Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Vivit virtus. Сборник, посвящённый памяти Т.В. Васильевой
.pdf
мента времени – прошлое, настоящее и будущее, – но
и выводит художественную реальность созданного образа в реальность зрителя (через фигуры донаторов).
Достижения Мазаччо и других живописцев первой
трети XV века, успехи новой архитектуры (Брунеллески)
и пластики (Донателло, Гиберти, Якопо делла Кверча)
стали основанием для теоретических обобщений Альберти. Середина и вторая половина столетия отмечены деятельностью наиболее крупных представителей
раннеренессансной итальянской живописи, на основе
которой осуществляется синтез искусств методом моделирования, при котором претворяется архитектоническими средствами в образ-модель мира, микрокосм,
не только реальный видимый мир в его разнообразии
и одновременно идеальном совершенстве и, стало быть,
завершенности, полной оформленности, но и самый
процесс формирования, процесс творчества. У каждого из этих живописцев образ-модель приобретает индивидуальный отпечаток в связи с особым вниманием и
интересом автора к какому-либо из компонентов синтеза: Мантенья – мастер архитектурно артикулированной
перспективы, приобретающей у него не только изобразительную, но и выразительную, экспрессивную функцию. Кастаньо ставит главный акцент на пластике особо
концентрированного, патетического звучания. Пьеро
делла Франческа
1
, знаменующий своим искусством фазу
раннеренессансной классики, достигает поразительно
гармонического сочетания пространственных и пластических элементов архитектонического образа-модели,
создает замечательные образцы архитектуры, выполненной средствами живописи, каких не знала современная
ему строительная практика; с помощью абстрагированной стереометрии «правильных тел», сквозь призму которой он воспринимает мир, ему удается героизировать
и морально возвысить своих героев, несущих на себе отпечаток патриархальной простоты и цельности. Однако
1
Свидерская М.И. Классическая фаза Раннего Возрождения. Раздел 1.
211

главная сторона его творческого вклада – это новая роль
колорита, несравненно более богатого, чем у большинства его современников и предшественников (Альберти
уделил цвету в живописи незначительное место), и открытие выразительных возможностей света, не как одной
из составляющих пластической светотени, а как самостоятельного элемента окружающей среды. Света дневного, холодновато-ясного, предвестия пленэра, рождающего легкие, серебристые тени («Приезд царицы Савской
к царю Соломону» в цикле фресок «История животворящего Креста», 1452–1466, в церкви Сан-Франческо
в Ареццо), и света «ночного», сгущенного, яркого, разрывающего тьму и создающего смелые, неведомые ранее эффекты освещения «контржур» («Сон императора
Константина» из того же цикла). Тем самым в синтезе искусств, осуществляемом в пределах картинного образа,
активизировались собственно живописные компоненты,
и вместе с ними возросла роль оптически иллюзорного
начала, способы воплощения которого существенно обогатились. Так определилось направление дальнейшего
развития, которому принадлежало будущее.
Развитие световой оптики на базе живописи получило
мощную поддержку в связи с технологической революцией – открытием широчайших возможностей красок
на масляном связующем. Несмотря на то что в применении новой техники итальянцы поначалу несколько
отставали от нидерландцев, венецианским живописцам
(Антонелло да Мессина, Карпаччо, Джованни Беллини),
благодаря контактам с северянами и собственным поискам, удается добиться замечательных результатов в соединении света с цветом и материальной структурой
предметов, так что оптико-миметические качества итальянской живописи Возрождения существенно приближаются к характеристике субстанциальных – то есть сугубо иллюзорных свойств живописи как вида искусства,
описанных Гегелем.
Тем не менее эволюционная магистраль в конце
XV века проходит не через Венецию – ее выдающаяся
212

