, так сказать,
63
придумывает лишнее, хотя и известно, что Брюсов часто
обращался с мифом именно так: брал основное и привносил то, что ему казалось нужным. Остается предположить, что поэту тесно в мифологической наррации. С одной стороны, Брюсов глубоко прав, призывая не искать
в собственном сюжете мифа психологическую сторону,
но анализ его стихов показывает, что для современного
поэта следовать этому тезису практически невозможно,
и к тому же, вспомним уточнение поэта: именно греческому мифологическому сознанию присущ психологизм.
В своем поэтическом видении Брюсов точен в деталях,
но не стремится буквалистски следовать мифу, и когда он
превращает персонажей мифа в поэтические образы, он
показывает их общечеловеческую сущность. Словно пользуясь поводом, он прибавляет и к событийной канве, и к
страстям древних героев такие факты и душевные движения, которые возможны в жизни каждого человека, – ошибки молодости, их осмысление в зрелые годы, раскаяние.
Во втором стихотворении этого цикла «Ариадна» вновь
дано повествование о тех же самых событиях, но на этот
раз переданных как сон Тесея. Афинский царь «скорбно
мрачен», видит во сне свою молодость, свою царевну и,
как лейтмотив, следует постоянная, мучительная для героя сцена, преследующая его во всех стихах. В этом случае она утяжелена через прием навязчивого сновидения:
«А над ней, прекрасен, светел – свежий хмель меж кудрей – юный Дионис». То же самое и ранее (1904): «А над
спящей Ариадной…. Бог в короне виноградной клонит
страстные уста». Вероятно, нет необходимости говорить,
что Брюсов абсолютно точно вводит во всех деталях
атрибуты божества – фавны, нимфы, виноград, тирс, тигриные шкуры, хмель, виноделы и пр.
Однако, следуя своему художественному замыслу, поэт
не ставит точку там, где закончились события мифа. «Бог
с девой слит. Полна / Ночь их славой. Горькое возмездье
Пьет Фессей во сне, и молит сна!» В последних словах
дано некое резюме и даже обновление старинного сюжета: герой «молит сна» забвения и не получает его. Здесь
64
ощущается нагнетание эмоций, драматичности на фоне
развития темы, которая стала у Брюсова основной: темы
горестного понимания ошибок молодости и ощущения
неполноты последующей жизни. Подобный психологический акцент позволяет дать, видимо, важную для поэта
иллюстрацию, отнесенную уже не столько к мифологическому персонажу, сколько к человеку вообще. Если картина и выходит за рамки архаики, то, возможно, она, архаика, и была выбрана поэтом ради такого расширения.
Однако первое поэтическое преломление истории
о Тесее и Ариадне мы находим в стихотворении 1894 г.
«У друга на груди забылася она / В каюте, убранной коврами и цветами». Здесь дано описание известного эпизода:
остров Наксос, тишина, покинутая Ариадна, завершается
же этот ряд уже знакомым для нас и визуально акцентированным изображением Диониса: «юный бог…. он, очарованный, стоит над Ариадной». Зарисовка «Дионис, склоненный над Ариадной», ставшая, как это было отмечено
выше, лейтмотивом для брюсовских стихов об этом мифе,
навязчивым и мучительным для Тесея, здесь дана в первый
раз. Достоверно передавая античный колорит, молодой,
двадцатилетний, поэт смело сочетает его в этой ранней
миниатюре с «коврами и цветами в каюте» (греческая
триера микенского периода аккуратно заменена комфортабельным кораблем), т. е. с любимыми атрибутами belle
epoque, когда эти строки и были написаны. Возможно,
Брюсов как художник оказывается прав в том, что не боится сближения своего и древнего времени. Такой взгляд
поэта вызывает ассоциации с живописью того времени,
с ощущением античности в театрализованных полотнах
Генриха Семирадского, в знаменитых греческих сюжетах
Валентина Серова
1
который, по известному признанию
Брюсова, «…безошибочно видел тайную правду мира», и
античный мир получил у него проникновенное видение.
1
Семирадский: «Фрина на празднике Посейдона в Элевзине», 1889,
«Праздник Вакха», 1890, «Суд Париса», 1892 («Давно я мечтал о сюжете из жизни греков, дающем возможность вложить как можно больше
классической красоты… Солнце, море… женская красота»). Серов: «Похищение Европы», «Одиссей и Навзикая», 1910.
65
Лирический герой стихотворения «Нить Ариадны»
(1902)
1
Тесей вспоминает свою юношескую дерзость (на
счету этого героя «Посейдонова круга», сына Посейдона
и, следовательно, особо смелого, «конфликтного», в разных мифах имело место много подвигов - «дерзостей»),
и самой главной из них оказывается отнюдь не то, что
он, к примеру, участвовал в похищении Елены или пытался похитить Персефону и, наконец, убил Минотавра,
а «Вступил, я, дерзкий, в лабиринт». Он живо помнит бег
по странным чертогам, радость, что «жар полдневный в
подземной тьме могу избыть» (вот перед нами сиеста из
глубины веков!). Вдруг нить кончилась, и герой остается
«один в беззвучном зале… / В бездонном мраке нет дорог».
