Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Vivit virtus. Сборник, посвящённый памяти Т.В. Васильевой
.pdf
ческая удалилась чуть ли не дальше всего. Печальное замечание! А между тем только через искренность могут
иметь истинную внутреннюю ценность все остальные
свойства, поскольку они покоятся на принципах. Некий
созерцательный мизантроп (который не желает зла ни
одному человеку, но склонен полагать, что от человеков
происходит всякое зло) должен был бы угомониться теперь: чего больше достойны они? ненависти или скорее
презрения! Свойства, которые могли бы сделать их достойными первого отношения, суть те, что заставляют их
вредить нарочно. То же свойство, что заслуживает второй оценки, есть не что иное, как склонность, злая сама
по себе, даже если бы она никому и не вредила, — склонность к тому, что никакому намерению не должно служить
средством и что объективно ни для чего не есть благо.
Первое зло есть, вероятно, не что иное, как враждебность
(мягче говоря, отсутствие любви); второе — не что иное,
как лживость (фальшь, способная вредить сама по себе,
независимо от намерений). Для первой наклонности возможна такая связь, когда, применяясь к какому-то намерению, она может оказаться позволительной и даже благой,
например враждебность к тому, кто не раз развязывал
войны. Вторая наклонность связана с употреблением
средства (лжи), которое одно никогда не бывает благом,
ни при каких намерениях, ибо само по себе оно есть зло
и никак не приемлемо. В человеческом свойстве первого
рода заключен порок, с которым добродетель все же позволяет себе ради доброго дела связываться, так сказать,
внешней связью, прегрешая только в средствах, которые
вовсе не при всяком намерении бывают неприемлемыми.
Зло последнего рода есть ничтожество, не достойное и не
позволительное для любого человеческого характера. —
Я задерживаюсь здесь главным образом на глубоко скрытой недобросовестности, когда человек ухитряется извращать даже внутренние свои высказывания перед лицом
собственной совести, чтобы тем менее поражала нас человеческая склонность к наружному обману; это похоже
на то, как если бы каждому было известно, что запущенная
241
в обращение монета фальшива, однако она тем не менее
могла бы прекрасно удерживать свой курс.
В письмах г-на Де Люка, посвященных горным массивам, истории земли и человечества
1
, помнится, я прочел
такой результат его отчасти антропологического путешествия. Филантропически настроенный автор исходит
из предположения об изначальном добронравии нашего рода, подтверждений чему он ищет там, где городская
роскошь не могла иметь пагубного влияния на нравы,
а именно в горах, от Швейцарии до Гарца; и поскольку с
самого же начала собственный опыт заставил пошатнуться его веру в бескорыстие и отзывчивость человеческой
натуры, то в конце концов он приходит к такому выводу:
человек — существо благожелательное и был бы совсем
хорош (неудивительно! ведь эта благожелательность держится на врожденном предрасположении, зиждителем
которого является Бог), если бы не его дурная склонность
к мелкому мошенничеству (чему тоже не стоит удивляться, ибо способность воздержаться от такого мошенничества покоится в характере, который сам человек должен
в себе сформировать)! — Вот результат расследования,
с которым каждый человек, и не предпринимая путешествия в горы, мог встретиться среди своих сограждан,
если не ближе — в своей собственной груди.
1
Люк Ж. А. де. Письма физические и моральные о горах и об истории Земли и человека (Luc J. A. de. Lettres physiques et morales sur les
montagnes et sur l’histoire de la terre et de l’homme, 1778—1780).
Г.С. Кнабе
ГЕГЕЛЬ, ЕВРОПА И РУБЕЖ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ
Среди ранних текстов Гегеля есть один
1
, в котором завязываются нити его дальнейшего творчества. (Насколько можно судить, он не входит в число хрестоматийно
известных и постоянно перечитываемых.) В предлагаемом фрагменте из этой работы проступают основные
темы дальнейшего рассуждения.
«Абсолютная нравственность настолько есть нравственность всех, что нельзя даже утверждать, будто она в
качестве таковой отражается в единичном... поскольку,
если она выражает себя в единичном как таковом, она
есть нечто негативное. Прежде всего, она не может выразить себя в единичном, если не составляет его души; а душу
его она составляет только в той мере, в какой она есть
нечто всеобщее и чистый дух народа. Положительное
по самой своей природе предшествует отрицательному,
или, как говорит Аристотель (Политика. А. I. 1.12. – Г.К.),
“народ по своей природе предшествует отдельному индивидууму; ибо индивидуум, будучи обособленным, есть
нечто несамостоятельное и поэтому он должен, подобно всем другим частям, пребывать в единстве с целым.