историческая роль определится позднее, – а снова через Флоренцию, через творчество Леонардо да Винчи,
в искусстве которого овладение архитектонической
(перспективно-пластической) оптикой достигает пределов совершенства и исчерпывает себя. Оставаясь неизменным объективирующим фундаментом картинного
изображения, архитектоническая структура уходит в его
глубинные слои (наподобие генерал-баса в музыке), преодоленная в своей предметно-вещной ограниченности за
счет богатства новой оптики, созданной иллюзорными
возможностями света как свободной стихии, выступающей атрибутом не предмета (объема, какой была и осталась пластическая светотень), а пространства, превращающей его в союзе с обширными зонами прозрачных
полутеней из геометрической пустоты в подвижную, одухотворенную среду. Развившаяся из знаменитого леонардовского сфумато, светотеневая среда придала произведению живописи качественно новый уровень цельности
и суверенности, исключающий какое-либо конструктивно-моделирующее вмешательство. Присутствие творческого субъекта проявляется отныне в потрясающем своей
поистине героической, сверхчеловеческой интенсивностью акте удержания в собственном непосредственном
и вместе всеобъемлющем, универсальном видениизрении
всей полноты содержательного и формального разнообразия, растворенного в единстве оптически цельной
живописной ткани. Методом, адекватным такому видению,
становится сверхизощренное, духовно-интеллектуальное зрительное восприятие, квинтэссенция возможностей человеческого глаза и ума: напряженно аналитическое и синтезирующее одухотворенное созерцание, так
раздражавшее приора монастыря Санта-Мария делле
Грацие в Милане, наблюдавшего Леонардо в этом «рабочем состоянии» перед незаконченной «Тайной вечерей»
(1495–1497). Позиция рецептора теперь характеризуется
также не активным соучастием в предметном моделировании (с творчеством), а всего лишь причастностью – требующей тем не менее исключительно трудной духовной
213

работы! – к акту возвышенного созерцания, отраженному
в живописном образе.
Вторая фаза исторического существования ренессансной картины как синтеза искусств, связанная с периодом Высокого Возрождения, претворяется, таким
образом, в форме «живописи-созерцания». Она также не
исключает процессуальности, обнаруживающей присутствие творческого субъекта, но полагает ее всецело
духовно-зрительной, а не деятельной (без прямой демонстрации «формирующего жеста»). Тончайшими модуляциями света и тени, неотрывными от ренессансной архитектонической структуры, создается эффект бесконечно
длящейся, полнящейся, всеохватной и завершенной в себе одновременности сопребывания всех компонентов
образа. Рождается чувство захватывающего погружения
в подвижную глубину величаво торжественной, грандиозной статики – словно проникновения в недра мерцающего бездонного кристалла пространства-времени
(Леонардо да Винчи. «Мадонна в гроте», 1483–1486»,
Париж, Лувр) – нового образа ренессансного субъективно-объективного самоотождествления с миром, духовно-творческого овладения им и эстетического самоутверждения личности-микрокосма.
Леонардо да Винчи, создатель «живописи-созерцания»,
намного опередил свое время и был достаточно одинок
среди других великих представителей ренессансной классики, за исключением Джорджоне, неслучайно считавшегося «венецианским Леонардо». От мастера из Винчи,
всегда окруженного атмосферой тайны и преклонения,
не предполагавшего, однако, адекватного понимания, от
художника-ученого и ученого-художника, которому еще
только предстоит и, возможно, во многом неожиданно
для сверхинформированного XXI века воистину стать «человеком на все времена», активным творцом «культурного
кода» 800-летней эры – от созданной им формы картины
и типа живописи, ставшей искусством преимущественно
светотеневой, то есть собственно иллюзорной, оптики –
идет прямая линия к творчеству Караваджо, живопись ко-
214

