Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Vivit virtus. Сборник, посвящённый памяти Т.В. Васильевой

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
мента времени – прошлое, настоящее и будущее, – но и выводит художественную реальность созданного обра­за в реальность зрителя (через фигуры донаторов).
Достижения Мазаччо и других живописцев первой трети XV века, успехи новой архитектуры (Брунеллески) и пластики (Донателло, Гиберти, Якопо делла Кверча) стали основанием для теоретических обобщений Аль­берти. Середина и вторая половина столетия отмече­ны деятельностью наиболее крупных представителей раннеренессансной итальянской живописи, на основе которой осуществляется синтез искусств методом моде­лирования, при котором претворяется архитектониче­скими средствами в образ-модель мира, микрокосм, не только реальный видимый мир в его разнообразии и одновременно идеальном совершенстве и, стало быть, завершенности, полной оформленности, но и самый процесс формирования, процесс творчества. У каждо­го из этих живописцев образ-модель приобретает ин­дивидуальный отпечаток в связи с особым вниманием и интересом автора к какому-либо из компонентов синте­за: Мантенья – мастер архитектурно артикулированной перспективы, приобретающей у него не только изобра­зительную, но и выразительную, экспрессивную функ­цию. Кастаньо ставит главный акцент на пластике особо концентрированного, патетического звучания. Пьеро делла Франческа
1
, знаменующий своим искусством фазу раннеренессансной классики, достигает поразительно гармонического сочетания пространственных и пласти­ческих элементов архитектонического образа-модели, создает замечательные образцы архитектуры, выполнен­ной средствами живописи, каких не знала современная ему строительная практика; с помощью абстрагирован­ной стереометрии «правильных тел», сквозь призму ко­торой он воспринимает мир, ему удается героизировать и морально возвысить своих героев, несущих на себе от­печаток патриархальной простоты и цельности. Однако
1
Свидерская М.И. Классическая фаза Раннего Возрождения. Раздел 1.
211
главная сторона его творческого вклада – это новая роль колорита, несравненно более богатого, чем у большин­ства его современников и предшественников (Альберти уделил цвету в живописи незначительное место), и от­крытие выразительных возможностей света, не как одной из составляющих пластической светотени, а как само­стоятельного элемента окружающей среды. Света днев­ного, холодновато-ясного, предвестия пленэра, рождаю­щего легкие, серебристые тени («Приезд царицы Савской к царю Соломону» в цикле фресок «История животво­рящего Креста», 1452–1466, в церкви Сан-Франческо в Ареццо), и света «ночного», сгущенного, яркого, раз­рывающего тьму и создающего смелые, неведомые ра­нее эффекты освещения «контржур» («Сон императора Константина» из того же цикла). Тем самым в синтезе ис­кусств, осуществляемом в пределах картинного образа, активизировались собственно живописные компоненты, и вместе с ними возросла роль оптически иллюзорного начала, способы воплощения которого существенно обо­гатились. Так определилось направление дальнейшего развития, которому принадлежало будущее.
Развитие световой оптики на базе живописи получило мощную поддержку в связи с технологической револю­цией – открытием широчайших возможностей красок на масляном связующем. Несмотря на то что в приме­нении новой техники итальянцы поначалу несколько отставали от нидерландцев, венецианским живописцам (Антонелло да Мессина, Карпаччо, Джованни Беллини), благодаря контактам с северянами и собственным поис­кам, удается добиться замечательных результатов в со­единении света с цветом и материальной структурой предметов, так что оптико-миметические качества ита­льянской живописи Возрождения существенно прибли­жаются к характеристике субстанциальных – то есть су­губо иллюзорных свойств живописи как вида искусства, описанных Гегелем.