Тот же, кто не может быть общественным или настолько
самостоятелен, что ни в чем не нуждается, не составляет
часть народа и поэтому – либо животное, либо бог”
2
.
Диалектика «единичного» и «всех» в их постоянном
соприсутствии и единстве описывается здесь в том виде,
в каком она предстанет в позднейших основных работах
Гегеля, – в виде диалектики понятия. «Она есть простая
1
Гегель Г.В.Ф. О научных способах исследования естественного
права, его месте в практической философии и его отношении к науке о
позитивном праве // Гегель Г.В.Ф. Политические произведения. М., 1978.
Первая публикация – 1802–1803 гг.
2
Там же. С. 251.
243
точка отрицательного соотношения с собой, и внутреннейший источник всякой деятельности, живого и духовного самодвижения»
1
. Следовательно, она есть свойство
и природа, как логически философского свойства бытия,
так и человеческих отношений.
Чистые идеи и история культуры. Анализируемый
фрагмент гегелевского текста касается науки естественного права, рассмотренной философски, т. е., по убеждению Гегеля, «возвысившейся до чистой формы идеи»
2
Апелляция к Аристотелю в этом контексте, а через него
к гражданскому устройству греческого полиса предполагает, таким образом, обнаружение в движении логических категорий и «чистых форм идеи» их соотнесения с
процессами истории и культуры. Подобные соотнесения
у Гегеля встречаются довольно часто, в частности, вся
«Феноменология духа» построена на восприятии реально
исторических процессов сквозь их логико-философские
соответствия.
Античность и Европа. В обращении Гегеля к Аристотелю заложено ограничение культурно-исторического
горизонта Европой и ее культурно-философской традицией, «высокое же мнение о науках индусов и китайцев,
таким образом, ошибочно»
ем себя дома, потому что мы находимся в сфере духа»
3
. «У греков мы сразу чувству-
4
Такого рода «европеизм» высказывается, как видим, и в
прямой форме, и на основе признания исходной роли
мыслителей Античности – Аристотеля в первую очередь – для европейской традиции. Перебирая различные эпохи европейской истории и кратко характеризуя
каждую из них, Гегель показывает, насколько многообразно и неравноценно, но насколько последовательно
и постоянно проявляется антично-аристотелевское на-
.
.
1
Гегель Г.В.Ф. Сочинения: В 14 т. Т. VI. М., 1930–1958. С. 309–310.
2
Гегель Г.В.Ф. О научных способах исследования естественного пра-
ва, его месте в практической философии и его отношении к науке о позитивном праве. С. 186.
3
Гегель Г.В.Ф. Сочинения: В 14 т. Т. X. C. 230.
4
Там же. Т. VIII. C. 211.
244
следие в философии Европы. Неслучайно раздел в «Лекциях по истории философии», посвященный Аристотелю, завершается объемистым экскурсом в теорию
и практику европейских государств Нового времени,
что лишний раз подтверждает единство понятия у Гегеля
в его диалектике в-себе и для-себя бытия, его воплощения в отношениях реальных индивидов и реального
народа, продолжения древнегреческого истока в духовной истории Европы.
Душа, экзистенция и наша современность. Упоминание о «душе» в разбираемом отрывке подлежит объяснению в связи с одной особенностью стилистики Гегеля,
которая выходит далеко за пределы собственно стилистики. Мы имеем в виду периодически встречающиеся в
его текстах слова, которые отмечают ключевые моменты
логического движения понятий, но при этом по своему
исходному смыслу означают состояния, погруженные
в
дорациональную глубину сознания и экзистенциально
в
нем переживаемые. Таковы «ужас»1, «страх»2, «жизнь»3,
«свет и тени»
4
, «боль»5 и подобные. В них живут
ассоциации, лежащие вне определяющей тональности и исходных установок гегелевской философии, и в то же время
ассоциации, метафорически данные и содержательно
присутствующие. Таково, например, одно из определений «понятия», которое есть ключевой для Гегеля термин
логики, но в то же время – метафора «живого существа».
В их двуединстве «понятие, как понятие, раздвоено на абсолютное неравенство самому себе, но как живое существо оно в равной мере для самого себя есть раздвоение
и обладает чувством этого противоречия, каковое чувство есть боль. Боль есть привилегия живых натур»
6
.
1
Там же. Т. IV. С. 316.
2
Там же. С. 353.
3
Там же. Т. VI. С. 220.
4
Там же. Т. V. С. 236.
5
Там же. Т. VI. С. 232.
6
Повторение той же мысли встречается многократно и в
«Феноменологии духа», и в «Науке логики».
245
Этот контрапункт в логике и философии Гегеля в целом не задан. Более того, Гегель постоянно предупреждал
против выхода за пределы понятий в мир страха, ужаса,
боли, короче – непосредственной жизни и ее ощущений.