торого уже достаточно традиционно связывается с реализмом XIX века (Курбе), с началом кинематографа и которую Р. Лонги называл «фотограммой».
Если круг вопросов, связанный с трактовкой творчества Леонардо и Караваджо, а также характеристикой
«живописи-моделирования» и «живописи-созерцания»,
был отчасти уже разработан мной в предложенном ключе
и в настоящем контексте можно ограничиться ссылкой
на соответствующие материалы
1
, то третья фаза исторической эволюции ренессансной картины как синтеза
искусств, которая характеризуется, на мой взгляд, дальнейшим развертыванием в ней временного момента, появлением и развитием театрально-зрелищных черт, еще
требует серьезной разработки. Тем не менее уже сейчас
очевидно, что источником происходящих изменений
выступает развивающийся конфликт внутри структуры
художественного образа ренессансной классики, основанного на совпадении, близком тождеству, идеального
(=общего, типологического, нормативного) и реального
(=индивидуального, субъективного), о чем говорилось
выше. Заметное обособление этих сторон, отмечаемое
исследователями в зрелом и позднем искусстве Рафаэля,
Тициана, Микеланджело, вносит в произведения живописи и скульптуры (архитектура в творчестве того же
Микеланджело, Виньолы, Палладио тоже не является
исключением) момент становления, динамики и внутреннего напряжения, связанного с процессом трудного
размежевания указанных начал. На финальных стадиях
противоречие перерастает в конфликт, осознаваемый
в формах трагедии («Кающаяся Мария Магдалина», 1565,
и «Св. Себастьян» Тициана, около 1570, обе – С.-Петербург,
1
См., в частности: Свидерская М.И. Леонардо на рубеже Ренессанса
и Нового времени. // Мастера классического искусства Запада. М., 1983.
С. 26–32; Она же. Живопись эпохи Возрождения как этап в развитии
европейской визуальной культуры // Искусствознание 1/00. М., 2000.
С. 5–34; Она же: Караваджо. Первый современный художник. Проблемный очерк. СПб., 2001; Она же: Моцарт и Сальери: Об одной коллизии в
истории культуры // Классическое искусство от древности до XX века /
Сб. работ. М., 2007. С. 228–273: анализ образной природы ренессансной
классики, творческого вклада Леонардо и его связи с Новым временем.
215

Эрмитаж, его же «Пьета», 1573–1576, в Венецианской
академии; «Оплакивания» Микеланджело 1550–60-х годов во Флорентийском соборе и миланском Кастелло
Сфорцеско), а у поколения учеников великих мастеров – маньеристов – коллизия приходит к прямому
разрыву двух основополагающих аспектов образа, что
приводит к разрушению его прежней структуры. Но
в отличие от них, в творчестве ренессансных классиков
складывается совокупность образных ходов и соответствующих им формальных приемов, благодаря которым
удается «удержать» то или иное художественное решение в пределах ренессансной поэтики, основанной на
принципе доминирования личности-микрокосма как
прямого отождествления идеала и реальности, человека
и мира. Примеры такого рода свидетельствуют, что художественный результат достигается при этом за счет
существенного расширения границ видовой специфики
пространственных искусств. Так, «Сикстинская Мадонна» Рафаэля (около 1513–1518; Дрезден, Галерея) с ее
раздвигающимся занавесом и фоном-эмпиреем, заполненным тающими
в дымке ангельскими ликами (своего
рода хором славящих Деву и ее Сына небесных голосов) вместо структурно организованного пространства
позади фигуры Богоматери, сочетает в себе характерные для ренессансного алтарного образа черты объективированной репрезентативности, проявляющейся
в монументальной пластике и предметной убедительности изображения (достигающей особой конкретности в фигуре папы Сикста), с эффектом не просто
предстояния, но явления, театральным по своей природе и вместе с тем оказывающимся в опасной близости от перехода в видение. Гармоническая статика замкнутой (завершенной совершенной) пирамидальной
композиции – и открытость образа в бесконечность,
туда, откуда приходит мощный порыв космического
ветра, наполняющий полотнище-«парус» плаща Марии.
Статуарно-величественный и вместе с тем деятельный,
устремленный характер ее образа – Матери, несущей
216

людям своего Сына, Спасителя и Жертву. Благоговейносозерцательное, возвышенно-абстрагированное, дистанцированное восприятие божественного образа,
диктуемое общим масштабом произведения и его
монументальными композиционными ритмами – и
драматическое, жизненное, «актуальное», заключенное
в их структуру и своей действенностью разрывающее
его одухотворенно сублимированную «ткань». В характеристике центральных персонажей идолоподобное
величие и героический титанизм (даже в облике Младенца) сочетается с неведомой ранее классическому
мышлению тончайшей интимной проникновенностью:
поразительна женственность облика Марии (пронзительная деталь – босые ноги странницы на краю земли,
каждый шаг которых – приближение к трагедии и подвигу), почти «портретность» ее черт – ощущение связи с конкретной моделью, рождающие в совокупности
переживание неслыханной близости субъективному
внутреннему миру зрителя. В творчестве Микеланджело
уже в раннюю и зрелую пору образы, решенные в классической концепции возвышенного созерцания, скорее, единичны
1
, тогда как превалирующей является тема
борьбы и отвечающий ей драматически конфликтный
тип художественного мышления. Уже в композициях
Сикстинского плафона (1508–1512, Рим, Ватикан) развиваются зрелищные черты: их порождает образно активный, сокрушающий своей мощью экспрессивный
«выход» пластически насыщенных объемов (фигур пророков и сивилл), «в борьбе вытесняющих отведенное им
собственное живописно-иллюзорное пространство, в
реальную пространственную среду зрителя. В последнем императивно пробуждаются сценические реакции
непосредственного сопереживания и эмоционального соучастия. То же можно сказать и о произведениях
Тициана после 1540 года, а в искусстве его младших
современников Веронезе и Тинторетто театрально-
1
Подробнее об этом см.: Свидерская М.И. Моцарт и Сальери: Об
одной коллизии в истории культуры. С. 249–250.
217