Тем не менее эволюционная магистраль в конце XV века проходит не через Венецию – ее выдающаяся
212
историческая роль определится позднее, – а снова че­рез Флоренцию, через творчество Леонардо да Винчи, в искусстве которого овладение архитектонической (перспективно-пластической) оптикой достигает преде­лов совершенства и исчерпывает себя. Оставаясь неиз­менным объективирующим фундаментом картинного изображения, архитектоническая структура уходит в его глубинные слои (наподобие генерал-баса в музыке), пре­одоленная в своей предметно-вещной ограниченности за счет богатства новой оптики, созданной иллюзорными возможностями света как свободной стихии, выступаю­щей атрибутом не предмета (объема, какой была и оста­лась пластическая светотень), а пространства, превра­щающей его в союзе с обширными зонами прозрачных полутеней из геометрической пустоты в подвижную, оду­хотворенную среду. Развившаяся из знаменитого леонар­довского сфумато, светотеневая среда придала произве­дению живописи качественно новый уровень цельности и суверенности, исключающий какое-либо конструктив­но-моделирующее вмешательство. Присутствие творче­ского субъекта проявляется отныне в потрясающем своей поистине героической, сверхчеловеческой интенсивно­стью акте удержания в собственном непосредственном и вместе всеобъемлющем, универсальном видениизрении всей полноты содержательного и формального разно­образия, растворенного в единстве оптически цельной живописной ткани. Методом, адекватным такому видению, становится сверхизощренное, духовно-интеллектуаль­ное зрительное восприятие, квинтэссенция возможно­стей человеческого глаза и ума: напряженно аналитиче­ское и синтезирующее одухотворенное созерцание, так раздражавшее приора монастыря Санта-Мария делле Грацие в Милане, наблюдавшего Леонардо в этом «рабо­чем состоянии» перед незаконченной «Тайной вечерей» (1495–1497). Позиция рецептора теперь характеризуется также не активным соучастием в предметном моделиро­вании (с творчеством), а всего лишь причастностью – тре­бующей тем не менее исключительно трудной духовной
213
работы! – к акту возвышенного созерцания, отраженному в живописном образе.
Вторая фаза исторического существования ренес­сансной картины как синтеза искусств, связанная с пе­риодом Высокого Возрождения, претворяется, таким образом, в форме «живописи-созерцания». Она также не исключает процессуальности, обнаруживающей при­сутствие творческого субъекта, но полагает ее всецело духовно-зрительной, а не деятельной (без прямой демон­страции «формирующего жеста»). Тончайшими модуля­циями света и тени, неотрывными от ренессансной архи­тектонической структуры, создается эффект бесконечно длящейся, полнящейся, всеохватной и завершенной в се­бе одновременности сопребывания всех компонентов образа. Рождается чувство захватывающего погружения в подвижную глубину величаво торжественной, гран­диозной статики – словно проникновения в недра мер­цающего бездонного кристалла пространства-времени (Леонардо да Винчи. «Мадонна в гроте», 1483–1486», Париж, Лувр) – нового образа ренессансного субъектив­но-объективного самоотождествления с миром, духов­но-творческого овладения им и эстетического самоу­тверждения личности-микрокосма.
Леонардо да Винчи, создатель «живописи-созерцания», намного опередил свое время и был достаточно одинок среди других великих представителей ренессансной клас­сики, за исключением Джорджоне, неслучайно считав­шегося «венецианским Леонардо». От мастера из Винчи, всегда окруженного атмосферой тайны и преклонения, не предполагавшего, однако, адекватного понимания, от художника-ученого и ученого-художника, которому еще только предстоит и, возможно, во многом неожиданно для сверхинформированного XXI века воистину стать «че­ловеком на все времена», активным творцом «культурного кода» 800-летней эры – от созданной им формы картины и типа живописи, ставшей искусством преимущественно светотеневой, то есть собственно иллюзорной, оптики – идет прямая линия к творчеству Караваджо, живопись ко-
214
торого уже достаточно традиционно связывается с реа­лизмом XIX века (Курбе), с началом кинематографа и ко­торую Р. Лонги называл «фотограммой».