И главное: «Мстит лабиринт! святые тайны не выдает
пришельцам он».
У Брюсова лабиринт, несомненно, приобретает смысл
художественного образа, не только важного для разрешения коллизии, но и вполне самостоятельного. В известной строфе «В лабиринте аллей… Я тоскую о ней, /
Я блуждаю, печален» (1896) мотивом лабиринта поддерживается настроение тоски и неопределенности.
Брюсовское поэтическое понимание лабиринта можно сблизить с «апорией» и расценить восприятие его как
сакрального, загадочного и безвыходного места. Выход
из него сопряжен с чудом, и таким чудом стала любовь
Ариадны. Выделяя и усиливая поэтическую роль лабиринта, Брюсов, не вторгаясь в нарративную часть мифа,
как в случае с Федрой, достигает небольшой, но существенной перестановки интерпретирующих его акцентов, уже ставших привычными и более всего связанными
с фигурами Тесея, Ариадны, Миноса.
В стихотворении «Тезей Ариадне» (1904)
2
поэт вновь
отдает основное место и слово Тесею, для которого ока-
1
Впервые опубликовано в журнале «Беседа» (1905), потом в сб. «Сте-
фанос» (1906), как все стихи 1903–05 гг.
2
Вышло в журнале «Беседа» в 1905г., в рукописи зачеркнуто первое
название «Ариадна». «Вот почему автор, – пишет Брюсов о своей трактовке, – считает себя вправе представить Фессея мучимым неотступными воспоминаниями об Ариадне». (Брюсов В.Я. Собр. соч.: В 7 т., 1973–
1975. Т. 3, 1975. С. 553.
66
зывается важным осознание – «Твоею нитью путеводною
я кознь Дедала превозмог». И в этом случае, опять, пусть
косвенно, «по умолчанию», возникает не только Ариадна,
но и, через его создателя, образ лабиринта.
В художественном мире стихов Брюсова Тесей предстает как зрелый человек, проживший жизнь и осознавший все происшедшее с ним. Свой самый тяжелый поступок он все-таки предпочитает объяснить (здесь – впервые) высшей волей: «Нам всем судило Неизбежное, Как
высший долг – быть палачом» – такова его весьма тяжелая
оценка поступка с Ариадной. Герой если и не анализирует, то перечисляет события своей жизни, говорит о своей
страсти к Ариадне и о своем отказе от этой страсти: «Довольно страсть путями правила, / Я в дар богам несу ее»,
и вывод: «Нам, как маяк, давно поставила Афина строгая –
копье!» Так поэт выражает решение Тесея: им был выбран
героический путь. Сам Брюсов полагал, что поступок на
Наксосе был только первой, порывистой, реакцией юного
героя, иными словами, поэт опять вникает в «психологический момент» и видит не только характер и темперамент Тесея, но и их динамику.
Поэт высказывается вместо своего героя. «Но страсть
оказывается сильнее, чем все доводы рассудка, – пишет
Брюсов в уже указанных примечаниях. – Копье Афины
преклоняется перед поясом Афродиты».
1
Однако из всей
ткани этого и других стихотворений ощутима как раз победа Афины. Афродита же не снискала почтения в истории на Наксосе, в истории с ее жрицей и любимицей Ариадной, и Тесей был наказан несчастьями в любви именно
за непочтение к богине. А может быть, «копье Афины»
вообще ближе брюсовскому герою, как органичный для
него жизненный выбор? Нельзя не заметить, что все воспоминания Тесея, особенно в ранних стихах, ближе к рассуждениям, без отчаяния и аффекта, которые ощущаются
в стихах 1917–1918 гг. Если Тесей ранних стихов выше
всего ценит свою победу на Крите и видит себя героем, то
1
Брюсов В.Я. СС.в 7тт.,т. 3. С. 553.
67
в позднем цикле более сильным, безусловно, оказывается
осознание им своего несчастья – потери Ариадны.
В.Я. Брюсов, оценивший изящество и логичность сюжета о Тесее и Ариадне, возвращался к этому мифу практически на протяжении всего своего творчества: с 1894
по 1920 г. («Пасифая», «Дедал»).
Однако приходится разделить отношение к этому мифу Брюсова-историка и Брюсова-поэта. Наибольшую глубину, увлеченность критской темой, тонкость детализации Брюсов все-таки проявляет в своем историческом
очерке «Учители учителей», когда говорит о критомикенской цивилизации, о минойской культуре, о династии Миносов, о роли Тесея в героизации эпохи, об искусстве геометрического стиля, об орнаментике и символике Крита,
в частности о культе быка. Нельзя не признать правоту
М.Л. Гаспарова, писавшего, что «мифологическую картину
мира Брюсов заменяет научной картиной мира…».
