Vivit virtus. Сборник, посвящённый памяти Т.В. Васильевой

за один день! А насколько больше за целый год! О горе моей ужасной нерадивости, о горе моей гнусной слепо­те, о горе моему полному греха безумию, что я прекрасно знал все это, а реально делать не хотел. О если бы сейчас все люди на свете были здесь, и увидели бы, и осознали, в каком я гибельном положении и как я был настигнут ударом смерти, то я призывал бы их всех поучиться на моем примере, и, пока у них есть возможность и время, привести в порядок свою жизнь и отбросить прочь лень и бездействие, и покаяться в недостойном поведении по отношению к Богу, и оплакать свои проступки, умножить добрые дела и не позволять времени проходить зря. Ведь если будет угодно моему Господу Богу, чтобы я прожил еще сколько-нибудь, то я буду вести себя подругому, чем раньше. Сейчас я хотел бы, чтобы у меня были время и возможность, но мне по справедливости в них отказа­но. Ибо, когда время у меня было, я не хотел использо­вать его во благо. И потому теперь, когда я хотел бы ис­пользовать его во благо, его у меня не будет. И потому вы, у кого есть это драгоценное время, вы, которые можете использовать его по вашему выбору, потратьте его с поль­зой и не будьте так расточительны, чтобы не случилось так, что, когда вы захотите, вам будет отказано, как сейчас мне. Но сейчас я раскаиваюсь, и очень жестоко, в своей ужасной нера-дивости, и скорблю я тем сильнее, что так мало следил за здоровьем и благополучием моей души, а вместо этого обращал внимание на призрачные блага и удовольствия для моего жалкого тела. О ты, тело, кото­рому суждено сгнить, о смрадная падаль, о разлагающие­ся останки, которым я служил, за чьими стремлениями я следовал, чьи вожделения удовлетворял, – теперь ты во­истину являешься тем, что ты есть, в твоем собственном виде. Та ясность твоих глаз, острота слуха, яркость, бла­годаря естественной теплоте, остальных твоих чувств, твоя быстрота и подвижность, твое изящество и красо­та – всему этому в тебе не ты причиной, оно было толь­ко одолжено тебе на время, точно так же, как глиняная стена, которая на время красиво покрашена снаружи в

свежие и приятные цвета и к тому же позолочена, прият­но выглядит некоторое время, если не глядеть глубже ис­кусно сделанной поверхности. Но когда в конце концов исчезает краска и осыпается позолота, то стена является в своем собственном виде. Потому что тогда явственно проступает земля. Так же и мое несчастное тело: в дни юности оно казалось свежим и здоровым, и я был обманут его наружной красотой, мало думая о том, какая гадость под ней скрывается, но теперь она проступает. Теперь, мое бедное тело, твоя красота поблекла, твое изящество ушло, твое здоровье, твоя сила, твоя подвижность – все ушло, все исчезло. Словом, теперь ты вернулось к свое-му собственному землистому цвету: теперь ты черно, холод­но и тяжело, как ком земли. Твое зрение померкло, твой слух притупился, твой язык шлепает во рту, гнилью веет от любой части тебя. Гниль была твоим началом во чре­ве твоей матери, и в будущем у тебя гниль. Любую полу­ченную тобой когда-либо вещь, какой бы драгоценной она ни была, ты обращало в гниль, и ничего никогда не исходило от тебя, кроме гнили, и теперь возвращаешься в гниль ты само, став абсолютно целиком отвратитель­ным и мерзким, при том что раньше ты было приятным на вид, но эта приятность была не чем иным, как словно краска или позолота поверх земляной стены, а внутри она заполнена вонючим и грязным веществом.