зрелищное начало (в различных модификациях: от
патрицианских церемониальных сцен и праздничных
коллективных действ до изображения общенародных
массовых коллизий и мировых катаклизмов) становится узловым моментом их художественного мышления.
Подводя итоги, остается подтвердить – но, как представляется, на новом уровне рассмотрения – те положения, которые были выдвинуты мною более двадцати лет
назад: о том, что эпохального стиля в его эталонном понимании как художественной системы, основанной на
преобладании типологического начала (опирающегося
на пласты коллективного сознания) над индивидуальным
и потому предзаданного каждому отдельному творческому акту, в эпоху Возрождения, характеризующуюся высокой степенью эмансипации индивидуальноличностного
начала, не было.
Однако парадоксальность ренессансной историкохудожественной ситуации заключалась в уникальном синтезе моментов стилевого, «всеобщего», и внестилевого,
субъективно-индивидуального твоческого мышления, что
обусловливалось беспрецедентной в истории спецификой исторического субъекта эпохи, личности микрокосма, воплощенного единства индивидуальности и рода на
индивидуальной основе. Поэтому возникающие в союзе с
оптически-иллюзорным личностным субъективизмом и
объективирующие его стилевые (пространственно-пластические) структуры, при всей своей типологизирующей
эпохальной всеобщности и даже в какой-то степени нормативности, не предшествуют как заранее заданные созидательному акту ренессансного художника, а предстают
каждый раз как результат его индивидуального выбора
(ибо оформляют его собственный угол зрения!). Этот выбор всегда несет на себе отпечаток авторской личности –
Гиберти или Донателло, Мантеньи или Пьеро, Леонардо
или Рафаэля и т. д. В свою очередь, заимствованные из
архаической стадии господства виртуозного рукоремесла архитектонические (предметные, «вещные») средства
артикуляции абсолютно нового, небывалого зрительно-
218