Если круг вопросов, связанный с трактовкой творче­ства Леонардо и Караваджо, а также характеристикой «живописи-моделирования» и «живописи-созерцания», был отчасти уже разработан мной в предложенном ключе и в настоящем контексте можно ограничиться ссылкой на соответствующие материалы
1
, то третья фаза исто­рической эволюции ренессансной картины как синтеза искусств, которая характеризуется, на мой взгляд, даль­нейшим развертыванием в ней временного момента, по­явлением и развитием театрально-зрелищных черт, еще требует серьезной разработки. Тем не менее уже сейчас очевидно, что источником происходящих изменений выступает развивающийся конфликт внутри структуры художественного образа ренессансной классики, осно­ванного на совпадении, близком тождеству, идеального (=общего, типологического, нормативного) и реального (=индивидуального, субъективного), о чем говорилось выше. Заметное обособление этих сторон, отмечаемое исследователями в зрелом и позднем искусстве Рафаэля, Тициана, Микеланджело, вносит в произведения живо­писи и скульптуры (архитектура в творчестве того же Микеланджело, Виньолы, Палладио тоже не является исключением) момент становления, динамики и вну­треннего напряжения, связанного с процессом трудного размежевания указанных начал. На финальных стадиях противоречие перерастает в конфликт, осознаваемый в формах трагедии («Кающаяся Мария Магдалина», 1565, и «Св. Себастьян» Тициана, около 1570, обе – С.-Петербург,
1
См., в частности: Свидерская М.И. Леонардо на рубеже Ренессанса
и Нового времени. // Мастера классического искусства Запада. М., 1983. С. 26–32; Она же. Живопись эпохи Возрождения как этап в развитии европейской визуальной культуры // Искусствознание 1/00. М., 2000. С. 5–34; Она же: Караваджо. Первый современный художник. Проблем­ный очерк. СПб., 2001; Она же: Моцарт и Сальери: Об одной коллизии в истории культуры // Классическое искусство от древности до XX века / Сб. работ. М., 2007. С. 228–273: анализ образной природы ренессансной классики, творческого вклада Леонардо и его связи с Новым временем.
215
Эрмитаж, его же «Пьета», 1573–1576, в Венецианской академии; «Оплакивания» Микеланджело 1550–60-х го­дов во Флорентийском соборе и миланском Кастелло Сфорцеско), а у поколения учеников великих масте­ров – маньеристов – коллизия приходит к прямому разрыву двух основополагающих аспектов образа, что приводит к разрушению его прежней структуры. Но в отличие от них, в творчестве ренессансных классиков складывается совокупность образных ходов и соответ­ствующих им формальных приемов, благодаря которым удается «удержать» то или иное художественное реше­ние в пределах ренессансной поэтики, основанной на принципе доминирования личности-микрокосма как прямого отождествления идеала и реальности, человека и мира. Примеры такого рода свидетельствуют, что ху­дожественный результат достигается при этом за счет существенного расширения границ видовой специфики пространственных искусств. Так, «Сикстинская Мадон­на» Рафаэля (около 1513–1518; Дрезден, Галерея) с ее раздвигающимся занавесом и фоном-эмпиреем, запол­ненным тающими
в дымке ангельскими ликами (своего рода хором славящих Деву и ее Сына небесных голо­сов) вместо структурно организованного пространства позади фигуры Богоматери, сочетает в себе характер­ные для ренессансного алтарного образа черты объ­ективированной репрезентативности, проявляющейся в монументальной пластике и предметной убедитель­ности изображения (достигающей особой конкрет­ности в фигуре папы Сикста), с эффектом не просто предстояния, но явления, театральным по своей при­роде и вместе с тем оказывающимся в опасной близо­сти от перехода в видение. Гармоническая статика зам­кнутой (завершенной совершенной) пирамидальной композиции – и открытость образа в бесконечность, туда, откуда приходит мощный порыв космического ветра, наполняющий полотнище-«парус» плаща Марии. Статуарно-величественный и вместе с тем деятельный, устремленный характер ее образа – Матери, несущей
216
людям своего Сына, Спасителя и Жертву. Благоговейно­созерцательное, возвышенно-абстрагированное, дис­танцированное восприятие божественного образа, диктуемое общим масштабом произведения и его монументальными композиционными ритмами – и драматическое, жизненное, «актуальное», заключенное в их структуру и своей действенностью разрывающее его одухотворенно сублимированную «ткань». В харак­теристике центральных персонажей идолоподобное величие и героический титанизм (даже в облике Мла­денца) сочетается с неведомой ранее классическому мышлению тончайшей интимной проникновенностью: поразительна женственность облика Марии (пронзи­тельная деталь – босые ноги странницы на краю земли, каждый шаг которых – приближение к трагедии и под­вигу), почти «портретность» ее черт – ощущение свя­зи с конкретной моделью, рождающие в совокупности переживание неслыханной близости субъективному внутреннему миру зрителя. В творчестве Микеланджело уже в раннюю и зрелую пору образы, решенные в клас­сической концепции возвышенного созерцания, ско­рее, единичны
1
, тогда как превалирующей является тема борьбы и отвечающий ей драматически конфликтный тип художественного мышления. Уже в композициях Сикстинского плафона (1508–1512, Рим, Ватикан) раз­виваются зрелищные черты: их порождает образно ак­тивный, сокрушающий своей мощью экспрессивный «выход» пластически насыщенных объемов (фигур про­роков и сивилл), «в борьбе вытесняющих отведенное им собственное живописно-иллюзорное пространство, в реальную пространственную среду зрителя. В послед­нем императивно пробуждаются сценические реакции непосредственного сопереживания и эмоционально­го соучастия. То же можно сказать и о произведениях Тициана после 1540 года, а в искусстве его младших современников Веронезе и Тинторетто театрально-
1
Подробнее об этом см.: Свидерская М.И. Моцарт и Сальери: Об
одной коллизии в истории культуры. С. 249–250.