В лирике Брюсов обращает героический строй мифа
в общечеловеческий мир, словно предпочитая оставить
свою ученость в стороне. Изящество и стройность мифа
о Тесее «соблазнили» поэта дать свою «обработку» – понять его как сюжет о несостоявшейся любви, о юношеском предательстве, которое не забывается с годами, и
дать ему возможность говорить об этом как о чем-то отдаленном веками.
Но поэтическая форма, как известно, обладает своей
силой и достоверностью, и она свидетельствует, что речь
идет о чем-то более близком любому человеку и самому
поэту, чем события на Крите в минойскую эпоху. М.Л. Гаспаров в статье «Поэтика Серебряного века пишет, что «…
уход от повседневной действительности толкает модернистов на поиски экзотики»… и что Брюсов ищет экзотики в истории, «из книги в книгу посвящая стихи героям античной истории и мифологии…». На это можно заметить,
что больше всего экзотики Брюсов находит в древней
истории как в науке, в стихах же он не стремится к экзотике (если не сводить ее к аксессуарам), а приближает архаику к человеку любого, и прежде всего своего, времени.
Dmitri Nikulin
New School for Social Research
WRITING VS. SPEAKING: SOCRATES AS THE LAWGIVER
ПИСЬМО ПРОТИВ РЕЧИ: СОКРАТ КАК ЗАКОНОДАТЕЛЬ
АННОТАЦИЯ
В знаменитой концовке «Федра» Платон устами Сократа передает миф об изобретении письма. Цель подобного изобретения – сохранение мысли и слова, их охрана
от забвения и небытия, перевод текучего в разряд устойчивого, становления – в разряд бытия. Но письмо не достигает своей цели: записанные слова ведут себя подобно расписанным статуям, похожим на людей, однако не
способным ответить на вопрос, всегда повторяющим уже
однажды сказанное и потому навеки молчаливым. Написанное, таким образом, предает живую текучую речь и
размышление, логос, в самой попытке его установить.
Навсегда остановившаяся и отложившаяся в знаках
речь означает смерть живой и неожиданной не нами
придуманной речи, оракула. У каждого человека и события – свое время, кайрос, над которым ничто не властно
и которое не может быть упразднено, хотя и может быть
указано с помощью оракула. Через Ликурга оракул дает
закон Спарте, который должен оставаться неписаным
для того, чтобы не потерять силу быть живым законом.
Сократ никогда ничего не пишет, скрываясь за чужими
голосами вымышленного мифа, позволяя логосу, речи
размышлению случиться в подходящий момент и тотчас
же испариться, не оставив следов в виде знаков. Неписаное рамышление-слово продолжает жить в голосе
постоянно возобновляемого совместного мышленияразговора. Отказываясь от записи философских бесед
и размышлений о философии, Сократ уподобляется Ликургу-законодателю: Сократ оставляет нам неписаный за-
69
кон философствования, которым, несмотря на его неизбежную несформулированность, мы продолжаем жить и
пользоваться по сей день.
Plato on orality and writtenness. The oracular. A consideration of orality and writtenness, of the possibility of
presenting that which is thought along with that which is
said and heard in the form of that which is seen, occupies
a major place in Plato’s work. One of Plato’s most famous
and most commented-upon passages occurs at the end of the
Phaedrus, where Socrates and Phaedrus discuss the appropriateness of presenting speeches in the form of writing,
or graphē, i.e., the appropriateness of writing down a fluent and momentarily existing word by drawing it and representing it with lines that are scratched into a sequence of
1
signs.
Plato, however, finds himself in a rather precarious
situation, for he has to discuss orality by means of an oral
speech that is presented—in fact, skillfully constructed—
in a written, “graphical” dialogue. Because of this inevitable
ambiguity, Plato, who intends to show that the written text
is secondary to the oral word or speech, entrusts the orally
presented argument to Socrates, who, in turn, refuses to
appropriate the speech and make it his own, whereby he
further transmits the argument to the oral tradition, akoē,
and to the inheritance of rumor.
The oral is best said as that which is heard. In retelling
the other’s logos, Socrates chooses, as he often does, to
impersonate the other’s voice with a touch of irony. This
time, Socrates impersonates two different voices, i.e., a whole
portion of the dialogue between himself and Phaedrus. But in
so doing, Socrates has, to the largest possible degree, to free
the other’s voice, if not altogether from his own presence,
then at least from any interference on his own part. Speaking
in different voices, Socrates does not speak from or for himself.
In order to become capable of allowing the others to speak
through himself—in order, that is, to become a medium—Soc-
1
Plato, Phaedrus 274b–277a. Cp. Hermias, In Phaedrum 258.8–20.
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]