иллюзорного (духовно-интеллектуального субъективного видения активно способствуют его становлению,
субстанциализации, раскрытию и утверждению его миропретворяющих, созидательных возможностей.
Именно поэтому Ренессанс как синтез Античности и
Средневековья
1
Выразительный пример – один из многих! – подтверждающий
это не раз высказывавшееся в настоящей статье положение, содержит,
в частности, анализ творчества «отца Возрождения» в архитектуре
Филиппо Брунеллески в классическом труде Д.Е. Аркина «Образы архитектуры» (1941), недавно переизданного в: Аркин Д.Е. Образы архитектуры и Образы скульптуры. М., 1990. «Арка, покоящаяся на колоннах, – пишет автор в очерке «Палладио в Виченце», – была у Брунеллески тем ясным лейтмотивом всего его творчества, который позволил
мастеру-зачинателю перейти от готического понимания пространства
к классическому в ренессансном смысле этого слова, то есть с включением идей готики в основные пространственные решения (курсив
мой. – М.С.)… В Воспитательном доме (Оспедале дельи Инноченти,
1419–1444), этой первой яркой зарнице Ренессанса в архитектуре, уже
заложена вся пространственная концепция Брунеллески. «Готическое»
спрятано внутрь, но спрятано, а не замаскировано, оно дано как бы
«в снятом виде». Зато с предельной ясностью выражена новая композиционная идея, идея аркад, образующих промежуточную среду между
внешним окружающим пространством и внутренним пространством
интерьера» (Указ соч. С. 16). И далее: «…Брунеллески по-эллински прочел идею готики» (С. 17). Продолжение анализа творчества Брунеллески и проводимое Д.Е. Аркиным сопоставление его с художественными
принципами Палладио описывает, как нам представляется, именно те
две стадии в развитии ренессансного образного мышления, о которых
говорится в настоящей работе. У Брунеллески главный инструмент его
архитектурной «речи» – арки – «образуют непрерывный и неделимый
ряд, в котором в то же время четко очерчен каждый отдельный эле-
мент этого ряда, то есть каждая единичная арка (курсив мой. – М.С.)
На каждую арку опираются пяты двух смежных арочных сводов, и, следовательно, отдельную арку нельзя выделить из всего ряда. Но круглые
медальоны, помещенные между архивольтами (излюбленный прием
Брунеллески), отмечают в этой слитной мелодии отдельные ее «фразы», отдельные элементы композиции». Иначе говоря, Брунеллески
мыслит структурно. По мнению Аркина, его отделяет от Палладио «целая эпоха». Время Палладио – «первая половина великолепного XVI
века – кульминационная пора итальянского Возрождения». Одним
из «наиболее завершенных и цельных произведений зрелого Ренессанса» стала Базилика Палладио в Виченце, начатая в 1549 году и завершенная после смерти мастера, последовавшей в 1580 году. Здесь
основным мотивом также является арка, но тема Брунеллески усложнена и переработана: «…арка образуется уже не сводом, опирающимся
на колонны, – она вырезана в стене, и колонны, служащие основанием
арки, сами представляют продолжение той же стены, не более… Стена стала первичным элементом всего построения, она господствует
и как плоскость, и как масса». У Брунеллески «собственно стена здания
не была его «фасадом»: пространство дома переходило в полуоткрытую колоннаду, за которой следовало «внешнее» пространство. Напротив, «Палладио прежде всего извне отграничивает пространство
1
, телесного и духовного, индивидуального
219

и всеобщего, стилевого и внестилевого, как первооткрыватель и создатель нескольких исторических формаций
зрительно-иллюзорного художественного образа, ставшего основным алгоритмом западноевропейской культуры на пространстве восьми столетий, XIV–XXI веков,
должен рассматриваться как непосредственно актуальный, живой, творчески стимулирующий общий базис
этой культуры, а через нее – и культуры мировой.
Суммируя упомянутые в статье ренессансные средства
укоренения и субстанциализации зрительно-иллюзорной, индивидуалистической модели художественного
восприятия от Джотто до Леонардо и далее («рисунок»,
«перспектива», «архитектура», «колорит», «люминизм»
и т. д.), нетрудно убедиться, что все эти проявления активности формы – формирующего жеста, родственные «стилевой формуле» эпохального стиля, были выделены в конце XVI столетия эстетикой позднего маньеризма как
отличительные признаки художественного языка эпохи, истолкованные в качестве необходимых компонентов идеальной «манеры» идеального художника.
Академизм XVII века переводит их в разряд специальных дисциплин, которым необходимо обучать всякого
художника-профессионала, и обязательных атрибутов
так называемого «большого стиля», составляющего главное достоинство искусства крупного мастера, равно как
и отсутствие каковых ставит это достоинство (как в случае
с Караваджо) под сомнение.
Таким образом, современники и ближайшие наследники оценивали ренессансное искусство в категориях стиля, что подтверждает по крайней мере наличие
дома, и именно внешняя стена оказывается первичным носителем
архитектурных качеств здания (курсив мой. – М.С.), первоосновой
его архитектурного организма. Решающее значение приобретает поэтому разработка стены, ее массы и ее внешней поверхности. Эстетика
Палладио обращена прежде всего в эту сторону, и практически здесь
конструируется его формальная система» (Указ соч. С. 15–18). То есть
Палладио «вырабатывает» архитектурный облик здания как бы из единой предметно-образной «ткани», при этом особый акцент ставится
на внешней поверхности, что говорит о проникновении в зодчество
картинно-иллюзорного принципа, адресованного созерцанию, а не
конструктивному восприятию-сотворчеству.
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