217
зрелищное начало (в различных модификациях: от патрицианских церемониальных сцен и праздничных коллективных действ до изображения общенародных массовых коллизий и мировых катаклизмов) становит­ся узловым моментом их художественного мышления.
Подводя итоги, остается подтвердить – но, как пред­ставляется, на новом уровне рассмотрения – те положе­ния, которые были выдвинуты мною более двадцати лет назад: о том, что эпохального стиля в его эталонном по­нимании как художественной системы, основанной на преобладании типологического начала (опирающегося на пласты коллективного сознания) над индивидуальным и потому предзаданного каждому отдельному творческо­му акту, в эпоху Возрождения, характеризующуюся высо­кой степенью эмансипации индивидуальноличностного начала, не было.
Однако парадоксальность ренессансной историко­художественной ситуации заключалась в уникальном син­тезе моментов стилевого, «всеобщего», и внестилевого, субъективно-индивидуального твоческого мышления, что обусловливалось беспрецедентной в истории специфи­кой исторического субъекта эпохи, личности микрокос­ма, воплощенного единства индивидуальности и рода на индивидуальной основе. Поэтому возникающие в союзе с оптически-иллюзорным личностным субъективизмом и объективирующие его стилевые (пространственно-пла­стические) структуры, при всей своей типологизирующей эпохальной всеобщности и даже в какой-то степени нор­мативности, не предшествуют как заранее заданные сози­дательному акту ренессансного художника, а предстают каждый раз как результат его индивидуального выбора (ибо оформляют его собственный угол зрения!). Этот вы­бор всегда несет на себе отпечаток авторской личности – Гиберти или Донателло, Мантеньи или Пьеро, Леонардо или Рафаэля и т. д. В свою очередь, заимствованные из архаической стадии господства виртуозного рукоремес­ла архитектонические (предметные, «вещные») средства артикуляции абсолютно нового, небывалого зрительно-
218
иллюзорного (духовно-интеллектуального субъектив­ного видения активно способствуют его становлению, субстанциализации, раскрытию и утверждению его ми­ропретворяющих, созидательных возможностей.