«То, что уже не может быть выражено в понятиях, больше
не существует»
1
. «Существует более глубокое понимание
истины, когда она уже не является столь родственной
и дружественной чувственности, чтобы чувственный материал мог принять ее в себя и дать ей соответственное
выражение», ибо не таков «дух нашего современного
мира и нашей основанной на разуме культуры»
2
. И тем не
менее. За движением логических категорий в их противоречивой субъективной объективности не может не
угадываться история в ее переживании и индивидуальность в ее экзистенции – в их тональном отклонении, но
и соприсутствии от основного, автором понятийно и сознательно утверждаемого смысла
3
.
Перелом от «риторической» культуры к переживаемой индивидом невыговариваемости его духовного содержания был осознан как универсальный язык и константа времени уже в наши дни, после Второй мировой
войны – от Барта и Эко до Аверинцева и Михайлова.
Эти авторы – и многие другие – в полном соответствии
с фактами истории культуры, философии и искусства связывали этот перелом с рубежом XVIII–XIX вв.
1
Конституция Германии. Редакция 1802 года. См.: Гегель Г.В.Ф.
О научных способах исследования естественного права, его месте
в практической философии и его отношении к науке о позитивном
праве. С. 65.
2
Гегель Г.В.Ф. Эстетика: В 4 т. Т. I. М., 1968. С. 16.
3
Может создаться впечатление, что намеченная здесь коллизия
находит разрешение в эстетике Гегеля и в его критике романтизма.
Такое впечатление было бы неточным. Там речь идет о чистой
субъективности эстетического переживания, которая в воззрениях
и художественной практике романтиков представляется Гегелю
нарушением «высшей научной потребности». Задача же, на его взгляд,
состоит в ином: «Если даже нам представляется, и видимость говорит
за то, что такой-то предмет существует или имеется перед нами, мы
всё же непременно должны его показать или доказать согласно его
необходимости». См.: Гегель Г.В.Ф. Сочинения: В 14 т. Т. XII. С. 25. Момент
мучительной остроты, неотделимой от слов «боль» или «ужас», здесь
полностью исключен.
246
Он ощущался в атмосфере романтической эпохи, нарастал в обостренной чуткости человеческого переживания общественной и нравственной реальности – от
Керкегора до Достоевского и от философии жизни до
Шестова, чтобы стать голосом европейского гуманизма у Габриэля Марселя и/или Эмманюэля Левинаса, их
единочувствующих современников. Это был голос Европы в контрапункте мировой духовности, отзвуки которого еще до обретения им полнозвучия расслышал
Гегель, странно употребляя в своей философской прозе
пронзительно нефилософские слова – «боль», «страх»,
«ужас», «кости трещат».
Единичное, положительное и абсолют. В комментируемом фрагменте 1802–1803 гг. содержится прямая формулировка мысли, которая будет повторяться Гегелем постоянно в связи с Аристотелем и вне ее и составит одну из основ
его философии в целом – «Положительное по самой своей
природе предшествует отрицательному». В диалектике понятия единичность бытия не может быть самодовлеющей
и финальной, «негативной», и принадлежит сознанию,
только перерастая и реализуя себя во всеобщем, ведущем
к абсолюту. Это положение действительно для метафизики, для Аристотеля и греческой мысли в частности, и для
прочтения культурно-исторического процесса в целом.
И неслучайно оно, во всем диапазоне от чистого движения
идеи к конкретности гражданства и государства, к истории
и человеку, так часто и настойчиво повторяется все в том
же разделе об Аристотеле с европейскими и современными обертонами. Только преодоление себя единичностью
во всеобщем, отрицательного в положительном, открывает
и завершает движение к а бсолютному.
Приведем хотя бы две выписки, подтверждающие
сказанное.
«Спекулятивность его (Аристотеля. – Г.К.) воззрений состоит в том, что согласно ему разум есть вообще подлинная
целостность, и мышление есть поистине та деятельность,
которая есть для-себя-бытие и в-себе-и-для-себя-бытие,
т. е. оно представляет собой мышление мышления, кото-
247
рое, таким образом, определено абстрактно, но составляет природу абсолютного духа, взятого сам по себе»
1
.
«Ни одна страна не была так богата, как Греция, столь
многообразными государственными устройствами и
столь частыми сменами их в одном и том же государстве.
Но вместе с тем ей не было знакомо абстрактное право
наших современных государств, изолирующее отдельного человека, дающее ему как таковому полную свободу действия и все связывающее всех, как невидимый дух,
так что ни в одном человеке нет ни сознания целого, ни
деятельности для целого, а только каждый признается
личностью и каждый заботится только о защите своей
отдельной личности, и все же выходит, что он действует
для пользы целого, сам не зная, как он это делает. <...>Только свободные народы обладают сознанием целого и действуют в интересах целого»
2
.
