Vivit virtus. Сборник, посвящённый памяти Т.В. Васильевой

римских воинских лагерей (среди них Бонн), два – из ко­лоний римских граждан (среди которых Кельн), шесть – из пограничных крепостей. Кельн упомянут здесь не­случайно. «Центр современного Кельна стоит на фунда­ментах древнего римского города. Сегодняшние улицы следуют римской уличной сети. Стены многих совре­менных домов в кельнском сити содержат включенные элементы римских сооружений»

Но римский город – больше чем город. Именно так понимали свой полис греки и свою гражданскую общи­ну, цивитас, римляне. «Город – это не стены и не кораб­ли; город – это люди»

наконец, огромное значение мнения или признания со­граждан нашло себе в полисе наиболее яркое выражение. Очевидно, гражданин полиса не испытывал того, что мы называем сейчас отчуждением. Он не мыслил категория­ми «я» и «они», его взаимоотношения с общиной уклады­вались в более широкое и объединительное местоимение «мы». Затем – идея демократии. Под этим мы понимаем возникшее в полисе представление о народоправстве, о его принципиальной возможности, о причастности каждого гражданина к управлению, об участии каждого в общественной жизни и деятельности. Наконец, идея ре­спубликанизма. Три основных элемента политической структуры гражданской общины сплавились для последу­ющих поколений в единое представление, в идею респу­блики: выборность, коллегиальность, краткосрочность магистратур. Это и есть та идея, тот принцип, который впоследствии всегда мог быть противопоставлен – и фак­тически противопоставлялся – принципам единовластия, монархии, деспотизма»

жизни как обычному существованию, что находит сви­детельство уже в самом общем принципе средневековой культуры – христианском вероучении. Истины его долж­ны были излагаться почти исключительно по-латыни, т. е. на языке, пастве неизвестном, требовавшем поклонения, а не понимания и становившемся каноном – формуль­ным текстом, вечным и неизменным, поднятым над повседневной жизнью.

Греции, дожило в Европе и до наших дней, составив позна­вательную суть науки и ее отправной духовный смысл.

земного шара. Исторический материал подтверждает этот взгляд – от десятков, если не сотен, тысяч надгробных надписей римлян эпохи империи, внятно обрисовываю­щих личность умершего, до Декларации прав человека и гражданина, до провозглашения в джефферсоновой кон­ституции права каждого на pursuit of happiness – «погоню за счастьем», до принципа свободы личности в рамках закона и международных соглашений о правах человека. Европейская традиция всегда была ориентирована на ин­дивида как на самостоятельный исходный атом истории и культуры.

Принцип, здесь вырисовывающийся, повторяется в главных своих чертах на всем протяжении истории ев­ропейской философии и культуры. Ощущение разлитой в бытии энергии, которая истекает из более широких и первичных его субстанций, чтобы воплотиться в единич­ности «вещи»; единство в энергетическом потенциале такой вещи ее индивидуальности, ее особости и в то же время ее соотнесенности с питающими ее более общими слоями бытия; усмотрение в таком единстве ее сущности, пронизывающей ее индивидуальность и сказывающей­ся в ней; восприятие бытия как плотной и динамической сферы, где, реализуя свой энергетический потенциал, «вещи»-индивиды взаимодействуют и сталкиваются, – все это узнается и в неоплатонизме (особенно у Прокла), и в так называемой корпускулярной философии - от атомиз­ма Декарта до монадологии Лейбница, и в художествен­ном каноне, ориентированном на изображение лично­сти в ее борении – от героев античной трагедии до героев трагедии классицистической. Тот же принцип живет в «Феноменологии духа» Гегеля – в логическом движении сущностных состояний непрестанно меняющегося бы­тия, в восприятии противоречия и движения противоре­чий как имманентной характеристики таких состояний, в лишь внутренне мотивированных непрестанных пере­ходах и самообретениях в-себе-бытия и для-себя-бытия, в императиве «довериться абсолютному различию»