Именно поэтому Ренессанс как синтез Античности и
Средневековья
1
Выразительный пример – один из многих! – подтверждающий это не раз высказывавшееся в настоящей статье положение, содержит, в частности, анализ творчества «отца Возрождения» в архитектуре Филиппо Брунеллески в классическом труде Д.Е. Аркина «Образы ар­хитектуры» (1941), недавно переизданного в: Аркин Д.Е. Образы архи­тектуры и Образы скульптуры. М., 1990. «Арка, покоящаяся на колон­нах, – пишет автор в очерке «Палладио в Виченце», – была у Брунелле­ски тем ясным лейтмотивом всего его творчества, который позволил мастеру-зачинателю перейти от готического понимания пространства к классическому в ренессансном смысле этого слова, то есть с вклю­чением идей готики в основные пространственные решения (курсив мой. – М.С.)… В Воспитательном доме (Оспедале дельи Инноченти, 1419–1444), этой первой яркой зарнице Ренессанса в архитектуре, уже заложена вся пространственная концепция Брунеллески. «Готическое» спрятано внутрь, но спрятано, а не замаскировано, оно дано как бы «в снятом виде». Зато с предельной ясностью выражена новая компо­зиционная идея, идея аркад, образующих промежуточную среду между внешним окружающим пространством и внутренним пространством интерьера» (Указ соч. С. 16). И далее: «…Брунеллески по-эллински про­чел идею готики» (С. 17). Продолжение анализа творчества Брунелле­ски и проводимое Д.Е. Аркиным сопоставление его с художественными принципами Палладио описывает, как нам представляется, именно те две стадии в развитии ренессансного образного мышления, о которых говорится в настоящей работе. У Брунеллески главный инструмент его архитектурной «речи» – арки – «образуют непрерывный и неделимый ряд, в котором в то же время четко очерчен каждый отдельный эле- мент этого ряда, то есть каждая единичная арка (курсив мой. – М.С.) На каждую арку опираются пяты двух смежных арочных сводов, и, сле­довательно, отдельную арку нельзя выделить из всего ряда. Но круглые медальоны, помещенные между архивольтами (излюбленный прием Брунеллески), отмечают в этой слитной мелодии отдельные ее «фра­зы», отдельные элементы композиции». Иначе говоря, Брунеллески мыслит структурно. По мнению Аркина, его отделяет от Палладио «це­лая эпоха». Время Палладио – «первая половина великолепного XVI века – кульминационная пора итальянского Возрождения». Одним из «наиболее завершенных и цельных произведений зрелого Ренес­санса» стала Базилика Палладио в Виченце, начатая в 1549 году и за­вершенная после смерти мастера, последовавшей в 1580 году. Здесь основным мотивом также является арка, но тема Брунеллески услож­нена и переработана: «…арка образуется уже не сводом, опирающимся на колонны, – она вырезана в стене, и колонны, служащие основанием арки, сами представляют продолжение той же стены, не более… Сте­на стала первичным элементом всего построения, она господствует и как плоскость, и как масса». У Брунеллески «собственно стена здания не была его «фасадом»: пространство дома переходило в полуоткры­тую колоннаду, за которой следовало «внешнее» пространство. На­против, «Палладио прежде всего извне отграничивает пространство
1
, телесного и духовного, индивидуального
219
и всеобщего, стилевого и внестилевого, как первооткры­ватель и создатель нескольких исторических формаций зрительно-иллюзорного художественного образа, став­шего основным алгоритмом западноевропейской куль­туры на пространстве восьми столетий, XIV–XXI веков, должен рассматриваться как непосредственно актуаль­ный, живой, творчески стимулирующий общий базис этой культуры, а через нее – и культуры мировой.
Суммируя упомянутые в статье ренессансные средства укоренения и субстанциализации зрительно-иллюзор­ной, индивидуалистической модели художественного восприятия от Джотто до Леонардо и далее («рисунок», «перспектива», «архитектура», «колорит», «люминизм» и т. д.), нетрудно убедиться, что все эти проявления актив­ности формы – формирующего жеста, родственные «сти­левой формуле» эпохального стиля, были выделены в кон­це XVI столетия эстетикой позднего маньеризма как отличительные признаки художественного языка эпо­хи, истолкованные в качестве необходимых компо­нентов идеальной «манеры» идеального художника. Академизм XVII века переводит их в разряд специаль­ных дисциплин, которым необходимо обучать всякого художника-профессионала, и обязательных атрибутов так называемого «большого стиля», составляющего глав­ное достоинство искусства крупного мастера, равно как и отсутствие каковых ставит это достоинство (как в случае с Караваджо) под сомнение.
Таким образом, современники и ближайшие наслед­ники оценивали ренессансное искусство в категори­ях стиля, что подтверждает по крайней мере наличие
дома, и именно внешняя стена оказывается первичным носителем архитектурных качеств здания (курсив мой. – М.С.), первоосновой его архитектурного организма. Решающее значение приобретает по­этому разработка стены, ее массы и ее внешней поверхности. Эстетика Палладио обращена прежде всего в эту сторону, и практически здесь конструируется его формальная система» (Указ соч. С. 15–18). То есть Палладио «вырабатывает» архитектурный облик здания как бы из еди­ной предметно-образной «ткани», при этом особый акцент ставится на внешней поверхности, что говорит о проникновении в зодчество картинно-иллюзорного принципа, адресованного созерцанию, а не конструктивному восприятию-сотворчеству.
220