Таким образом, единица и целое раздвоены в понятии,
но реализуют свое единство в культурно-исторической,
человеческой, реальности. Полем осуществления подобного раздвоения и единства является Европа в ее истории, философии и духовности и в этом смысле уникальности. По Гегелю, в противоречии с исходной и прямо
выраженной тональностью его философии, она несет
в себе обозначения состояний, насыщаемых экзистенциальным смыслом, который ощущается автором, но реализуется полностью в последующей истории Европы вплоть
до второй половины ХХ в.
Положительное как снятие противоречий в преодолении их отрицательности несет в себе сознание целого
в его движении к абсолюту.
В пределах истории философии как науки каждое из
этих положений может стать предметом самостоятельного анализа. В общем же движении истории и культуры
они образуют единую систему, предстающую как целое
в ее соотношении с другими целостными системами по-
1
Гегель Г.В.Ф. Сочинения: В 14 т. Т. X. C. 296.
2
Там же. C. 304.
248
добного рода. Конкретно речь идет о двух таких системах – гегелевской философии в ее представленных выше
гранях и культурно-историческом феномене Европы –
и об их соотношении в свете общественных процессов
второй половины ХХ и начала XXI в.
ЕВРОПА
Европа как культурно-историческое целое – после осознаия ее в виде целостности, начиная с XVIII в. и до того,
в виде смутного духовно переживаемого единства, – характеризуется определенным набором констант. С одной
стороны, они ключевые для культурно-исторического
бытия Европы, с другой – наиболее показательны для отражения этого бытия в философии Гегеля:
– Ощущение своего происхождения от античного
Рима, в более широком духовно-философском смысле –
от Античности в целом. Унаследованное от Древнего Рима восприятие смысла своего исторического бытия как
экспансии, а следовательно, как распространения норм
общественной жизни за исходные пределы.
– Вырастающее из этого ощущения и коррелирующее
с ним сознание постоянства и нормативности европейской цивилизации, другими словами, присущей ей роли
канона. Диалектика исторического движения оправдалась
здесь как соединение сохранения и развития, консервативной преданности исходным основам и неуклонного
обновления.
– Индивидуализм как ответственность человека за свое
положение и преуспеяние, за собственную готовность
к их посильному осуществлению. Осложненность такого
индивидуализма формализованной – чаще не до конца
формализованной – принадлежностью к группе и ответственностью перед ней. Каково пусть схематическое, но
конкретное содержание этих констант?
Антично-римское происхождение. Обильные материальные следы римской цивилизации, сохранившиеся на территории Западной Европы, создают ощущение
249
принадлежности к непрерывно длящейся здесь истории, начавшейся в Древнем Риме. К числу таких следов
относятся: дороги – в ряде случаев вместе с римскими
мильными камнями, – сохранившиеся и используемые
до сих пор; развалины театров и амфитеатров – от самых
грандиозных, вроде римского Колизея (по одним подсчетам, на 50, а по другим – на 80 тысяч зрителей), до самых миниатюрных, как малая арена в Париже; акведуки
римских водопроводов, и ныне возвышающиеся в итальянской Кампании, в испанской Сеговии, в Передней
Азии, особенно впечатляет так называемый Пон-дю-Гар
в Южной Франции; термы (римские бани) – на территории бывшей Римской империи их более 300; триумфальные арки, стоящие во многих городах римского мира
1
.
Беглая прогулка по европейским странам поможет
облечь только что сказанное в реальный пейзаж и зримый камень. Начнем с севера, где на границе Шотландии и собственно Англии без малого 2000 лет возвышается Адрианов вал – оборонительная стена, названная
по имени Адриана – римского императора (117–138 гг.).
Дальше расстилается английская равнина, на которой
множество городов носят имена, кончающиеся суффиксом «честер»: Манчестер, Кольчестер, Чичестер, Рочестер, Винчестер и другие. Суффикс этот, как известно,
представляет собой видоизмененное латинское слово
castra – «воинский лагерь» и прибавлялся к названию
населенного пункта, возле которого в то или иное время располагался лагерь одного или нескольких римских
легионов. Возле города Чичестер участок стены такого
лагеря (как и участки Адрианова вала) сохранился до
наших дней.
Теперь пересечем Ла-Манш, слегка забирая влево,
войдем в устье Рейна и двинемся по его основному руслу че
рез земли римских провинций Белгики и Нижней
Германии. На отрезке в 150 километров расположились
13 современных немецких городов: пять выросли из
1
См.: Поплавский В.С. Культура триумфа и триумфальные арки
Древнего Рима. М., 2000.
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]